По правой стене праздничного зала были расставлены столы с самоварами, лимонадом, шампанским, фруктами, бутербродами и сластями. По левой – полки с лотерейными призами от пола до потолка. Там были куклы, плюшевые зайцы и медведи, деревянные лошадки и обручи, чайные и столовые сервизы, стаканчики, вазочки, шали, платочки, открыточки и книжки, неописуемое множество милых ненужных мелочей. Я стояла за стеклянным шестигранным барабаном с лотерейными билетами и уже прилично устала, когда ко мне подошел Трухин. Я уже приняла восхищенные слова от Николеньки и Якова Васильевича Кетковича, нашего Космоса. Трое братьев Шурыгиных, Юлин отец и два дяди, поздравили меня с Новым годом и похвалили мой костюм. Мне сделал комплимент сам городской глава Николай Игнатьевич Родзевич. Женщины тоже не скупились на похвалы и спрашивали, где я пошила себе такое шикарное платье. Александра Николаевна Шурыгина пошутила про красный кумач революции, а я ответила, что японцы финансируют российских бунтовщиков. Флер восхищения окутывал меня и придавал мне сил приветливо встречать бесконечный поток пытателей счастья.

Вот и я, наконец, как Джойс. Как Джеймс наш Джойс, написала свою главу списков. Отнюдь не ироничную и не циклопичную. Скорее, главу-елочную гирлянду. Списки неполные - с пропусками (как биение сердца влюбленного, готового бухнуться в обморок) Кусочек: 2 января 1912 года Начался новый 1912-й год и начался он счастливо! Ефимова, вернее, общество вспомоществования неимущим ученицам нашей гимназии, устроило ежегодную благотворительную новогоднюю ёлку, и, как и в прошлом году, арендовало под нее зал в Дворянском собрании. Этот зал просто создан для балов! Лазурь стен заливает глаз счастьем и белые ленты коринфских колонн зовут в свой круг танцевать. Белизна вьется лестницей на галерею и там расплескивается узорами тончайшей лепнины. Там наверху водят хоровод гербы-медальоны уездов нашей губернии. Скопа и ястреб и крылья ангела, парус и дуб и змей, и мои любимые – таинственная серебристая лошадь и райские ветви яблони в перекрестье. Во главе зала – богиня праздника рождественская ель в потолок и на ней среди золотого дождя, конфетти и снежинок, огромных конфет-хлопушек, ниток бус и звезд, среди рубиновых, изумрудных, золотых шаров в ослепительном жаре тысячи свечей ловят твой зачарованный детский взгляд и, глядишь, вот-вот оживут игрушки. Вот туфелька золушки и пастушок, вот чертик со свиньей и балериной собрались в кружок, там барабан сам по себе, а рядом обезьянка, паяц-насмешник и с ним золушка-беглянка, над ними – шар воздушный, под ними – пароход, билеты продаёт ученый кот; у ангела по правое крыло немой рог изобилия, по левое – военный зычный горн, какой из двух пригубит нынче он?; по веткам змейкою бежит железная дорога и ищет свой сбежавший паровоз, а тот, все позабыв, беседует с жар-птицей, их стережет и тужит серый волк и бабочка у волка на носу. Пряники и шоколадные звери, яблоки и конфеты, золотые орехи и розовые баранки – все насельцы детского рая в сборе на щедрой хвое хозяйки бала. На елку было продано больше тысячи билетов, что-то около тысячи трехсот. Взрослых четыреста (женских в два раза больше, чем мужских, ожидаемо) и детских – четыреста с лишним с подарками и почти пятьсот без подарков. Выручка вышла приличная. Вера Иванна поручила мне стоять у лотерейного барабана, чему я была несказанно рада: как увлекательно рассматривать взрослые и детские лица полные азарта, радости, разочарования, злости, надежды. По этому случаю я сшила себе алое кимоно с широким золотым поясом и букетами серо-голубых и бледно-розовых пионов, фейерверками рассыпающих лепестки по рукавам. Шелк привез батюшка из Москвы (Бог весть где и как он его там нашел, прямо как в сказке). У Николеньки в его коллекции carte-postal обнаружилась открытка с двумя японками. По их платьям мне и сшили мое кимоно в овсянниковском ателье. Приходя на примерки, я ни разу не встретила Трухина и нашла в этом какое-то облегчение. Прическу мне сделала Варя, выпрямившая мои вьющиеся волосы с помощью горячей помады и мастерки вылепившая из них японскую головку. "Лиза, да ты настоящая японка!" – воскликнула Ефимова.

Некрасов гениален, а я безграмотна. Такие дела. А начиналось все так. В подростчестве я была либертинкой, называла Великую октябрьскую революцию Октябрьским Переворотом и тем фраппировала нашего беднягу историка. А что? Начиталась "Нового мира", воспоминаний Милюкова и "Доктора Живаго" и вперед. Некрасов тоже попал под раздачу. На подготовительных курсах по литературе я фыркнула при упоминании его имени, на что преподавательница, очень мне симпатичная, резко осекла меня, сказав что-то вроде "как же надоели эти безграмотные отрицатели Некрасова". Кстати говоря, такую же реакцию уже позже вызывали у меня студенты, ставившие под сомнение смысл и ценность "Черного квадрата". После того эпизода я перестала ходить на курсы, а зря. Кажется, меня прогнал прочь мой собственный стыд и внезапная нелюбовь умной преподши. Так вот, перечитывая (или читая заново) "Кому на Руси жить хорошо", я, к своему стыду обнаруживаю, что Некрасов гениально сделал то, что я сама попыталась проделать в одной из частей своего романа. Написать фольклорную поэму, в которой стилизация настолько хорошо выполнена, что незаметна. В этом он похож на похоронных плакальщиц, которые всегда импровизируют. Читаю я главу "Крестьянка" и узнаю: вот свадебная песня, вот похоронный причет, вот поминальный. Размеры мерцают, трехстопный ямб несется галопом, иногда кажется амфибрахием, рифмовка скачет - то распевный дактиль, то вдруг бац мужская рифма - сказал как отрубил. Стих несется и рассыпает на головы огорошенных читателей жемчужины лирических и страшных образов. Вот один из моих любимых. Молитва холодной зимней ночью в пустом поле под звездами. Молиться в ночь морозную Под зимним небом божиим Люблю я с той поры. Беда пристигнет – вспомните И женам посоветуйте; Усердней не помолишься Нигде и никогда. В подростчестве некрасовские стихи казались мне простецкими. Моими кумирами были Блок, Бальмонт и Аненнский (Мандельштам пришел позже). Да и какая бабья доля в подростчестве? Какие "ключи от счастья женского, от нашей вольной волюшки, заброшены, потеряны у бога самого". Вот же они, ключи! На самом видном месте. Как бы не так! А умение видеть за простоватостью сложный замысел и тонкое исполнение тоже оказалось делом наживным.