В тройку самых удачных покупок года, неожиданно для меня, попал налобный фонарик. Такие реалии. Скажи мне кто-нибудь в каком-нибудь 2012-м, что я стану относиться к этой вещи с большим уважением, а не плеваться, как тогда, на сомнительный аксессуар, нарушавший и без того неустойчивую к любым внешним воздействиям чёлку… Светильник, люстра, гирлянда — весь этот ламповый и уютный свет теряет своё значение, стоит только остыть проводам. В отличие от моего нового друга. Чёлки больше нет, как и заблуждений насчёт спичек и умения разжечь костёр. Навык, так и не освоенный мной в скаутском лагере, приходится тренировать сейчас: печка в углу комнаты баюкает урчанием и потрескиванием. Теперь среди ночи я не рассчитываю на помощь ночника или прикроватной лампы, а вооружаюсь своим удачным приобретением. Смешное сходство с морским удильщиком: наверное, по ночам я особенно на него похожа. Красным светом озаряю свои маленькие владения, меняя подгузник сыну, которого своим видом нисколько не пугаю, а даже наоборот — радую.

Нахожу себя в половине четвёртого ночи геометрической теневой проекцией на скошенном потолке. Какая была бы чудесная фотография, если бы, кроме моей тени, заключённой в раму окна, в кадр попала ещё и тень малыша Миши, спасающего меня от жуткой каменной боли. Думаю о Хроносе, а ему как будто и дела до меня нет. Я для него пыль, сухой осенний лист между страницами книги, заброшенный под кровать носок. Я сетую, что нет у меня времени на себя, что не могу я, как раньше, наслаждаться одиночеством, проводить время с самой собой (тоже мне компания…). А потом сама же тороплю события: например, заглядываю в рот своему сыну, с облегчением вздыхаю, когда он произносит существующие слова. Вчера приходила Скарлетт, серая сутулая кошка. И громкий, радостный крик моего почти двухлетки: «Коська! Коська плисла! Мяяяу!» — вызвал у меня какое-то щемящее чувство. Нет больше «ми-ми», есть «коська». Всё реже Костик, забавно вытягивая губы трубочкой и делая ударение на последнем слоге, провожает грузовик словом «ба-до-га»! Устало ворчу под аккомпанемент таких же уставших половиц на ребёнка, к которому не прилагаются субтитры. А наутро таю от его синих глаз и широкой улыбки, обращённой ко мне, папе, Костику — всему миру. Материнство, как и любовь, — это не только удар по эгоизму. Это свидетельство бытия Другого и соучастие в нём. И вот сейчас, понимая, что день подошёл к концу, а Хроносу вовсе не наплевать на меня (с рождением детей я, кажется, стала для него особенно вкусной), хочется оглянуться и поймать Кайроса. Попросить его почаще заглядывать, научиться у него превращать мгновения в события, пусть даже крошечные, но запоминающиеся.