История запрещенных книг – Мужички, а ну поднажми, хуйня делов осталось: двадцать коробок дорезать, и будем отдыхать, чай пить с пирогами. – Дмитрич, епа мать, сил нет. С 8 утра режем, без обеду, блять, без перекура. Сколько можно-то? – Сколько нужно, столько и можно, Максим. Я тебя че, сюда силком тянул? Ты на работу пришел, так работай. А не хочешь, я тебя не держу. Вон, дверь открытая. – Дмитрич, Олег Петрович правильно говорит, что сжечь их все надо нахуй и нам тут не мудохаться. Каждый день по триста коробок режем, когда бы пять минут делов и две канистры бензина. И в пизду. – Ну тебе дать телефон Книжного союза? Позвони, объясни, блять, какой ты умный тут у нас. Может, там не догадываются. Сказано, не положено по экологии, значит, не положено. Будем резать. На секунду разговор заглушил звук промышленных шредеров. Затем заскребли об пол совковые лопаты, собирающие обрезки бумаги, которые вылетали из шредеров. В цеху было пыльно и очень шумно, но приятно пахло типографской краской. – Мужики, как дела? – спросил только что вошедший в цех молодой человек. – Нормально, работаем, как видишь. Ты на смену? Почему не переодет? – Смена через час только, Дмитрич. Слушай, я книжку возьму вот эту? Жижека почитать? – Хуижика. Обратно положь. – Да я для себя, домой. Я на философский в свое время хотел поступать. – Книгу положи, откуда взял, и пиздуй на работу, философ, еб твою мать. Вы сегодня че, все как взбеленились? У меня завтра три фуры полных с Питера идут на уничтожение из “Буквоеда”. У меня три шредера из пяти не работают по износу, у меня деталей нет, меня Москва ебет день, сука, и ночь, а у них вопросы и предложения. Живо за работу все, или увольняйтесь. Я сам лучше резать буду стоять ножницами, блять, если надо, чем с вами тут переливать из пустого в порожнее. Вишь, разорался, – подумал Евгений, – глотнул молока из тетрапака и пошел переодеваться на смену. Жизеха, конечно, нынче пошла, шиза полная. Он зашел в бытовку, убрал книгу в рюкзак и переоделся в рабочее. Впереди была долгая ночная смена. Работа, с одной стороны, не бей лежачего, с другой, скучная, монотонная. Евгений работал на “раздевании книг”. Раскрывал пакеты, распускал корешки, отделял твердые обложки. Платили по нынешним меркам неплохо, поэтому он старался не лезть в залупу и ни с кем не спорить. Слушал подкасты, интервью Юрия Дудя, иногда, когда голова уже совсем не соображала, танцевальную музыку. Ему было 20 лет. Он не понимал, зачем и почему нужно уничтожать все эти книги. На факультет философии он не поступил, потому что на два бюджетных места попали дети свошников. Он хотел заработать деньги, чтобы переехать жить в Сербию, но жизнь была дорогая, и откладывать выходило немного. Его руки были изрезаны, все пальцы в бинтах. Открываешь книгу, вдоль форзаца ножиком – раз. На последнем развороте, вдоль форзаца, – два. Раскрываем книгу на разлет, вспарываем корешок. Обложка в один ящик, страницы в другой, кишки книги в виде ниток и разных ошметков в мусорные пакеты. Ящики наполняются, везем их в цех к шредерам. Там бесконечный гул, кругом летают лоскуты бумаги. Полосочка кружится в воздухе, как осенний лист, и приклеивается, упав, прямо на нижнюю губу Евгению. Он снимает ее пальцами и читает строчку, уцелевшую на полосочке. Лето кончилось вчера, не начавшись... Он не знал, откуда эта строчка, но она ему показалась очень важной. Он часто думал о своей жизни так же: что она закончилась, не начавшись. Тогда же ему впервые пришло в голову, что он тоже может писать. О чем он точно не думал, так это о том, что на новом витке русской истории, через многие годы, в таком же цеху такие же молодые ребята будут уничтожать уже им написанные книги, и он будет тому свидетелем. А еще через некоторое время его роман “История запрещенных книг” переведут на сорок языков и будут читать во всем мире. Но этого он уже не узнает, потому что будет сидеть в тюрьме, где и умрет, без права на переписку.

