крохи из Лессинга

Джон Дьюи жил в Нью-Йорке, а не Флоренции, и вместо Бронзино у него был Матисс. Думайте

Дочитывая первый том «Образов Италии» Муратова, укрепляюсь в старинной мудрости, что подобное познается подобным, и разные люди в разные времена выбирают разное из одного и того же прошлого. В случае Муратова это проявляется особенно наглядно потому, что он не революционер, каким был, например, Рескин полувеком прежде. Много тем и оценок Муратов заимствует из традиции Вазари, английской критики XIX века, Беренсона. Если Венеция, то Беллини, Тициан и Тинторетто; если Флоренция — Данте, Мазаччо и Донателло, Боттичелли и Микеланджело. Однако за коротенькой дежурной главой о венецианском чинквеченто у Муратова идет «Век маски» — упоительнейший очерк о Венеции XVIII века, в четыре раза превышающий эту главу по объему! Карнавал, Ридотто, комедия масок, сказки Гоцци, приключения Казановы, картины Тьеполо и Лонги — вот, что по-настоящему захватывает Муратова, и что по-настоящему ему удается описать. А после несколько перегруженного общими местами рассказа об интеллектуализме и созерцании небесного во флорентийском кватроченто следует удивительно богатое описание упадка республики, начавшегося в следующем столетии. Главным художником этого «времени великих злодеяний», как его называет Муратов, был Бронзино. И хотя самой прекрасной картиной в истории Муратов признает, конечно же, «Рождение Венеры» Боттичелли, Бронзино он удостаивает чести быть автором «одного из самых совершенных портретов, существующих на свете». Согласитесь, немало. А это при том, что Бронзино традиционно относили к маньеризму, который традиционно недолюбливали и в целом продолжают недолюбливать. Так что оценка Муратова, как я понимаю, очень новаторская для своего времени и смелая даже на сегодняшний день. Или как точно Муратов характеризует атмосферу Флоренции XVI века, когда обсуждает «Вечерние трапезы» Ласки  (которые, кстати, сам и перевел): «Вступление к новеллам Ласки повторяет один мотив, который как-то особенно выдвигается флорентийской жизнью и искусством того времени. Точно вдруг там на самом деле наступила зима после Дантовой весны, лета Лоренцо Великолепного и осени Савонаролы. Точно снег стал чаще покрывать ровным слоем улицы Флоренции, как покрыл он их в ночь убийства герцога Алессандро. В очень многих новеллах Ласки действие происходит зимой, и свет, которым освещены лица на портретах Бронзино, кажется светом короткого зимнего дня».  Может быть, Муратов так хорошо понял эти две эпохи потому, что в них было так много близкого его собственной? Ведь для русской дореволюционной культуры серебряный век — время одновременно карнавальное и гнетущее. В общем, прав был Августин, что для познавательного акта нужна не только познающая способность и познаваемый предмет, но и любовь, наводящая одно на другое.