Телеграм канал «КультКод»

#lacewars_истории
Примерно в XVI веке до н.э., то есть — за полторы тысячи лет до Юлия Цезаря, один египетский врач произвёл осмотр пациента, после чего составил медицинское заключение. У пациента на груди обнаружились выпуклые и очень плотные образования, холодные на ощупь. Они не выделяли гноя, а у самого пациента не наблюдалось жара, однако доктор, описав все признаки болезни, вынес неутешительный вердикт — «лечения нет». Мы знаем об этом случае благодаря так называемому «Папирусу Эдвина Смита», названному по имени американского коллекционера, купившего рукопись в Луксоре в 1862 году. В документе, примерный возраст которого оценивается в три с половиной тысячи лет, содержатся описания 48 медицинских случаев, включая травмы, переломы и опухоли. При этом, судя по всему, сами знания из папируса — ещё древнее. Современные исследователи считают, что в записи под номером 45 безымянный египетский лекарь описал рак молочной железы. Впрочем, установить точный диагноз по древнему тексту невозможно.
Но интересно тут другое. Египетские врачи и прежде сталкивались с опухолями, которые не могли вылечить, но какого-то единого названия для обозначения рака у них не было (или до нас оно попросту не дошло). Как правило, они использовали слова вроде «аат» (опухоль, разрастание) или «шефут» (опухоль, отёк). А для того, чтобы понять, почему одно из самых страшных и древних заболеваний назвали в честь небольшого членистоногого с клешнями, придётся заглянуть в Древнюю Грецию.
В конце V — начале IV века до н.э. греческие врачи уже использовали слово «каркинос», которое в обычной жизни вообще-то означало «краб». Но в медицинских сочинениях оно уже прочно закрепилось за определёнными опухолями и язвами. Термин встречается в фундаментальном собрании трактатов, известном как «Гиппократов корпус». Правда, приписывать изобретение термина лично Гиппократу не стоит, поскольку эти сочинения создавались разными авторами, и кто из них первым придумал назвать болезнь в честь членистоногого — мы не знаем. В трактате «О женских болезнях» описаны твёрдые образования в груди, которые не нагнаиваются, долго сохраняются и могут перерастать в опасную болезнь. А в одном из сочинений цикла «Эпидемии» рассказывается о женщине из фракийского города Абдеры, у которой появилась опухоль груди, и из соска выделялась кровянистая жидкость. Когда выделения прекратились, женщина умерла. Наблюдение записали без объяснений причин, потому что в те времена врачи могли лишь описать внешние симптомы, ничего толком не зная о происходящем внутри организма.
Но почему же именно краб? Видимо, дело тут во внешнем виде некоторых опухолей. Представьте себе плотное округлое образование, вокруг которого под кожей проступают расширенные, извилистые кровеносные сосуды. Центральная масса напоминает панцирь, а расходящиеся в стороны сосуды — растопыренные ноги краба. При развитом раке молочной железы действительно можно наблюдать нечто подобное. Впрочем, при желании можно найти и другое объяснение — краб или рак цепко хватает добычу клешнями, а опухоль словно вцепляется в человеческое тело. Она держится, прорастает в соседние ткани и упорно не желает исчезать. Живший в VII веке византийский врач Павел Эгинский приводил обе этих версии, так что они, видимо, также были известны ещё в Античности.
Греческие врачи заметили и кое-что другое, что было куда важнее внешнего сходства. Некоторые опухоли после удаления возвращались, а попытки их прижечь или вырезать иногда заканчивались смертью пациента. В шестой книге «Афоризмов», приписываемых Гиппократу, содержится прямая рекомендация не лечить «скрытый рак», потому что после вмешательства больные умирают ещё быстрее.
В I веке нашей эры римский автор Авл Корнелий Цельс также подробно описал опухолевые заболевания в трактате «О медицине», использовав для обозначения рака латинское «канцер» (cancer), которое тоже означало «краб». В латинских медицинских текстах также встречалось слово «carcinoma», хотя тогдашние значения этих слов ещё не совпадали с современными. Цельс точно так же, как и его более ранние греческие коллеги, отмечал возвращение некоторых опухолей даже после хирургического удаления. В следующем столетии знаменитый античный врач Гален также сравнивал расходящиеся от опухолей сосуды с ногами краба, но вот происхождение самой болезни он объяснял накоплением чёрной желчи, которую в те времена считали одной из четырёх жидкостей человеческого тела. Эта теория надолго пережила своего создателя и доминировала в Европе ещё много столетий.
Ещё более живучим оказалось название, закрепившееся в европейских языках через латинскую медицинскую традицию. В английском языке болезнь стала называться «cancer», в испанском и французском используется это же слово, хоть и произносится по-разному, в  немецком болезнь называется «Krebs», что тоже означает «краб». Когда же античное название добралось до Русского государства, внезапно выяснилось, что привычного нам сегодня слова «краб» в русском языке на тот момент не было. Вместо морского членистоногого для русских был куда привычнее его речной «родственник» — рак. Именно этим древним общеславянским словом называли животных с панцирем и клешнями, и поэтому именно его использовали для передачи греческого «каркинос» и латинского «канцер». Причём слово «рак» именно как название болезни встречается в русском словаре уже в 1704 году, тогда как заимствованное из нидерландского или немецкого слово «краб» известно лишь с конца XVIII века. А вот «онкология» имеет другое происхождение. Греческое «онкос» означало массу, объём или припухлость.
За три с половиной тысячи лет медицина прошло длинный путь, современные врачи научились исследовать клетки, выявлять генетические изменения, проводить сложнейшие операции и лечить заболевания, которые безымянный египетский лекарь или даже сам Гиппократ сочли бы совершенно безнадёжными. Увы, победить болезнь полностью пока не получается, но, хочется верить, что со временем медицина справится и с этим. Когда древнегреческий врач называл опухоль крабом, он всего лишь описывал то, что видел собственными глазами. Он ничего не знал ни о клетках, ни о мутациях, ни о метастазах. Мы — уже знаем. Поэтому мы на правильном пути.
@lacewars | Переводы книг на Tribute | Sponsr | Gapi | Boosty

