Тридцать восьмой Тридцать лет она ходила в тридцать седьмом. В субботу ей первый раз не было больно. ♾ Вера · 10 ноября Три Утром было три, и небо стояло низкое, белое, без солнца. Инея на кухонном стекле не было вовсе. Стекло было мокрое, и по нему, по одной, сползали капли. Кирин шарф лежал на спинке стула, сложенный вчетверо. Вера сняла его ночью, когда легла, и узел развязывала долго: Кира затянула его на совесть. Плечо за ночь не прошло. Утром, когда Вера потянулась к полке за кружкой, оно напомнило о себе сразу, как будто ждало. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Любе сегодня не звонить: через день. Вера посмотрела на него и не взяла. Из комнаты вышла Кира, в капюшоне и в одном носке. «Три». «Три». «Тогда не нужен». Она увидела шарф на стуле. «Надень». «Это твой». «Я в капюшоне», сказала Кира. «Бабушка говорит, тепло надо». Вера надела шарф под пальто, на правое плечо, и завязала сама, одним узлом. Кира посмотрела на узел, подошла и молча перевязала его в двойной. Потом ушла, не оглядываясь, и дверь за ней хлопнула так, как хлопает только в оттепель, когда в подъезде сыро. На мосту пар стоял выше перил, и реки не было видно совсем, только слышно, как она идёт внизу. Картонка Зои висела на одной кнопке. Песок на тротуаре потемнел от мокрого. Киоск у остановки был ещё закрыт, витрина тёмная, и коробку акварели в ней было видно хорошо, всю, с двенадцатью кружками краски под прозрачной крышкой. Вера прошла мимо, не останавливаясь. В «Судьбе» клетчатая подушка лежала на Регинином стуле. Регина сидела на ней и писала. «Отпустило совсем?» «Совсем. А подушка пусть живёт». Регина подняла глаза и посмотрела на янтарный шарф у Веры на плече, под пальто. «Новый?» «Кирин». «А», сказала Регина, и больше ничего. В половине десятого Голубева попросила кончики и чёлку и рассказала про электричку, которой двадцать два года машет с балкона. В половине одиннадцатого Фомина, «покороче», всю стрижку держала левую руку на подлокотнике ладонью вниз. В двенадцать Савельева «освежить», а у стойки сказала Регине про чек: «Не нужен». В половине второго Кудрявцева, укладка, «в субботу выступает», и всю укладку молчала, шевеля губами. Когда за ней закрылась дверь, Регина постучала ручкой по тетради. «В три Жукова. «Что-нибудь новое»». «Новое у нас просят раз в год». «Вот она и просит», сказала Регина. «Из обувного, у рынка». Вера вспомнила, что Кирины ботинки куплены в обувном у рынка. На вырост, со вторым носком. Сегодня утром второй носок остался на тумбочке, и ботинки были Кире велики ровно на него. В перерыв Вера съела бутерброд у окна. За стеклом по тротуару шли ноги: сапоги, ботинки, чьи-то кроссовки, мокрые насквозь. Она смотрела на них и думала, что раньше никогда не смотрела, как люди идут.     Жукова вошла без пяти три, и первое, что Вера увидела, были ботинки. Ботинки были новые, тёмно-коричневые, на низком широком каблуке, ещё не сбитые ни на носу, ни на пятке. Жукова шла в них так, как идут по ковру в чужом доме: аккуратно и с удовольствием. Высокая, крупная в кости, сорок девять лет, светлое пальто, волосы до плеч, русые, с сединой у пробора, собраны в хвост. На шее косынка в мелкий цветок. «Что-нибудь новое», сказала она, садясь. «Я сегодня вся новая. Снизу начала». Она вытянула ноги из-под накидки и показала. «Тридцать восьмой». «Хорошие», сказала Вера. «Вы не понимаете», сказала Жукова. «Тридцать восьмой. Я тридцать лет ходила в тридцать седьмом». Вера распустила ей хвост. Волосы были густые, тяжёлые, с заломом от резинки. Жукова в зеркале смотрела не на волосы, а вниз, на Верины ноги. «У вас тридцать восьмой», сказала она. «Разношенный. Правый каблук внутрь стёрт сильнее. Вы на правую больше стоите». «Как вы видите?» «Я двадцать лет на ноги смотрю. Лиц не помню, ноги помню». «Мне мама с двенадцати лет обувь покупала на размер меньше. Девочке нельзя большую ногу. Кто, говорит, замуж возьмёт, с такими лапами. У неё самой тридцать шестой. Она им всю жизнь гордилась». «А вы?» «Первые взрослые туфли она мне купила в шестом классе. Красные лодочки, тридцать шестой, на школьный вечер. Я весь вечер простояла у стены и поджимала пальцы. А потом прятала ноги под стул, чтобы никто не видел, как я их сняла». «А потом?» «А потом я выросла и сама так покупала. Мерю тридцать восьмой, он как тапочка. Беру тридцать седьмой. Думаю: разносится. Не