Проблема одного аута Они почти всю жизнь играли один теннисный матч. Первый сет выиграл Феликс, так давно, что уже никто из них не помнил, когда именно. Выиграл уверенно, со счётом 6:3. Второй сет в тот же, бесконечно далёкий и длинный день забрал Фауст, 6:4. В третьем сете Феликс не реализовал два матч-пойнта, а Фауст не подал на матч. Они дошли до тай-брейка, который и играли уже столько, сколько себя помнили. Пугающая особенность игры в теннис заключается в том, что она, в сущности, может длиться бесконечно, ведь для победы в решающем тай-брейке необходим перевес в два очка. Что уж говорить о человеческой жизни, которая несоизмеримо короче не то чтобы бесконечности, но и всякой порядочной конечности этого мира. Любой телефонный каталог, простая книга с записанными в неё номерами, если её не тормошить, четырежды переживёт любого человека, не говоря уже о по-настоящему твёрдых предметах. Они играли каждый день, стремясь закончить этот матч. Но он никак не заканчивался. Как только один из игроков получал преимущество в одно очко, другой сравнивал счёт. Каждый день оба надеялись, что этот день станет последним, но теперь, на пороге окончания жизни, они боялись, что не смогут закончить игру. Они положили так: кто умрёт первый, тот проиграл. Невозможно себе даже представить, что такую игру можно бросить. Они играли, когда Фауст получил докторскую степень. Играли, когда ему присудили Гонкуровскую премию. Играли, когда у Феликса родилась дочь. И в канун её свадьбы. Они играли даже тем серым дождливым утром, когда его дочь, так трагично и рано ушедшую, хоронили на городском кладбище. Игра поглотила их полностью. И нельзя было ничего сделать, кроме как её доиграть. Но игра не доигрывалась. Всё уже было позади. Все книги написаны, все слова сказаны, была отдана вся любовь всем тем женщинам, которые как бы прошли на фоне этого бесконечного матча. Но впереди всё-таки кое-что ещё оставалось. То, ради чего стоило жить и играть. Будущее скрывало победителя. Феликс подавал на матч. Счёт шёл на тысячи, на десятки тысяч. Они уже давно перестали его считать, только лишь отмеряя два последних поинта. Преимущество было у Феликса, в который раз за эти долгие годы. Один мяч, одна ошибка на той стороне, и можно будет подводить черту. Он выйдет из этой борьбы победителем. Он, который не сдавался всё это время. Он, который еле дышал, с пятью сломанными за жизнь костями, с удалённым желчным пузырём, с пальцем, который не разгибался, с дурным зрением, с неважным сердцем, давно потерявший вкус ко всему на свете, кроме этой игры. Он. Он подбросил мяч и подал слайсом на вылет. Фауст выбежал, вернув подачу в центр, полностью открыв корт. Феликс атаковал в противоположный угол. Фауст успел и туда, вернув мяч обратно по линии. Феликс добежал до мяча, но рухнул замертво, зарывшись лицом в корт. Нельзя было понять, попал ли мяч в линию или в аут. Это мог видеть только Феликс. Но он был мёртв. Мёртв после того, как мяч опустился на землю. По правилам эту смерть нельзя было засчитать сразу за поражение. Феликс умер уже после отскока и унёс с собой в могилу секрет этой игры. Она либо закончилась его победой, если Фауст не попал в линию, либо, если попал, счёт становился снова равным. Но так как Феликс умер, то победа доставалась Фаусту. Иными словами, они не доиграли игру. Если рай действительно существует, обращаясь к небесам, говорил Фауст, мы обязательно туда попадём. Всю жизнь мы были хорошими людьми и совершали положительные поступки. А если так, разве не будет в раю, где полное блаженство, такой мелочи, как теннисный корт? Конечно будет. Так что жди меня, ибо этой игры нельзя так запросто бросить.

Хулио Верне Стричься мне не нравится. Сколько себя помню, никогда не любил стричься, как-то вот не моё. И всё бы ничего, но бог сделал меня волосатым. Я примерно так это себе вижу: идёт конвейер с младенцами на пороге рождения (известно, что это за порог), сидит на конвейерной ленте уполномоченный бога и, как на цыплят бройлерных, надевает на младенцев бирки: так, этому ум острый, вот этому талант постигать непостижимое, этому склонность всё схватывать на лету, этому способность есть и не толстеть, этот будет, несмотря ни на что, привлекать женщин, так, а вот этому, – заглядывает в коробку с бирками, – так, этому нихуя не осталось, давайте-ка отрядим ему великое множество волос. Так и повелось. Но ничего, живут люди и с волосами. Живут и без волос. По-всякому живут. А что делать? На тот конвейер у нас влияния нет. И вот раз в год, когда совсем уже смотреть на мир тяжело, затмевает взор пелена волос, иду в парикмахерскую. Благо идти недалеко, прямо по соседству стрижет аргентинец, молодой пацан. Парикмахерская называется Рука Бога, и на входе в неё висит огромный баннер, на котором Диего Марадона всходит на небеса по лестнице и передаёт мяч Лионелю Месси. Аргентинец всегда даёт мне баночку пива, я сижу, пью немножечко, и он меня подстригает. Рассказывает про Аргентину. Мне интересно. Я вообще очень интересуюсь теми краями, люблю литературу из Латинской Америки. Она совершенно особенная, волшебная, как будто замешанная на густой первородной глине и крови людской, плотная, как мой хуй, такая своего рода клинопись, где каждым текстом можно и дурь из башки выбить, а можно и вовсе прибить наглухо. Ну так вот. Пошёл я как-то стричься, за футбол мы переговорили, за мясо, за женщин, я говорю: ну а почитать, брат, почитать? Я уже два пива выпил, и мне хотелось поговорить о литературе. Кто, спрашиваю, самый важный, на твой взгляд, аргентинский писатель? Амиго мой задумался. Я тоже замолчал. Он достал телефон, нажимал на кнопки, шевелил губами. Потом говорит, вспомнил: Хулио Верне. Хулио Верне самый важный аргентинский писатель. Я несколько смутился. Странно, думаю, не слыхал про такого писателя. Думал он скажет про Борхеса. Я не то чтобы эксперт, но в Вавилонской библиотеке провёл не один час. Думал я, ломал голову: может, это с девятнадцатого столетия кто, из глубины веков? Типа как наш Батюшков там или Жуковский, хуй знает, Баратынский. Широко не так чтобы известный, но в школе всех заставляют учить. Интересно, думаю. Надо бы ознакомиться. Хулио Верне. Не хуй собачий. То верно. Прихожу домой, смотрю, как некрасиво меня обкорнали, пребываю в смятении духа, и вдруг пронзило: блять, это же он Жюля Верна имел в виду, просто на испанский манер прочитал. Видимо, то был единственный писатель, отдалённо известный моему аргентинскому пацану. И я подумал, что это очень мило и хорошо, и что писатели приходят к нам самыми странными путями, неведомыми тропами, и некоторые книги сами находят нас. И вот передо мной «Двадцать тысяч лье под водой». Какая чудесная книга. Может быть это так мой бомж-книжник со мной разговаривает? Что, капитан Немо, море, как известно, не подвластно деспотам, обретём же свободу на глубине! Alas!