#lacewars_Статья
Что средневековые воины поддевали под кольчугу?
Кольчуга могла спасти от удара мечом, но что толку, если у её носителя при этом всё равно ломались рёбра? Казалось бы, тут никак не обойтись без толстой стёганки под железом, и именно такими обычно и рисуют средневековых воинов, будто других вариантов просто не существовало. Но насколько это вообще похоже на правду, особенно если речь идёт о Древней Руси?
29 июня 1158 года, на Петров день, в Полоцке было по-особенному шумно и суетно. Горожане собирались на братчину — общий праздничный пир у старой церкви Богородицы. Среди приглашённых был и князь Ростислав Глебович, хотя далеко не все полочане желали его видеть. По летней жаре в городе вызрел заговор с целью вернуть на княжеский стол соперника Ростислава, Рогволода Борисовича. Постылого князя собирались схватить прямо на празднике и выдать врагу, но нашлись добрые и, главное, верные люди — предупредили об измене. Ростислав всё же появился среди пирующих, и, на первый взгляд, выглядел как обычно, но, как сообщает Ипатьевская летопись, «изволочивься в броне под порты», то есть спрятал броню под одеждой. Открыто напасть на него заговорщики в тот день так и не решились.
Варианты покроя кольчатых доспехов XII-XIII вв
Судя по всему, на князе Ростиславе была кольчуга, однако летописец не уточнил, что находилось под самой бронёй, между железом и телом. На современных рисунках-реконструкциях, изображающих средневековых воинов, под кольчугой обычно рисуют толстую стёганую одежду, но была ли она обязательным элементом снаряжения? Неужели без неё действительно нельзя было обойтись? Судя по опыту полоцкого князя Ростислава Глебовича — вполне можно. Об этом сегодня и поговорим. А Ростислав, кстати, свой стол в Полоцке всё равно потерял, причём изгнали его буквально на следующий день после пира. Ладно, хоть живым ушёл.
Сама по себе кольчуга хорошо защищала от режущего удара, клинок не всегда разрубал кольца и достигал тела, но её главная проблема была в том, что эти же самые кольца свободно двигались относительно друг друга, поэтому при сильном ударе она прогибалась. И если, например, жёсткая металлическая пластина распределяла удар на большую площадь, то кольчуга принимала его на относительно малую площадь отдельного сегмента, из-за чего давление на тело в данной конкретной точке было сильнее. Проще говоря, даже если меч не разрезал железные кольца, человек запросто мог получить тяжёлый ушиб или перелом. И это ещё не всё. Постоянно носить на себе несколько килограммов железных колец — весьма сомнительно удовольствие. Особенно если они соприкасаются с кожей и натирают её. Дополнительная ткань под кольчугой как раз и решала эту проблему, а если она ещё и была достаточно толстой, то могла дополнительно смягчать удары. Но здесь важно понимать, что речь далеко не всегда должна идти о толстенном стёганом поддоспешнике. Под кольчугой вполне могла находиться обычная рубаха или, например, кафтан с подкладкой. А могла быть и специальная защитная одежда, гораздо более плотная. Её делали из нескольких слоёв ткани, иногда простёгивали, иногда набивали хлопком, пенькой и другими материалами, причём набивку и стёжку могли сочетать. В Западной Европе подобные куртки называли гамбезонами или акетонами. Некоторые надевали под кольчугу, а более толстые варианты можно было носить вообще без железного доспеха, потому что они сами по себе уже давали определённую защиту. Вот только как подобную одежду называли на Руси XII века и насколько широко её использовали, мы достоверно не знаем.
Чёрный клобук и русский дружинник
Боярин и оруженосец
Средневооружённые русские дружинники XII-XIII в.в. (реконструкция Ю.М. Лупиненко)
Тяжеловооружённые русские дружинники XII-XIII в.в. (реконструкция Ю.М. Лупиненко)
