Телеграм канал «pétales de vie»

my staying awake at night to refine the sciences is more delightful to me
than union with a beautiful woman and the sweetness of an embrace.

my swaying with rapture at solving a difficult problem
is more desirable and sweeter to me than wine served by a cupbearer.

the scratching of my pens upon their pages is sweeter to me
than the perfume-grinding stone and lovers.

more delightful than a young woman’s tapping upon her tambourine
is my tapping to shake the sand off my papers.

am i to spend the night awake in the darkness while you spend it sleeping,
and then, after all that, you seek to catch up with me?

— al-zamakhsharī [d. 1143].

В труде "Мухаммад и его последователи в контексте" финского исламоведа Илкки Линдстедта, посвященной комплексному анализу религиозного ландшафта и социальной идентичности в Аравии поздней античности накануне возникновения ислама, подчеркивается, что вследствие кропотливых работ с ранними кораническими рукописями было обнаружено, что ранние коранические рукописи восходят к единому письменному архетипу, и посредством этого они сохранены от всяких анахронизмом.

Если бы Коран был тектом, подверженным изменениям, в I веке, как предполагают некоторые ревизионисты, мы бы естественно ожидали обнаружить в текстах сектантские и политические анахронизмы. Тот факт, что мы их не находим, является твердым основанием полагать, что Коран был зафиксирован в самом начале без искажений.

И поскольку основным критерием классификации в халифате было вероисповедание, то самоидентификация имела две категории:

• религиозная — мусульмане и не мусульмане.
• территориальная (региональная) — египтяне, сирийцы, иракцы and so on
• социальная — горожане, крестьяне, кочевники.

Именно к этой последней относился термин "араб".

В нем так превалировал социальный статус, что порой арабами могли называть не арабских кочевников курдского или же тюркского происхождения.

В то время, как большую часть правящего класса в умме составлял турецкий компонент, иногда мы находим, что термин "сыны арабов" (ابن العرب/ أولد العرب) применяется к арабоязычным горожанам и крестьянам, чтоб отличить их от турецкого правящего класса, с одной стороны, и от кочевников, то есть собственно самих "арабов", с другой.

Слово "араб" изначально не имело никакого этнического окраса и представлял собой социальный термин.

Впервые это слово среди самих арабов встречается в древних южноаравийских надписях (Йемен). В них "араб" означает бедуин, кочевник. На севере данный термин впервые встречается в эпитафии из Намары (надпись, сделанная на арабском языке, но набатейским арамейским алфавитом, о смерти и достижениях Имру аль-Кайса, "царя всех арабов").

И подобное положение слова "араб" сохраняется еще долго.

Лишь после возникновения ислама в начале VII века мы получаем какие-то реальные данные относительно употребления этого слова в Центральной и Северной Аравии. Для Мухаммада и его современников арабы были бедуинами пустыни, и в Коране этот термин используется исключительно в указанном смысле и никогда не применяется к жителям Мекки, Медины и других городов. В то же время язык этих городов и самого Корана называется арабским.

С возникновением халифата и смешением арабского населения внутри империи с другими этносами приводит к тому, что термин "араб" получает этническую коннотацию, именуя так прямых или косвенных выходцев Аравии.

С языковой ассимиляцией коренных народов, вошедших в халифат, различия между потомками арабских завоевателей и арабизированных туземцев прекратили быть столь значимыми. Начиная с поздних Аббасидов слово "араб" возвращается к значению "бедуин".

Во многих западных материалах Крестовых походов он применяется исключительно к бедуинам, массы мусульман Ближнего Востока называют сарацинами.

Ибн Хальдун, сам горожанин арабского происхождения, широко использует это слово именно как социальный термин.

Считаю, что одно из доказательств существования Бога в том, как люди глубоко переживают.

Мы не вмещаемся в один лишь физический мир — мы любим, страдаем, восторгаемся изящным и тянемся к нему.

Человек способен любить, тосковать, страдать и бесконечно иска́ть изящное. Сама красота и взор, способный её созерцать и замирать перед ней, — это невидимая нить, ведущая к Творцу. Было бы слишком пошло и обедняюще мыслить человека, изливающего душу в поэзии и искусстве, лишь как плод слепой космической случайности.

october so far 📖

и снова цитатка экзюпери (щепетильный восторг от человечности его текстов):

И придут племена из пустыни и построят другое царство.

причину, по которой мне эта, казалось бы, строчка, которая не несет в себе никакой конкретики, понравилась — объяснять не буду. додумайте сами.

при просмотре лекции арабистки Амалии Мокрушиной "Древнеарабская литература. Исторические предания" еще раз поймала себя на чувстве восхищения имеющейся у арабов устной литературной традиции и человеческих идеалов еще до пророческой миссии Мухаммада , ﷺ

чем больше вникаешь в арабскую культуру, язык, историю, во времена "джахилии", доисламские поэзию и идеалы арабов, тем больше можешь самому себе (а может и кому-то другому) объяснить, почему (как одна из предполагаемых причин) Аллах Сделал именно арабским язык последнего Писания, а арабов первыми носителями этого наследия.

эти люди уже, еще до ниспослания Корана, имели предпосылки и фундамент, чтобы быть выбранными для данной величайшей миссии в истории человечества со времен сотворения мира.