Конверт какой-то странный, странный, Как будто даже самодельный, И штемпель смазанный, туманный, С пометкой давности недельной, И марка странная, пустая, Размытый образ захолустья: Ни президента Уругвая, Ни Темзы, — так, какой-то кустик. И буква к букве так теснятся, Что почерк явно засекречен. Внизу, как можно догадаться, Обратный адрес не помечен. Тихонько рву конверт по краю И на листе бумаги плотном С трудом по-русски разбираю Слова в смятеньи безотчётном. «Мы здесь собра́лись кру́гом тесным Тебя заверить в знак вниманья В размытом нашем, повсеместном, Ослабленном существованьи. Когда ночами (бред какой-то!) Воюет ветер с тёмным садом, О всех не скажем, но с тобой-то, Молчи, не вздрагивай, мы рядом. Не спи же, вглядывайся зорче, Нас различай поодиночке». И дальше почерк неразборчив, Я пропускаю две-три строчки. «Прощай! Чернила наши блёклы, А почта наша ненадёжна, И так в саду листва намокла, Что шага сделать невозможно». Александр Кушнер

Он говорил: «Я не люблю природы, Я научу вас не любить ее. И лес, и море, и отроги скал Однообразны и унылы. Тот, Кто в них однажды пристально вглядится, От книги больше не поднимет глаз. Один лишь раз, когда — то в сентябре, Над темною, рябой и бедной речкой, Над призрачными куполами Пскова, Увидел мимоходом я закат, Который мне напомнил отдаленно Искусство человека…» Георгий Адамович

А эти домишки когда-то росли на горе, Но, к морю сходя, вдруг однажды навеки застыли. Лет двести так славно, под утро - ни ветра, ни пыли, Ни злобы, ни зависти - жалко, что лишь на заре. И утренней лошадью в город въезжал Аполлон, И лошадь плясала, и в городе жизнь воскресала. С оси колесницы топленое капало сало, Пригретое слишком уж щедрым хозяйским теплом. И дружно собаки высовывали языки, Не злые, а мокрые узкие флаги собачьи, И, прячась в тени, за кобылой бежали, тем паче Что больше и некуда было бежать от тоски. Нет, было куда - той тропинкой, что шла сквозь леса, Вилась по ручью, с каждым шагом другая, но та же. И девочка грустно кораблик несла на продажу, Но кто-то уже заприметил его паруса. Владимир Ланцберг