Телеграм канал «Много единиц»

Жилищные эксперименты 1970-х: версия Барселоны

Десятилетия спустя после Второй Мировой тема доступного жилья все еще актуальна, но и риск монотонных городов уже очевиден. Архитекторы предлагают разные идеи, и вот что придумал каталонец Рикардо Бофилл.

Вдохновляясь утопиями прошлого, он сочиняет свой жилой комплекс Walden 7 (1972–1975) на месте бывшего цементного завода на западе от Барселоны. Само название — отсылка к книгам Генри Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) и Берреса Фредерика Скиннера «Уолден Два» (1948). Это еще одна попытка создать идеальное общество, где личное сможет взаимодействовать с коллективным, а архитектура будет работать как универсальная модульная система.

Снаружи дом похож на гигантский клеточный организм или пчелиные соты. При этом он структурен и композиционно строг. Цилиндрические объемы эффектно выделяются на плоскостях, а просматриваемые пустоты делают силуэт менее монолитным, хотя все еще неприступным. Рыжая керамика внешних фасадов сменяется ультрамариновой на порталах и внутренних дворах (всего их семь) — как будто изнанка слегка проглядывает за лицевой стороной.

Собственно, в этом взаимопроникновении видимого (общественного) и скрытого (приватного) и заключалась идея Бофилла. В комплексе много социальных пространств (залы для встреч, бары, бассейны, библиотека, магазины), а также лестниц и переходов. А еще само жилье здесь устроено по модульной системе: квартиры можно собирать из блоков в 30 кв.м, как конструктор.

Кстати, в доме до сих пор живет младшая сестра Бофилла, Анна; она тоже участвовала в проектировании комплекса. А сам Бофилл устроил себе дом с мастерской по соседству, перестроив те самые корпуса цементного завода и разбив вокруг густой сад.

Северный речной вокзал в роли Морского пароходства

Мне очень нравится замечать в фильмах знакомые здания. Особенно когда они тоже «играют» — представляются не тем, что они есть на самом деле.

В 1962 году в советский прокат вышел фильм «Коллеги» — это экранизация одноименной ранней повести Василия Аксенова (реж. Алексей Сахаров). В главных ролях — Василий Лановой, Олег Анофриев (они на фото) и Василий Ливанов.

Герои этой истории — выпускники медицинского вуза. Герой Ливанова распределяется в глухой поселок, а персонажи Ланового и Анофриева устраиваются судовыми врачами, чтобы ходить в загранки. В итоге несколько месяцев они просто торчат в порту, а когда их наконец отправляют в море, выясняется, что у одного это Владивосток, а у другого — Мурманск.

По сюжету действие происходит в Ленинграде, но в роли Морского пароходства выступает довольно узнаваемый Северный речной вокзал в Москве. Перед его фасадом герои сначала вздыхают о крушении своих иллюзий, а потом бодрятся и решают на недельку проведать своего друга-романтика, ставшего сельским доктором.

Такой торжественный фон отлично подчеркивает переломность карьерного пути персонажей. Стремительный бег по лестницам вниз — словно символ разочарования, но взгляд камеры снизу вверх дает надежду. Оставляя пароходство за спиной, они отправляются в гости к другу, где их ждет самое главное испытание — профессиональное и человеческое.

Проблема контрафакта в бьюти-индустрии СССР конца 1920-х

Если определенное явление описано в литературе — скорее всего, оно было довольно типично для своей эпохи. Тем более это так, если на него обращают внимание разные авторы.

Думаю, все помнят легендарную сцену неудачного бьюти-эксперимента Кисы Воробьянинова.

Илья Ильф, Евгений Петров. 12 стульев (1927–1928):

Вытираться было приятно, но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально-черным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы.

Сердце Ипполита Матвеевича сразу потухло.

Он бросился к своему карманному зеркальцу, которое лежало на стуле.

В зеркальце отразился большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус.

Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо.

Правый ус был того же омерзительного цвета.

Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный черный цвет еще господствовал в центре каре, но по краям был обсажен тою же травянистой каймой.

