Пару недель назад сходили на специальный показ «Кроваво-красного» Дарио Ардженто, и с тех пор у меня началась вялотекущая кампания по его пересматриванию. Ужасно интересно смотреть его взрослыми глазами; это кино, которое очень смешно встаёт в контекст с моими недавними размышлениями о вечной социальности американского жанрового кино. В смысле, в фильмах Ардженто никакой социальности нет, это такое герметичное кино идей, искусство об искусстве, в котором герои разыгрывают не только буквальный сюжет первого уровня, но и некоторое взаимодействие важных для европейского искусства идей. Причём это взаимодействие часто разыграно довольно иронично, с весёлыми напрыгиваниями на разные священные институции (иерархичность классического европейского искусства, уходящую корнями в века, психоанализ) и не менее весёлой готовностью напрыгнуть и на собственное искусство тоже. Тот же «Кроваво-красный», к примеру, при внимательном изучении оказался очень смешным размышлением о месте собственного искусства в современной ему иерархии искусств и жанров, и выводы, к которым там Ардженто приходил, были довольно к себе безжалостны — герой, его кино олицетворявший, в итоге погибал от рук занятого своим делом пролетариата, который даже не замечал, что там что-то где-то сзади произошло. Интересно размышлять и о настойчивости мотива основополагающей детской травмы силами членов семи в его сюжетах — так-то он потомственный киношник, так что, возможно, кино для него — это тоже такая травма, событие, столкнувшись с которым уже невозможно быть прежним. Короче, много весёлого. Пока, помимо «Кроваво-красного», посмотрел «Вздохи» и «Оперу», последнюю впервые (финал замечательный, тоже очень смешной авторский жест про разрешение травмы). Теперь думаю, что надо вообще всё посмотреть, в том числе то, на что все ругаются. Слова на скриншоте, к слову, произносит режиссёр.

Сезон прям под дых, блин

Иногда бывает, что возвращаться к некоторым вещам, которые я когда-то объявил своими любимыми, бывает немного боязно. Не знаю, как это связно объяснить — словно с позиций сегодняшнего опыта начинаешь немножко сомневаться в том, можешь ли ты полностью доверять вот тому парню, который тогда это увидел и такое по этому поводу сказал. С возрастом начинаешь немножечко лучше ориентироваться в той запутанной чаще, что представляет собой твоя собственная голова, и лучше отлавливать всякие свои когнитивно-искажательские приколы — например, тенденцию влюбляться не столько в произведение, сколько в некоторую его идею, придуманную заранее, сложившуюся из чьих-то слов, показавшихся особо убедительными. Скажем, сейчас я уже могу сказать, что в фильм «Аура», второй (и последний) фильм аргентинского режиссёра Фабиана Бьелински, я влюбился ровно в тот момент, когда прочитал в самой первой рецензии на него словосочетание «экзистенциальный нуар». Первый его фильм, прекрасную картину про уличных мошенников «Девять королев», я на тот момент уже видел и любил. К слову, никогда, никогда, пожалуйста, не смотрите её американский ремейк «Преступник» с Джоном Си Рейли и Диего Луной, сделанный Содерберговским продюсером Грегори Джейкобсом; по уровню преступления по отношению к духу, букве и сильным сторонам оригинала это где-то там же, где и «Отступники» Скорсезе. Между чтением этой рецензии и непосредственным знакомством с фильмом прошло, предполагаю, не меньше пары лет — к счастью, мне хватало осознанности не объявлять этот фильм своим самым любимым ДО того, как получилось его посмотреть, но всё же эта предварительная уверенность в том, что этот фильм должен быть очень-очень классным, уверен, внесла достаточно существенную в лепту в то, что я в итоге о нём говорил и думал. И вопрос, который заставлял с некоторым трепетом относиться к перспективе пересмотра, тут примерно такой — вдруг окажется, что моего желания видеть в этом фильме что-то классное по итогу было больше, чем собственно чего-то классного? Не стоило сбрасывать со счетов и такое соображение: называть своим любимым фильмом что-нибудь неочевидное, например, аргентинский нуар, который ещё надо постараться найти, чтобы его посмотреть, как будто гораздо приятнее, чем называть фильм, который знают и видел все, правильно же? В общем, пересмотрел, рапортую — всё хорошо, фильм отличный. Можно, наверное, буркнуть, что большинство музыкальных решений сегодня выглядят несколько очевидненько, но в остальном отличное кино. Это такой созерцательно-тревожный нуар о безымянном таксидермисте, который едет в глушь на охоту и там оказывается волей случая втянутым в готовящееся ограбление. У Бьелински из этого сюжета вырастает размышление о куче всего сразу — о дистанции между твоими представлениями о жизни и самой реальной жизнью, о поступках и их последствиях (оч интересное наблюдение о том, что осознать ВЕСЬ спектр последствий совершённого можно только его совершив), о традиционных моделях маскулинности, о судьбе и предопределённости. Смешно ещё, что это в некотором смысле и автопортрет режиссёра — в смысле любого, обобщённого режиссёра, а не этого конкретного. Герой тут проходит путь от пассивного созерцателя событий (зрителя), придумывающего себе герметичного-идеальные сценарии того, как он правильно и чисто мог бы сделать всё сам (это уже сценарист), до человека, которому на ходу приходится перепридумывать всё в хаосе реальной жизни, вместе с другими реальными людьми, у которых есть своя агентность, регулярно идущая поперёк придуманного идеального плана. По итогу получается кино про то, что, грубо говоря, быть живым — это бардак и хаос, но это нормально. Жизнь идёт во все стороны сразу, и в хорошие, и в плохие, и это потому, что она — живая. Иди с ней, не сиди один в своих идеальных герметичных планах. И вот, значит, режиссёр Фабиан Бьелински снял своим вторым фильмом экзистенциальный нуар о том, что такое быть живым. И после этого умер.