Казалось бы, ну неужели археологи не могут разобраться? Ведь русских кольчуг, шлемов и других частей доспехов XI–XIII веков найдено довольно много. Но проблема в том, что железо и ткань сохраняются в земле совершенно по-разному. Кольчуга может пролежать под обломками сгоревшего дома восемьсот лет, а вот от льняной рубахи или шерстяного кафтана её владельца, скорее всего, вообще ничего не останется. С кожей та же история. Поэтому мы нередко знаем, какое железо носили древнерусские воины, но почти ничего не можем сказать об одежде, которая находилась под ним. Впрочем, кое-какие интересные материалы всё-таки есть. Например, в 1986–1987 годах археологи раскопали в Гомеле остатки деревянного дома, в котором когда-то находилась оружейная мастерская. Вероятнее всего, здание сгорело во время монгольского нашествия осенью 1239 года. Под обломками обнаружили инструменты, заготовки, детали доспехов и отходы производства. А на одной деревянной чаше сохранилась надпись, по которой исследователи предположили, что работавшего здесь мастера звали Фёдор. На полу лежало около полутора тысяч металлических пластин разной формы — одни уже были готовы к использованию, другие ещё не доделаны или испорчены при изготовлении. По их размерам и расположению отверстий для соединения исследователи попытались понять, какие именно панцири здесь изготавливали. Кроме пластинчатых доспехов, мастерская занималась изготовлением и ремонтом кольчуг и наручей, защищавших предплечья. Археолог Олег Макушников и оружейник-реконструктор Юрий Лупиненко предложили несколько вариантов того, как могли выглядеть доспехи воинов того времени. На одном из рисунков боярин изображён в кольчуге и надетом поверх неё панцире из соединённых металлических пластин — так называемом «дощатом доспехе» или, говоря современным языком, ламеллярном. Рядом стоит младший дружинник, его оруженосец, тоже в кольчуге, но с пластинчатой кирасой, защищавшей грудь и спину. Из-под кольчуги оруженосца видна стёганая одежда, которую, по замыслу авторов, набивали пенькой. Однако остатков такой стёганки археологи в мастерской не нашли, и добавили её как элемент реконструкции.
Реконструкция кафтана из Изяславля (вид спереди)
Реконструкция кафтана из Изяславля (вид сзади)
Есть, правда, одна интересная находка, относящаяся к периоду домонгольской Руси — на Большом Шепетовском городище, которое принято отождествлять с древним Изяславлем, археологи нашли не только оружие и доспехи, но и остатки одежды. И вот это — уже интересно. Под обрушившимися брёвнами была найдена обугленная ткань, а под ней — круглое деревянное дно бочки. Крепость была разгромлена, среди развалин встречались человеческие останки, однако в помещении, где обнаружили ткань, погибших людей не было. Возможно, одежду сложили в деревянную ёмкость для хранения, а при разрушении постройки её попросту завалило брёвнами. Сначала находку приняли за шерстяное платье, но в 2013 году исследователи Ольга Орфинская и Кирилл Михайлов заново изучили сохранившуюся ткань, швы и отдельные части одежды, и выяснили, что это было вовсе не платье, а мужской кафтан, который застёгивался спереди. Его верх был сшит из тонкой хлопковой ткани, а подкладка — из более плотного льна. У кафтана имелись стоячий воротник, мелкие складки в нижней части и шёлковая отделка. По своему покрою он напоминал кафтаны, которые носила половецкая военная знать. Однако никаких следов специальной защитной набивки исследователи не обнаружили, так что классической стёганкой он не был. Тем не менее, судя по всему, это была одежда военного сословия, которую, вполне вероятно, могли надевать под кольчугу — прямо как приснопамятный полоцкий князь Ростислав Глебович, на котором тоже никакой стёганки не было.

