Ушел Рю Мураками. Время перечитывать «Детей из камеры хранения»
Недавно ушел из жизни Рю Мураками — и сразу важная ремарка: пожалуйста, не путайте его с Харуки Мураками.
Если Харуки — это меланхоличный джаз, котики и мистический реализм, то Рю — это главный бунтарь, анархист, панк и деконструктор японской прозы.
Его смерть — огромная потеря для литературы, и это известие мгновенно вернуло меня в мои 19 лет.
Первый курс психфака, я подрабатываю в питерском «Буквоеде», и мне в руки попадает его культовый роман «Дети из камеры хранения».
Тогда эта книга меня просто поразила. Она идеально, как влитая, легла на подростковый мозг. Этот безумный, яростный коктейль из психоделики, жесткого урбанизма, разрушения и внутренней боли казался манифестом свободы.
В центре истории два сводных брата — Кику и Хаси. Матери бросили их младенцами в жарких, удушающих ячейках камеры хранения на токийском вокзале. Мальчики выжили, но этот первородный ужас брошенности навсегда остался в их ДНК. Один пытается заглушить внутреннюю пустоту через разрушительный спорт и ярость, второй — через деструктивную музыку и эксцентричное пение. А фоном идет поиск загадочного токсина «Датура», способного уничтожить этот бетонный мегаполис, который их не принял.
Вспоминаю сейчас этот роман и понимаю, что в свои 41 я вижу в нём уже совсем другие пласты:
1. Взгляд терапевта на раннюю травму.
Сейчас, имея за плечами жизненный опыт и психологическую базу, на эту книгу смотришь совершенно иначе. Это же гениальная, хоть и утрированная клиническая картина тяжелейшего ПТСР и дефицита безопасной привязанности. То, что в 19 лет казалось «крутым бунтом», в 41 видится как отчаянная, трагическая попытка двух травмированных детей справиться с психосоматическим кошмаром.
2. Осознание токсичности «бетонного мира».
В юности ты сопереживаешь героям. В зрелом возрасте начинаешь видеть масштабную социальную критику Рю Мураками. Камера хранения — это метафора современного мегаполиса, который конвейерным методом штампует одиночество.
3. Другое восприятие финала.
Интересно проверить, останется ли концовка романа для меня актом освобождения, или теперь я увижу в ней глубокую экзистенциальную трагедию невозможности исцеления.