разносился ни разу». Она засмеялась, коротко, и посмотрела на свои ботинки на подножке кресла. «Я думала, обувь всегда жмёт. У всех жмёт, просто никто не говорит. К вечеру ноги гудят, пальцы белые. Пришла домой, сняла, посидела. Нормально». Вера намочила ей волосы из пульверизатора и расчесала назад, открыв лоб и шею. Шея была напряжённая, плечи подняты, как у человека, который долго стоит. «Я вечером, когда сниму, иду по квартире на пятках», сказала Жукова. «Муж смеялся двадцать лет: Ленка опять на каблуках, только без каблуков. А я не могу на пальцы. Пальцы к вечеру не мои». «Знаете, где я работаю?» спросила Жукова. «В обувном. Двадцать лет. Детей меряю. Ставлю ножку на линейку, говорю мамам: берите на полразмера больше, нога должна дышать. Каждый день говорю. Двадцать лет». Она помолчала. «Детям я правду меряла. А себе мамой».Тридцать седьмой     Вера взяла ножницы, и Жукова сказала: «Покороче. Чтобы уши видно». «У нас хозяин на прошлой неделе машинку поставил. Сканер. Встаёшь на стекло в носках, а на экране нога, вся, в цвете, и цифры. Размер, ширина, где давит. Для детей купил, чтобы мамы не спорили». Вера срезала первую прядь, длинную, до плеча, и положила ей на колени, на накидку. Жукова посмотрела на прядь и не стряхнула. «А в пятницу вечером покупателей не было. Даша у нас новенькая, двадцать лет. Говорит: тётя Лена, встаньте, попробуем. Я встала. Смеюсь. Она смотрит на экран и говорит: у вас тридцать восьмой. Широкий». «А вы?» «Я говорю: ошибка. У меня тридцать седьмой, тридцать лет. Она говорит: встаньте ещё раз. Я встала. Тридцать восьмой. Широкий. И красным, где давит. Палец большой и мизинец. Всю жизнь там болело». Регина у стойки перестала писать и посмотрела на ботинки. «А знаете, что я в октябре сделала?» сказала Жукова тише. «Мама девочку привела, лет десяти. Я меряю: тридцать пятый. Мама говорит: дайте тридцать четвёртый, она же девочка. И я дала. Ни слова не сказала. Потому что у меня самой в голове то же самое. Девочка же». Вера опустила ножницы. «Чек я нашла, там телефон. Сегодня позвоню. Скажу: приходите, поменяю. Бесплатно. Я сама доплачу». «В субботу я после смены сняла с полки тридцать восьмые. Вот эти. Надела в подсобке. Пробила себе в кассе, как покупателю. Дошла до остановки». Она замолчала. Вера стригла и ждала. «Села на скамейку. Сижу. Автобус подошёл, а я не встаю. Он ушёл. Я сижу и плачу». «Почему?» «Потому что не больно», сказала Жукова. «Я до остановки дошла, а ноги не болят. Совсем. Я не знала, что так бывает. Сорок девять лет не знала. Думала, у всех так». Она высвободила руку из-под накидки и вытерла глаз, просто, тыльной стороной, как вытирают лоб над плитой. «Женщина рядом спрашивает: вам плохо? Я говорю: мне хорошо. Она пересела». «А домой как?» «Пешком. Три остановки. Просто чтобы идти. Шла и слушала, как не болит». Вера подумала про своё плечо. Неделю она думала то же самое: тянет, у всех к ноябрю что-нибудь тянет. И никому, кроме Любы вчера, этого не сказала. Регина у стойки хмыкнула и отвернулась к окну. На стекле с козырька висели капли и не падали.Сканер     Над левым ухом Вера сняла коротко, и ухо открылось, маленькое, розовое от холода. Жукова потрогала его пальцем, как трогают новое, и засмеялась. «В воскресенье я к маме поехала. В них». «И что мама?» «Мама в дверях посмотрела вниз и говорит: лапы-то какие. Как у мужика. Я говорю: тридцать восьмой, мам. Он у меня всегда был».Лапы

Из кресла Веры. Гудок Сегодня в половине десятого у меня в кресле сидела Голубева из тетради. Антонина Павловна, шестьдесят четыре года, кончики и чёлку. Двадцать два года каждое утро в двенадцать минут восьмого она машет с балкона электричке. Машинист ей гудит два раза. Ниже шесть листов о том, кто постучал к ней в дверь в прошлый четверг. Что было сегодня со мной самой, в главе дня 21 вечером. Листать дальше   Кому вы машете, не зная, видят ли? #изкреславеры

Из кресла Веры. Чеки Сегодня в двенадцать у меня в кресле сидела Савельева из тетради. Ирина, сорок семь лет, «освежить». Девять лет назад она развелась. Муж четырнадцать лет каждый вечер просил чеки на стол. Она их хранит до сих пор. Ниже шесть листов о том, что нашла под кроватью её дочь и что Ирина сделала в воскресенье. Что было сегодня со мной самой, в главе дня 21 вечером. Листать дальше   Перед кем вы до сих пор отчитываетесь? #изкреславеры