​​МИШЕЛЮ ФУКО — 100: как читать философа, который видел власть там, где мы видим заботу.

Нас учили, что история наказаний — это история гуманизации: пытки отменили, казни убрали с площадей, стало мягче. Фуко отвечает: не мягче, а тоньше. Власть не исчезла — она переехала в рутину, надзор и «исправление».
Философу сто лет. Лучший способ отметить — наконец прочитать его. Вопрос в том, с чего начать.

Вся оптика Фуко — это недоверие к красивой вывеске. Общий госпиталь, открытый в Париже в 1656 году, он видит не как проявление человеческой заботы, а как жест власти. А паноптикон — тюрьма, где узник уверен, что за ним следят, хотя охранников, возможно, давно нет. По Фуко, эту модель мы видим и в современном обществе.

Библиография у него запутанная: тексты переиздавались, выходили на разных языках, что-то — после смерти. Наш принцип маршрута — от сюжета к методу: сначала книги с историями и образами, потом теория.

1. «Надзирать и наказывать» (1975). Открывается казнью Дамьена в 1757 году и тут же сталкивает её с размеренным распорядком парижской тюрьмы. Дальше — дисциплинарная власть, ставшая почти брендом Фуко: она растёт в школах, казармах, больницах и на фабриках, действуя молча и незримо. Идеальный вход: сюжет, шок, идея.

2. «История безумия в классическую эпоху» (1961).
Лепрозории пустеют, и на место прокажённого приходит безумец. Сам Фуко «первой» считал именно эту книгу, а не вышедшую в 1954-м «Душевную болезнь и личность» — её он позже счёл слишком юношеской.

