— Ты пахнешь дождём, — сказал Феликс куда-то ему в шею.
— На улице сыро.
— Мне нравится.
Хенджин прикрыл глаза. Рука легла на его грудь — маленькая, тёплая, спокойная. Сердце под ней билось ровно, и альфа впервые за долгое время не чувствовал необходимости держать оборону. Ни от кого. Особенно от этого котёнка.
— Хенджин, — тихо позвал Феликс.
— М?
— Спасибо, что забрал меня тогда. С дождя.
Альфа ничего не ответил. Просто крепче прижал его к себе и уткнулся носом в макушку, где под волосами прятались мягкие белые уши. Феликс заурчал — тихо, почти неслышно, — и это урчание разлилось по груди Хенджина теплом, от которого не хотелось избавляться.
Он больше не был человеком, которого боится весь Сеул. Дома его никто не боялся. Дома его ждали.
Хенджин присел на край дивана. Феликс тут же завозился, приоткрыл один глаз.
— Ты долго, — пробормотал он.
— Прости. Дела.
— Всё нормально?
— Теперь да.
Феликс сонно улыбнулся, подвинулся, освобождая место, и Хенджин, не думая, лёг рядом. Омега сразу же устроился у него под боком, положил голову на плечо, обнял за талию, будто так и надо. Будто всегда так было.
Дни пошли странные. Хенджин, человек, чей график был расписан по минутам — встречи, сделки, люди, которые боялись дышать слишком громко в его присутствии, — вдруг начал находить в этом графике окна. Обед дома. Вечер без выездов. Утро, которое начиналось не с телефона, а с белого пушистого комка, топчущегося по одеялу.
Феликс обживался. Сначала робко, потом всё смелее. Он спал в гостевой, но каждое утро так или иначе оказывался в спальне альфы — то котёнком под боком, то парнем, свернувшимся на краю кровати. Хенджин не гнал. Только придвигался ближе и накрывал его одеялом.
Однажды вечером Хенджин вернулся поздно — тяжёлый день, чужие нервы, чужие страхи, всё как обычно. Он снял пальто, прошёл в гостиную и остановился. Феликс спал на диване, свернувшись клубком, а рядом лежала раскрытая книга, которую он, видимо, читал. На столе — две чашки, одна пустая, вторая нетронутая. Он ждал.