«Дядя» в МТЮЗе «Сон в двух действиях как бы по Чехову» — так Петр Шерешевский определил жанр своего спектакля. От «Дяди Вани» осталась скорее рамка: люди, собравшиеся в одном доме, несбывшиеся жизни, любовь невпопад и мучительное ощущение, что свернул не туда. Поминки превращаются в свадьбу, свадьба в день рождения, а потом стол снова становится поминальным. Спектакль много хвалят именно за современность. А я, если честно, ничего особенного и нового не услышала. Диагноз остался тем же. «Когда нет настоящей жизни, то живут миражами», — говорит Войницкий у Чехова. А потом еще короче: «Пропала жизнь!» У Шерешевского спустя больше ста лет человек пытается объяснить ровно это же, только уже не Шопенгауэром, а физикой. Игорь Гордин постоянно возвращается к формулам, законам, энтропии. Второй закон термодинамики говорит, что в изолированной системе порядок постепенно уступает место хаосу. И эта семья вдруг оказывается такой же замкнутой системой. Слишком долго ничего не выходит наружу, слишком много накоплено обид, любви, зависти, несказанного. Но можно знать физику, философию, Чехова, окончить мехмат, рассуждать об энтропии — и все равно однажды обнаружить себя человеком, который прожил совсем не ту жизнь, которую собирался. И Гордин мне здесь очень понравился. Он большую часть спектакля будто экономит отчаяние: сидит, молчит, смотрит, иногда вставляет очередное научное объяснение. А потом напряжение доходит до критической точки, и чеховское ружье, которое у самого Чехова никого не убило, наконец исполняет предназначение (хотя бы оно). Серебряков на сцене разбирает фильм «Мертвые не умирают» Джима Джармуша и сравнивает его зомби-апокалипсис с «Меланхолией» Триера. В кино одна героиня (спаситель) спокойно покидает гибнущий мир на летающей тарелке. Двое полицейских остаются. Они знают о фатальности, знают, что бой буде проигран, но все равно выходят из машины и идут сражаться. А вокруг бродят зомби, сгнившие люди. И ужас не в том, что человек умирает. Страшнее, когда он продолжает двигаться, разговаривать, работать, а его жизнь уже давно закончилась внутри. Чеховский Войницкий ведь именно об этом и кричит: «Я не жил». Соня в ответ предлагает терпеть, работать и ждать момента, когда «мы отдохнем». У Шерешевского ждать не получается. Философия приводит к физике, физика к энтропии, кино к апокалипсису, а в конце все снова упирается в совершенно чеховское: что ты сделал со своей жизнью, пока собирался начать жить? В общем, жизнь, лишенная достойного конца, может быть страшнее самого конца. А медленное, скучное угасание человека, который однажды понял, что «настоящей жизни» так и не случилось, — наверное, и есть настоящий апокалипсис. Только не физический. Духовный.

📍«Матросская тишина» Долго не писала о нем, потому что как-то не хотелось сразу после обсуждать режиссерские решения. Хотелось просто позвонить близким. В пьесе Галича почти все говорят не то, что на самом деле чувствуют. Абрам Шварц любит сына безмерно, но превращает эту любовь в требования, бесконечные советы. Давид хочет свободы, но вместе с ней получает чувство вины. И чем дальше, тем яснее: проблема не в отсутствии любви, а в том, что люди почему-то так редко умеют сказать о ней понятно и вовремя. Вообще пьеса удивительно много говорит про опоздание. Меер Вольф всю жизнь стремится на историческую родину (Иерусалим), а приехав, понимает, что родина осталась там, где знакомая речь, улицы и люди. Все монологи сегодня звучат как никогда остро: про эмиграцию, тоску по дому, ошибки, которые уже нельзя исправить, и это вечное человеческое «если бы тогда…». Я впервые в жизни заплакала на спектакле. Это очень странно, потому что «Поминальную молитву» в Ленкоме я смотрела дважды. Там Андрей Леонов тоже играет еврейского отца, которого история лишает мира, дома, детей. Но оба раза я оставалась абсолютно равнодушной. Здесь все иначе. Я по-другому увидела Владимира Машкова. Настолько привыкла видеть его на рабочих совещаниях, официальных мероприятиях, в кино. А на сцене он неузнаваем, его просто нет. Есть его талант и Абрам Шварц. Смешной, тяжелый, любящий, упрямый, иногда невыносимый. И невероятно живой. В общем, обычно зритель уходит из зала с домашним заданием — подумать. А этот спектакль оставляет в тебе ясную мысль: любовь сама по себе еще ничего не гарантирует. Ее нужно уметь вовремя сказать, показать, не оттолкнуть и не задушить ею другого человека.

Ритушка, Ритулия, Ритуля. Наша подружка любимая, еще раз с днем рождения тебя. Такая яркая, но при этом очень скромная, такая серьезная иногда, но еще чаще очень добрая и слишком доверчивая. Мы рядом, что бы ни случилось, и кто бы к тебе ни подошел с очередной просьбой перевести куда-то деньги или ни скинул бы фейковый рилс, которому ты обязательно поверишь. Всегда приедем к тебе есть твои торты, сходим с тобой примерить тысячные джинсы и даже пробежимся за кофе в пятиминутный перерыв. Мы тебя очень любим!