3. «Рождение клиники» (1963).
Как тело стало объектом медицинского взгляда. «Клинический взгляд — это взгляд, сжигающий вещи до их конечной истины», — пишет Фуко.

4. «Воля к знанию» (1976).
Первый том «Истории сексуальности». Фуко сомневается в «гипотезе подавления»: сексуальность не замалчивали, а активно изучали и регулировали. Том заканчивается так: «Ирония этого диспозитива: он заставляет нас верить, что дело тут касается нашего «освобождения»».

5. «Порядок дискурса» (1970).
Инаугурационная речь в Коллеж де Франс — по словам культуролога Олега Комкова, центр мысли и творчества Фуко. Четыре главных слова: знание, власть, практика, дискурс. Читать после первых книг: речь опирается на «Историю безумия» и «Слова и вещи».

6. «Слова и вещи» (1966).
Исследование эпистем — систем знания, определяющих, что в эпоху считается разумным, истинным или научным. Книга стала бестселлером: считалось хорошим тоном положить её на столик в кафе. Самого Фуко это удивляло. Отсюда и легендарная фраза: «Человек, как без труда показывает археология нашей мысли, — это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек».

7. «Археология знания» (1969). Методологическое послесловие к «Словам и вещам»: Фуко объясняет, как устроена его историографическая машинерия. Оставьте на потом.

8. «Использование удовольствий» и «Забота о себе» (1984). Поворот от власти к античности, где сон, речь и мысли — ежедневный труд заботы о себе. Исследователь Максимилиан Неаполитанский читает это почти как практическое руководство: почему бы не заняться собой, занимаясь философией?

💬Школа, больница, соцсеть: где в вашей жизни заканчивается забота и начинается надзор — и готовы ли вы отказаться от этой заботы?👇

