Есть спектакли, на которые идёшь с интересом. А есть такие, на которые идёшь немножко боясь. Вот с «Коби Брайантом» Чайковского театра драмы и комедии по пьесе Алексея Житковского, в постановке Петра Незлученко, у меня было именно так. Я прочитала синопсис: «постдраматический ноктюрн о рубеже эпох», конец 90-х, подростки, маленький город — и внутренне напряглась. Потому что всё это запросто могло превратиться в очередное «Слово пацана», а мне этого совсем не хотелось. Но одновременно было страшно интересно. Потому что это моё время. Тот самый момент взросления где-то между «я устал» и «я мухожук», когда старый мир уже закончился, а новый ещё толком не начался. И вот на сцене — смесь 90-х и античной трагедии. Мойры плетут своё полотно из кассетных лент. Хор поёт, срываясь в рэп. Крепкое словцо запикивается аккордеоном. Белые костюмы Adidas, «у нас каникулы, мы смотрим “Калигулу”», Sega Mega Drive 2 — и мозг мгновенно достаёт из дальнего ящика памяти собственную подростковую жизнь. Но дело даже не в узнаваемости. Не в «о, я тоже это помню». А в том, насколько точно выбранные символы прошлись по моим внутренним струнам и там остались. Спектакль вообще не реконструирует 90-е как музейный интерьер. Он превращает их почти в миф — в античную эпоху, где частная жизнь трёх мальчишек вплетается в огромное движение времени. Саша. Лёша. Виталя. Двор. Баскетбол. Дружба. Страх. Желание быть сильнее, чем ты есть. И всё это время я сидела и ждала, что авторы сейчас обязательно кого-нибудь угробят. Ну потому что как же. 90-е. Постдрама. Античная трагедия. Хор уже на месте — мы понимаем, куда это обычно ведёт. Но нет. История начинается с разбитого лица — в попытке защитить Виталю. И им же заканчивается. Сначала Лёша. Потом Саша. Осень. Зима. Весна. Лето. Планета сделала полный оборот. Круг замкнулся. И вот тут я вдруг поняла, что спектакль вообще не про смерть эпохи. Он про то, как человек проходит сквозь время и остаётся в другом человеке. Про дружбу — неловкую, грубую, подростковую, местами смешную — которая вдруг оказывается тем самым полотном, удерживающим тебя, пока вокруг меняется весь мир. Вчера в одном чате спектакль разносили в щепки. Что истории нет. Что постановка неудачная. Что непонятно, за что ей вообще дали приз. А я сидела и думала: значит, мы смотрели разные спектакли. Потому что когда актёры уходили в условный Иртыш прямо по стульям зрительного зала, у меня в глазах стояли слёзы. Не те, после которых хочется срочно себя пожалеть. А те самые — которые будто что-то внутри омывают. И на выходе остаётся не ужас от времени, которое мы пережили. А очень светлая ностальгия. По себе тогдашним. По тем, кого мы любили. По миру, который был страшным, нелепым, громким — но всё равно нашим. И вот это уже не «постдраматический ноктюрн». Это почти реквием по собственной юности. Только очень светлый.

«Две дамочки в сторону севера в активном поиске». Трагифарс Пьера Нотта, признанный лучшей французской пьесой 2008 года, в постановке камерного театра «Три ступени». Итак, если нельзя смеяться над смертью, то над чем вообще можно? Аннетта и Бернадетта — две уже совсем не юные сестры, которые годами по очереди сидели у постели умирающей матери. И вот в тот единственный вечер, когда они наконец позволили себе сбежать в театр, мать умерла. Ну что ж. Отличное начало новой жизни. Дальше — крематорий, урна с прахом, мамина брошь, поиски могилы отца, поезд до Амьена, угнанный автобус, кладбища Пикардии, покер на надгробии, первое в жизни пиво, караоке, танцы, вскрытие могилы ночью и почти падение в море. То есть обычный семейный выезд. И вот ключевая фраза всей этой истории: «Мы не падаем — мы балансируем». Потому что именно так устроена пьеса. Смерть каждую секунду оборачивается анекдотом, а анекдот — смертью. Сёстры смеются на похоронной пьесе Пинтера в тот самый вечер, когда умирает их мать, и дальше этот баланс уже не отпускает. Ты смеёшься — и через секунду тебе больно. Тебе больно — и вдруг становится смешно. Но за всем этим фарсом проступает очень тёплая история о двух женщинах, которые слишком долго были теми, кем их хотели видеть: хорошими дочерьми, правильными женщинами, удобными людьми. А потом мама умерла. И внезапно оказалось, что можно жить. Можно смеяться там, где «не положено». Можно пить пиво. Танцевать. Ехать неизвестно куда. Нарушать всё, что тебе годами объясняли про правильную жизнь. И, главное, можно наконец стать собой. И вот это, пожалуй, самое нежное: они ведь в итоге не просто ищут могилу отца. Они собирают свою маленькую семью обратно. Маму — в урне. Папу — под землёй. Себя — рядом. Очень смешная. Очень грустная. Очень живая история. Потому что иногда, чтобы наконец начать жить, нужно сперва немного умереть для той версии себя, которую от тебя ждали. Ну или хотя бы угнать автобус.