Мы живем в мире, где похороны важнее покойника, где свадьба важнее любви, где внешность важнее ума. Мы живем в культуре упаковки, презирающей содержимое.
Если вы быстро прощаете - это хорошо для здоровья. Меньше шансов заболеть тяжелой болезнью.
Если вы не прощаете сознательно и даже думаете о мести - тоже ничего страшного. Это ваше личное право - прощать или не прощать.
Те, кто постоянно говорят, что все простили - ничего не простили. Бывают такие поступки, которые простить трудно: инцест, убийство, насилие, умышленное изощренное предательство...
Все равно сознательное "не-прощение" - это не опасно для здоровья, если есть основания помнить зверства фашистов, скажем.
Заболевают не те, кто прощают или не прощают.
Заболевают те, кто уверяют себя и окружающих, что они все простили и забыли. Благостно уверяют. Постоянно говорят, что все простили.
Постоянно напоминают, что все забыли. Кичатся своей способностью к прощению и перечисляют, как много они простили, как быстро и что именно. И хвалятся своей способностью прощать перед собой и перед другими. И других призывают простить, приводя себя в пример.
И в памяти перебирают все проступки других, которые они лично простили. И вознесли молитву о благополучии врагов...
На самом деле ничего эти люди не простили.
Простить - значит забыть
И жить дальше своей жизнью. Ну, вспомнишь иногда, расстроишься, а потом забудешь снова. И о прощении вообще не думаешь.
А зацикленные на собственном умении прощать люди - вот они и гибнут, и болеют. Потому что обида так и лежит мертвым грузом в подсознании.
Как написал один ученый, "они беременны обидой", но не признают свое состояние. Потому только о прощении и говорят.
Мучительное состояние для мозга, в котором должны уживаться две противоречивые программы.
Так что или прощать искренне. Или не прощать. Третьего не дано. Лицемерие перед самим собой обходится дорого, очень дорого.
И иногда лучше сказать: "Это я пока простить не могу. Может, когда-нибудь, а может быть - никогда, не знаю". Этого довольно.
Вот с этих слов начинается путь к прощению и освобождению от страданий.
Однажды плакала в храме женщина: мать у нее уже совсем из ума выжила, под себя ходила, а потом по стенке рисовала, как ребенок. "Устала, - говорит, - от нее, довела меня до белого каления! И уж не знаю, как это у меня вышло, но ударила я ее, батюшка, а в ночь она у меня умерла. Как будто специально все было подстроено".
Не хочу никого осуждать, ухаживать за больными родственниками – это крест.
И в то же время все, что Господь нам посылает, посылает для нашей же пользы. Ведь нам надо так жизнь прожить, чтобы на выходе человеком стать. А для этого нужно сперва в себе Кощея победить, а потом уже лягушачью шкурку жечь. А это непросто. Вот кается человек перед смертью, плачет, говорит, что сожалеет о грехах прошлого, но этого мало. Разве станешь человеком, не преодолев в себе грех, разве научишься чему-либо без многих трудов? Подвиг нужен. Рай и ад начинаются на земле.
Ухаживая за старыми и немощными, мы, прежде всего, сами становимся сильными, терпеливыми, милосердными, самоотверженными. А если начнем подрезать стариков и больных, то и не заметим, как все это душегубство на поток поставим. В кого же тогда превратимся?
Посмотрите, реклама нам вдалбливает: живи для удовольствия. Но разве цель жизни только в кайфе? Тогда идеал – это наркоман с глазами под лоб. Жизнь – вещь крайне жесткая. Из нее все больше уходят способность сопереживать, жертвовать чем-то значительным для себя. Мы слишком привыкли к удобствам. Мне кажется, когда придет антихрист, ему будет достаточно отключить в домах свет и воду, и мы на коленях к нему поползем.
...Пришел к одной женщине, ее старенькая мама уже десять месяцев лежала, совсем впала в детство. Все это время ее дочь каждый день после работы бежала в дом матери убирать, стирать, кормить, подмывать, а потом домой – там семья. И так все десять месяцев без выходных. Я спросил ее: "А почему бы тебе не сдать мать в дом престарелых? Сдашь – и никаких забот". "Ты что говоришь, батюшка, это же моя мать, сколько времени она за мной ходила, как же я ее сейчас предам?".
Через несколько дней бабушки не стало. Пишу и вспоминаю разговор с этой женщиной, ее усталые глаза, натруженные руки с набухшими узелками вен. Время прошло, но до сих пор, когда вспоминаю нашу встречу, у меня не исчезает желание, возникшее тогда, - поклониться и поцеловать эти руки.