#lacewars_Статья
На первый взгляд штык кажется бесхитростным оружием. Уколол — и сразу наглухо. Но на деле человек мог получить страшную на вид рану и выжить, а другой — почти незаметный прокол и умереть через несколько минут или часов. Всё решали буквально сантиметры и то, что оказалось на пути клинка внутри тела. И вот этот момент — как раз самое интересное в механике штыкового боя.
В сущности, штык — это приспособление, превращающее обычное ружьё в короткое копьё, сохраняя за ним возможность вести огонь. Поэтому принцип воздействия на тело тут похож на то, что бывает при копейном ударе. Первым делом острие должно преодолеть упругую кожную оболочку, после чего клинок входит в подкожную клетчатку, фасции и мышцы. И все эти ткани сопротивляются по-разному. Судебные медики П. Т. О’Каллаган и его соавторы, экспериментировавшие с человеческим трупным материалом, специально проверяли на практике старое представление о том, будто после прокола кожи клинок дальше идёт почти беспрепятственно. В своей коллективной статье «Dynamics of stab wounds: force required for penetration of various cadaveric human tissues», изданной в 1999 году, они однозначно пришли к выводу, что «проникновение в другие ткани также может требовать значительного усилия».
Британский трёхгранный втульчатый штык к ружью Enfield образца 1853 года. Коллекция Национального музея армии, Лондон, № 1979-07-70-1. Фото National Army Museum.
Дальнейший путь клинка зависел от того, что встречалось глубже. Он мог пройти дальше через мягкие ткани, упереться во что-то более плотное, отклониться или проникнуть в грудную либо брюшную полость. И тут есть неочевидный момент. По глубине раны нельзя было просто взять и определить длину штыка. Во время сильного укола мягкие ткани сжимаются и смещаются под давлением клинка. Особенно хорошо это заметно на животе. Штык может вдавить переднюю брюшную стенку внутрь и пройти глубже, чем можно было бы ожидать, если просто измерить расстояние от кожи до повреждённого органа на неподвижном теле. После извлечения оружия ткани расправляются, поэтому измеренная глубина раневого канала иногда оказывается больше длины той части клинка, которая вошла в тело.
Не меньше значило и то, куда именно пошло острие. Здесь разница буквально в нескольких сантиметрах могла полностью изменить последствия и решить судьбу раненого. Штык мог пройти через толщу мышцы, не задев ничего жизненно важного, а чуть в стороне на его пути уже оказывался крупный сосуд, лёгкое, кишечник или сердце. Поэтому две раны, которые снаружи выглядели почти одинаково, внутри могли быть совсем разными.
В официальном многотомном издании американской военной медицинской службы «The Medical and Surgical History of the War of the Rebellion (1861–65)» сохранилась история рядового Уильяма Тинклера из роты G 3-го пехотного батальона Южной Каролины. 8 мая 1864 года, во время сражения при Спотсильвейнии, его ударили штыком в грудь. Врачи нашли две раны и решили, что это два конца одного сквозного прокола. На спине, примерно в полутора сантиметрах справа от десятого грудного позвонка, была неровная треугольная рана. Спереди, ниже правого соска возле девятого ребра, остался небольшой прокол. Сам Тинклер рассказывал, что почувствовал, как штык прошёл через тело, а потом его выдернули обратно. Выглядел он паршиво — побледнел лицом, с трудом дышал и при кашле отхаркивал кровь. По расположению обеих ран и этим симптомам врачи решили, что клинок, скорее всего, прошёл через правое лёгкое. Точно проверить это они не могли, ведь Тинклер остался жив, а значит, вскрытия, которое показало бы настоящий путь штыка внутри груди, провести  было невозможно.
«Хирург за работой в тылу во время сражения». Гравюра по рисунку Уинслоу Хомера, опубликованная в Harper’s Weekly 12 июля 1862 года.
Но довольно скоро тяжелораненный начал поправляться, через несколько дней прекратилось и кровохарканье. 16 мая врачи уже записали, что Тинклер чувствует себя лучше и при осмотре у него не находят явных признаков серьёзного нарушения работы лёгкого. На следующий день его перевели в общий госпиталь. Это не значит, что лёгкое не было повреждено совсем, тем более, что наблюдался характерный симптом в виде кровохарканья, однако, судя по всему, повреждение оказалось небольшим и само перестало кровить и зажило.
Но это мы говорим о мягких тканях. Когда клинок встречал на пути хрящ или кость, всё становилось сложнее. В 2021 году Лоренцо Гитто и его коллеги опубликовали статью «Determination of Force Required to Produce Stab Wounds in Cadaveric Chest Tissues», в которой описали свои опыты на шести человеческих телах. Они использовали три разных ножа и с помощью специальной установки измеряли усилие при проникновении в разные участки грудной клетки. В одном случае на пути были кожа и мягкие ткани между рёбрами, в другом добавлялся рёберный хрящ, в третьем клинок попадал в само ребро. После каждого опыта грудную клетку вскрывали, чтобы убедиться, куда именно прошло лезвие. Как пишут Гитто и его соавторы, «для введения ножа в хрящ или кость требовалось значительно большее усилие». При этом результаты довольно сильно различались от одного тела к другому. Иными словами, универсального показателя силы, при котором клинок непременно пробьёт ребро, не существует. Здесь имеют значение форма и острота оружия, место попадания и особенности самого тела. Эти опыты проводились с ножами, а не со штыками, поэтому полученные значения усилия нельзя напрямую переносить на штыковой удар. Но они хорошо показывают, насколько более серьёзным препятствием для клинка становились рёберный хрящ и особенно само ребро.
Но даже с учётом всех этих опытов сама по себе наружная рана может рассказать не так уж много. Кожа — это не бумага, в которой клинок оставляет отверстие точной формы. Она растягивается, сокращается и в разных направлениях натянута неравномерно. Судебные медики Штефан Поллак и Андреас Фишер специально наносили одним и тем же однолезвийным клинком раны на коже груди, живота и поясницы. Когда лезвие входило поперёк так называемых линий Лангера, то есть направления кожных волокон, рана раскрывалась шире. При уколе вдоль этих линий щель получалась гораздо более узкой. Укол под углом в 45 градусов давал промежуточный результат. Причём, по словам Поллака и Фишера, длина раны на коже «никогда не достигала полной ширины введённого клинка». Получается довольно наглядная вещь. Один и тот же клинок на разных участках тела и под разным углом способен оставить снаружи разные следы.
Специалисты по судебной медицине Роджер Байард, Аксель Гель и Михаэль Цокос также отмечали в своей статье «Skin tension and cleavage lines (Langer’s lines) causing distortion of ante- and postmortem wound morphology», что натяжение кожи способно настолько менять вид уже существующей раны, что круглое отверстие становится похожим на узкую щель, а настоящая колотая рана, наоборот, выглядит более округлой или длинной. Поэтому судебный медик не может считать отверстие на коже точным отпечатком клинка и по одной его форме уверенно судить об оружии.

