Забота о себе. Почему на словах понятно, а на деле — часто оказывается трудно? Я уже не раз писал в этом канале (например здесь или совсем недавно здесь), о том, что в долгосрочной терапии один из важных акцентов — научиться заботиться о себе: эмоционально, физически, экзистенциально. Это становится возможным благодаря освоению себя психологически. Замечая, переживая и узнавая себя, человек начинает относиться к себе не как к функции, а как к субъекту. Но часто даже этого оказывается недостаточно для изменений. Человек может оставаться в плену своих страданий, не в силах выйти из заколдованного круга ролей Жертвы, Преследователя и Спасателя, где мир и он сам предстают лишь в черно-белом цвете. Из такой поляризованности забота редуцируется в идеализацию, защиту, нападение или обвинение. И если в младенческом возрасте устойчивое расщепление на «плохие» и «хорошие» объекты — закономерный этап развития психики, то в дальнейшем поляризация (на идеальное или ничтожное, герой или проигравший, всё или ничего) становится серьезным препятствием для становления собственной взрослой, заботящейся части. И здесь психоаналитический концепт «депрессивной позиции» Мелани Кляйн кажется мне крайне важным и полезным. Именно процесс освоения этой позиции в терапии, как правило, и приводит к возможности обрести способность заботиться о себе и других. Мелани Кляйн разработала этот концепт еще в первой половине XX века, описывая стадии развития младенца. Современные исследования не подтверждают, что такая психическая работа доступна для младенцев, но как мощный инструмент в работе со взрослыми эта теория остается актуальной и сегодня. Переход к депрессивной позиции — это тот шаг, который позволяет психике отказаться от расщепления, выдерживать амбивалентность переживаний и признавать: и мы сами, и окружающие нас люди можем быть несовершенными, но при этом оставаться ценными. Постепенно из возможности разочаровываться, горевать о невозможности идеального, готовности принимать ограничения и рождается полноценная, многогранная забота. Для тех, кому интересно глубже понять что это за позиция такая «депрессивная» (важно не путать с клинической депрессией), через что она осваивается в терапии и как влияет на объём и глубину нашей заботы о себе и других, я описал это в статье «Забота как внутренний манифест антихрупкости» в цикле из трёх «Эссе о заботе» про то, что такое забота в моем понимании и какие сдвиги происходят по мере её освоения в долгосрочной терапии.

За обидами и претензиями к партнёру или пожирающим чувством вины в близких отношениях часто стоит трудность с выдерживанием границ, признанием автономности, своей и другого. Когда слияние становится единственным доступным способом быть в контакте, отдельность партнёра может переживаться как отвержение: его отказ, несогласие или собственные желания вызывают поглощающие тревогу, злость, вину, страх. В гештальт-терапии мы помогаем различать собственные представления о партнёре и то, что действительно происходит между нами, возвращать внимание к своим чувствам и желаниям, полнокровно замечать себя в контакте с другими. Чтобы выдерживать то, что близкий человек может хотеть чего-то своего, не совпадающего с нашими желаниями. Быть способным переживать и одиночество, и потери, и свободу других, не разрушаясь, проходя кризисы насквозь в своем темпе, а не застревая в них. И постепенно настраивать свою жизнь в том числе и как самостоятельную, без парализующего страха оказаться покинутым и лишенным любви. Выстраивая связи и близость с другими не вопреки свободе, но и с опорой на взаимозависимость. Но бывает, что человек всё это видит и понимает, а изменить ничего не может. Каждый раз в определённых ситуациях он словно проваливается куда-то, где снова оказывается в беспомощном положении и чувствует себя жертвой обстоятельств. Знание о собственных границах не помогает их отстоять, а понимание причин происходящего не освобождает от привычной реакции. И даже тренировка навыков ассертивности хоть и помогает лучше выстраивать границы, всё равно часто не дает облегчения и ощущения своей ценности и субьектности. Как показывает мой опыт работы, за этим могут стоять более глубокие слои отношений, сложившиеся задолго до того, как человек научился не только понимать происходящее с ним, но и вообще что-либо говорить. Иногда собственная ценность оказывается тесно связана с необходимостью выдерживать не просто неустойчивость, непостоянство, невнимательность родителей, но то хрупкое равновесие, в котором оказывалась вся семейная система. Написал статью «То, что мы несём за других» — о том, как складывается такая связь и что может помочь постепенно освободить в собственной жизни место для своих желаний и выборов.

Очень часто в профессию психотерапевта нас приводит один тонкий, почти незаметный механизм — попытка дать другому то, в чем мы сами отчаянно и давно нуждаемся. Это удивительно изящный способ обойти собственное бессилие: не умея попросить о тепле, контейнировании или праве быть слабым, будущий терапевт учится безупречно организовывать все это для кого-то другого. Мы бережно склеиваем осколки чужой истории, неосознанно надеясь, что заживут собственные раны. Самая большая роскошь и одновременно самая большая ловушка нашей работы — это безопасность, которую гарантирует сеттинг. В кабинете можно пережить звенящую, предельную близость, но эта близость парадоксальным образом защищена оплаченным часом и незыблемыми границами. Это способ любить и быть причастным к жизни, ничем по-настоящему не рискуя. В каком-то смысле терапия становится идеальным убежищем от хаоса реальных отношений. В жизни близость непредсказуема: там тебя могут отвергнуть без объяснения причин, и никто не гарантирует, что тяжелый разговор закончится ровно через пятьдесят минут. В кабинете же терапевт защищен своей ролью. И может чувствовать как много в нем желания и возможности дарить тепло и любовь, тому, кто нуждается. Наша этическая сила и собственная полнокровная жизнь разворачиваются в полный рост там, где свои потребности и уязвимость не игнорируется. Когда удаётся опираться не только на знания, но и на глубинно присвоенную ценность себя. Терапия неизбежно асимметрична. Один открывается, часто впервые, а задача другого — создать для этого соответствующее пространство — безопасное, надежное, где есть возможность говорить, переживать, осмыслять. Когда терапевт хорошо знаком со своими дефицитами и деструктивными сценариями, он может оставаться устойчивой фигурой, способной выдержать правду о клиенте. И не стремится его спасать, бессознательно надеясь, что будет спасен сам. Тогда наша работа перестает быть потаённым суррогатом жизни, а кабинет становится прежде всего пространством, где один человек помогает другому рискнуть быть собой.