К слову о писателях-художниках, писательницах-художницах. В этом году для расширения кругозора 92 дня осени я читаю 92 странных или страшных рассказа (без повтора авторов, тройками: англоязычный мужчина, не англоязычный кто угодно, англоязычная женщина). Тридцать третьими были прочитаны White Rabbits Леоноры Каррингтон. Такой маленький и изящный рассказ о подглядывании, застольном этикете, отвратительном и священном. Отвратительное здесь представлено в двух его самых естественных ипостасях — как болезнь и как нехорошая пища. Дом, напротив которого дежурит любопытная рассказчица, выглядит plague-ridden, а располагается он на улице Pest (это слово может означать и болезнь, и вредителей, например, воронов, которых прикармливают соседи). В доме живут (или мертвеют) мужчина и женщина, Лазарь и Этель. Проказу называют болезнью Лазаря. В Евангелии от Луки нищий по имени Лазарь лежит голодный в струпьях. В рассказе мертвецы сияют от проказы. В Евангелии от Иоанна Христос воскрешает Лазаря из Вифании (как и у библейского героя, у нашего на глазах лежит повязка) — в рассказе нечистым воскресением мертвецы обязаны диете. Кроме того, сестра Лазаря омывает Христу ноги своими волосами, здесь Этель протирает волосами поднос, на котором лежало гнилое мясо. Сразу видно диалектику отвратительного и священного, низкого и высокого (если с именем Лазаря всё ясно, то и «благородная» Этель своё носит не просто так); последнее предложение истории стоило всего моего предприятия по ежедневному чтению страшилок, настолько красиво в нём снимается отвращение. Что касается пищи, то гнилым мясом соседи рассказчицы кормят травоядных кроликов, которых затем поедают сами. Важно при этом помнить, что кролики сами по себе — нечистые животные, в книге Левит говорится, что их нельзя употреблять пищу из-за отсутствия раздвоенного копыта. Первым делом при виде словосочетания «белые кролики» вспоминаешь, конечно, не Библию, а «Алису в Стране чудес». Я думаю, это хорошая ассоциация, поскольку героиня Кэрролла тоже попадает на необычный приём пищи (чаепитие) и вообще часто сталкивается с проблемами адаптации к извращённому этикету. В Voracious Children: Who Eats Whom in Children's Literature довольно много говорится о том, что в фантастических историях детей часто наказывают за несоблюдение пищевых приличий и чаще наказывают девочек, т.к. от мальчиков ожидается фаза «естественного» бунтарства, а от девочек нет. Сама Каррингтон была как раз бунтующей девочкой, а потом и женщиной, в других её рассказах героини регулярно нарушают этикет. «Белых кроликов» можно прочитать как назидательную историю о чрезмерном любопытстве: в последнем предложении оно unholy, а pest — это ещё и человек, который лезет куда не звали, прямо как рассказчица, вошедшая в дом без стука. Однако заканчивается всё не гибелью героини, а ещё одним, последним, подглядыванием-оглядыванием назад, который вознаграждается чудесным, или страшным, или всё-таки чудесным видением.

Известно, что Мервин Пик был не только писателем, но и художником. О том, кого и что Пик цитировал на своих рисунках и иллюстрациях, известно довольно много, но в статье Гаранс Коггинс From Pictures to Prose: How Goya and Rembrandt Contributed to the Titus Books поднимается интересный вопрос о том, каких художников и какие картины можно обнаружить в тексте «Горменгаста». Исследовательница приводит один конкретный пример: «Сон разума рождает чудовищ» Гойи. По её мнению, офорту соответствует вот этот отрывок: Все летело и летело по кругу – Башня, сосны, труп, луна и даже нездешний крик боли, вырвавшийся в ночь из горловины Башни – не совиный, но человеческий, предсмертный вопль человека. Эхо многократно возвратило его, и тощий, изнуренный слуга лишился чувств, между тем как небо над Башней побелело от тел кружащих сов, и вход в нее застлала огромная тяжесть перьев, клювов, когтей, раздирающих останки двух столь несхожих между собою людей.

Gormenghast (2000) + The Art of Gormenghast: The Making of a Television Fantasy