​​🥇НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ ПО ЛИТЕРАТУРЕ 2026 — ЭНН КАРСОН.

Сегодня Шведская академия присудила Нобелевскую премию по литературе канадской поэтессе Энн Карсон. Жюри отметило её смелое и изобретательное творчество, которое в игре с классической традицией создало новые формы для современной литературы. Сама Карсон, по словам секретаря Академии Ингрид Карльберг, в момент звонка была в Исландии и слушала ветер.

Карсон родилась в 1950 году в Торонто. Она поэтесса, переводчица, эссеистка и профессор классической филологии. Её путь в античность начался с Сапфо: дипломная работа о древнегреческой поэтессе стала книгой «Горько-сладкий эрос». Дальше пошли эксперименты с формой: переводы, которые читаются как самостоятельные произведения, эссе, похожие на стихи, и стихи, похожие на эссе. Карсон любит фрагмент, цитату и пустоту между строками. Её тексты вызывают не только восхищение, но и вопросы, и в этом их сила. В 2020 году она получила премию принцессы Астурийской, а премию Гриффина выигрывала дважды. На русский язык переведены две книги.

«Автобиография красного» (1998).
Роман в стихах, основанный на мифе о Герионе, красном крылатом чудовище, которого убивает Геракл. Карсон переворачивает сюжет. По описанию Нобелевского комитета, её Герион — нежный герой, преданный матери, который пережил насилие от брата и влюбился в самодовольного и грубоватого Геракла. Миф перестаёт быть историей подвига и становится историей человека, который не вписывается в чужой сюжет. Читать неудобно, и это хороший знак.

«Горько-сладкий эрос» (1986).
Эссе о Сапфо, одна из самых цитируемых работ Карсон. Исходная мысль такова: желание у Сапфо строится как треугольник из влюблённого, любимого и разрыва между ними. Эрос здесь не чувство, которым обладают, а нехватка, которая движет. Карсон берёт слово, которым Сапфо описывает эрос, «сладко-горький», и показывает, что античность знала о любви больше, чем современные романтические клише.

🏛Почему именно Карсон? Потому что она доказывает: классика может быть живой речью, а не грузом школьной программы. Её тексты одновременно учёные и дерзкие, и в этом сплаве жанров и видна её сила.

💬Если античные мифы можно так свободно переписывать, почему мы так боимся переписывать собственные?👇

@esthetetop

ШЕСТЬ КНИГ, В КОТОРЫХ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ — УЧИТЕЛЬ.

Всемирный день учителя — это прекрасный повод поговорить о книгах, где центральная роль отведена педагогам. Учитель — это не просто профессия, а призвание, влияющее на жизни учеников, меняющее их будущее и формирующее мировоззрение. Вот несколько книг, которые подчеркивают важность и силу этой профессии через историю героев-учителей.

