Всё равно ты не слышишь, как опять здесь весна нарастает, как доверчиво первая зелень с деревьев слетает, как, мигая, ворчат фонари, чтобы ночь поскорей проходила, чтобы день распустился, где ты в одиночку любила. В самой гуще любви мы с тобою вконец осмелели, презирая идею земли и спасительной мели. И за нею теперь всё равно ни за что не угнаться, как со дна одиночества нам, мертвецам, не подняться. Как здесь нету тебя! Не могу превозмочь ощущение, что с тобой я утратил единственно верное зрение.

Она резко подняла голову. В её глазах мелькнуло то самое древнее, холодное пламя, которое пугало даже бывалых инквизиторов. — Ты знал, — произнесла она, и это не был вопрос. Это была констатация, от которой у Джека внутри всё сжалось. — Что? — Про детей. Про приют. Ты знал, что жертвами были дети, и ты не сказал мне. Ты вообще собирался мне сказать, или мы бы просто натыкались на тела, и ты бы потом спокойно объяснил: «Прости, забыл упомянуть»? Джек не ответил сразу. Он смотрел на мальчика, и ему хотелось одновременно молиться и кричать. Устав Ордена требовал не допускать эмоционального вовлечения, фиксировать факты, изолировать источник угрозы. Но устав не знал Джилл. Не знал, как она чувствует чужую боль. — Я не хотел, чтобы ты… — Чтобы я сорвалась? Чтобы вспомнила, что я вампирша, и набросилась на кровь этого ребёнка, как дикий зверь? Да, Джек, я помню, кто я. Но я также помню, что когда-то и я была ребёнком, который просто хотел, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Всё будет хорошо». А никто не пришёл. Вампирша посмотрела в сторону, её волосы медленно качнуло ветром, вздохнув она продолжила уже по теме. — Смотри, — прошептала Джилл, без страха в голосе. — Какие огромные раны. Это хищник. Но я ничего подобного прежде не видела. Даже оборотни оставляют следы меньших размеров. А эти отпечатки вокруг, на мягкой почве. Неожиданно появились вон там и так же неожиданно исчезли неподалёку от тела. Джек наконец понял, почему ему не хотелось ей говорить. Не потому, что боялся её реакции. А потому, что знал. Это будет ещё один скелет в её шкафу. Даже если она ничего не могла сделать. Он протянул её платок. — Джилл, послушай. Орден не всемогущ, если то что мы собираемся сделать поможет… — Орден не стоит здесь на коленях, в луже крови, перед разорванным телом ребенка. А стою я! Она подняла на него глаза, и в них была не просьба, а предупреждение. — Если это поможет… Это ребёнок, Джек. — Поможет, — выдохнул Джек, и слово прозвучало как удар. — Это безумие. Я не могу в этом участвовать. Дальше без меня. — А ты? Что будет с тобой? — тихо спросил он. — Альма, помоги ему, — бросила Джилл, отворачиваясь. — А я не могу на это смотреть. Орден просто кучка жалких самодуров, раз считают, что я способна оживить разорванного в клочья ребёнка и допросить его.