Все существо Ипполита Матвеевича издало такой громкий стон, что Остап Бендер открыл свои чистые голубые глаза.

Читаю сейчас роман «Соть» Леонида Леонова — и с улыбкой нахожу там очень похожую сцену, и даже зеленый цвет катастрофически такой же. Только там контрафактной краской решилась воспользоваться молодая женщина, желающая удержать отдаляющегося от нее мужа.

Леонид Леонов. Соть (1928–1929):

Содержимое бутылки гибкими, красноватыми кольцами распространялось по воде; пряталась колдовская сила в этой волшебной жидкости, доставлявшей красоту <…> Жирная, слипшаяся прядь, свисавшая на лоб, показалась ей ядовитого зеленого оттенка <…> Она добралась до кровати и засунула голову между подушек <…>

Потом Наталья робко коснулась волос, которые почти кололи пальцы, и виновато взглянула на Жеглова.

— Посмотри, Щегол, какая стала… зеленая, как лужайка.

Такие вот интересные параллельные фиксации издержек НЭПа: с одной стороны, возможность купить все что угодно, с другой — большое количество контрафакта и отсутствие полноценного госконтроля за молодым советским бизнесом. А вскоре НЭП будет свернут, частное производство и торговлю приравняют к спекуляции, и все товары станут государственными. За качеством, правда, начнут следить, зато придет другая проблема — дефицит.

Илл.: кадр из фильма «12 стульев» Леонида Гайдая (1971)

Память несвободы: что я почувствовала в «Крестах»

В Петербурге началась реконструкция знаменитой тюрьмы «Кресты». В мае мне удалось побывать там на экскурсии — и, пожалуй, описать этот опыт лучше всего как симуляцию опыта несвободы.

Тюрьма — точно не то место, где хочется оказаться добровольно. Но, понимая огромное влияние тюремной среды на русскую культуру, особенно в XX веке, я решилась сходить туда, чтобы опосредованно столкнуться с этой неволей и лучше понять тех, кто прошел через нее.

В первую очередь «Кресты» у меня ассоциировались с «Реквием» Ахматовой. К 1930-м за тюрьмой действительно прочно закрепился статус политической, но уже в начале XX века по неуголовным статьям здесь сидел каждый пятый. Среди известных заключенных разных эпох — Владимир Набоков (отец писателя), Лев Троцкий, Николай Заболоцкий, Константин Рокоссовский, Андрей Туполев и многие другие.

А еще по «Крестам» можно изучать историю российской пенитенциарной системы и ее трансформаций. Тюрьма открылась в конце XIX века. Она задумывалась как максимально рациональная и гуманная по меркам своего времени: заключенного предполагалось не мучить, а перевоспитывать.

Знаменитую крестообразную планировку корпусов придумал архитектор Антоний Томишко, опираясь на западный опыт. Они построены по принципу паноптикума: в центре — башня с постом надзирателя, откуда хорошо просматриваются четыре расходящихся коридора с камерами.

Сами камеры довольно просторны и первоначально проектировались как одиночные. Пребывание в них должно было способствовать сосредоточенному одиночеству, размышлению и раскаянию. Однако в 1930-х тюрьма была настолько переполнена, что в одиночках могли находиться до двадцати заключенных, в 2000-х — до восьми.

И, пожалуй, одно из самых сильных впечатлений от экскурсии — понимание, что здесь люди не только сидели. Многих ждал расстрел. Мозаичное солнце на полу коридора смертников выглядит максимально зловеще. А небольшая дверь в подвал больше всего пугает своей обыденностью, но именно в нее приговоренные спускались со двора в последний раз…

И хоть экскурсовод старался не жестить, грядущая судьба «Крестов» все равно вызывает у меня противоречивые чувства. Странно представлять, как место, связанное с таким количеством боли и неволи, превратится в общественно-культурный и деловой комплекс. С одной стороны, любой объект заслуживает лучшей участи, каким бы ни было его прошлое. С другой — у каждого места есть своя память. У «Крестов» это память несвободы.