1. Джона Уильямса «Стоунер».
Крестьянский парень Уильям Стоунер неожиданно для себя увлекся текстами Шекспира. Отказавшись возвращаться после колледжа на родительскую ферму, остается в университете продолжать учебу, а затем и преподавать. Все его решения, поступки, отношения с семьей, с любимой женщиной, и, в конечном счете, всю его судьбу определяет страстная любовь к литературе.

2. Алексей Иванов «Географ глобус пропил».
«Это роман вовсе не о том, что веселый парень Витька не может в своей жизни обрести опору. И не о том, что молодой учитель географии Служкин влюбляется в собственную ученицу. Это роман о стойкости человека в ситуации, когда нравственные ценности не востребованы обществом. Роман о том, как много человеку требуется мужества и смирения, чтобы сохранить "душу живую", не впасть в озлобление или гордыню, а жить по совести и любви». Алексей Иванов

3. Бел Кауфман «Вверх по лестнице, ведущей вниз».
История молодой учительницы, которая оказывается совершенно не готова к школьной действительности, бессмысленной и беспощадной. Героиня не сдаётся и пытается, скажем так, быть послом разума и человечности в мире равнодушия и бюрократии. И ей это удаётся. Этот роман, написанный ещё в 1965 году, выглядит очень современно. И по форме — Кауфман остроумно и динамично рассказывает историю с помощью писем, записок, циркуляров и ученических сочинений, и по содержанию. Все темы романа по-прежнему актуальны — от неумения слушать друг друга до невозможности определить, где кончается дисциплина и начинается насилие.

4. Сергей Кузнецов «Учитель Дымов».
Герои романа "Учитель Дымов", члены одной семьи, делают разный жизненный выбор: естественные науки, йога, журналистика, преподавание. Но что-то объединяет их всех. Женщина, которая их любит? Или страна, где им выпало жить на фоне сменяющихся эпох? Роман о призвании, о следовании зову сердца. О жизни частного человека, меняющего мир малыми делами, который не хочет быть втянутым в грубую государственную игру. О мечте. О любви, которая бывает только одна в жизни. О родителях, ценность которых люди осознают, только когда они уходят.

5. Кэндзиро Хайтани «Взгляд кролика».
Роман вышел в 1974 году — это первая книга Кэндзиро Хайтани, школьного учителя из города Кобэ. Она самая известная и единственная, переведённая на русский язык. Очень тонкая история об ответственности, смелости, справедливости и о том, что такое быть учителем. При всей серьёзности в книге есть и элементы детектива (Котани-сэнсей проводит расследование, когда пытается узнать историю Тэцудзо), и авантюрного романа (учительница и её ученики работают старьёвщиками, чтобы собрать деньги). А ещё в ней можно встретить характерных для романтической литературы персонажей: вроде дедушки Тэцудзо, старого моряка с бурным и трагическим прошлым, и «возмутительного» учителя Адачи, талантливого пьянчуги.

6. Гэри Шмидт «Битвы по средам».
Каждую среду, когда половина класса уходит на религиозные занятия, единственный пресвитерианец Холлинг Вудвуд остаётся с учительницей миссис Бейкер. Чтобы убить время до возвращения семиклассников, она задаёт ему читать Шекспира: «Венецианский купец», «Буря», «Юлий Цезарь». Сначала Холлинг думает, что это способ его помучить, но постепенно осознаёт, что сюжеты и образы Шекспира напоминают ему о его жизни, а миссис Бейкер вовсе не безжалостная тиранша. Драматизм истории придают события 1967–1968 годов: Вьетнам, хиппи, «Битлз», Мартин Лютер Кинг, холодная война — всё это влияет на героя и его окружение. Автор берёт неторопливый темп, но для тех, кто не испугается, это отличная история взросления с первой любовью, подвигами и взаимоотношениями ученика и учителя.

@esthetetop

Крестьянские полотенца. Русский Север, XIX - начало XX в.

Собрание Ильиных, Ярославль.

#русскийсевер #полотенца #этнография