📌Л.И. Фусу в своей лекции "Основные психосоматические концепции и их влияние на технику" напоминает о том, как важно выдерживать жалобы пациента, не бросаясь спасать. «Когда мы слушаем жалобы пациентов, у нас нет такой внутренней задачи снизить страдания пациента сразу, причём с первичных интервью. Нет задачи уменьшить боль или прекратить жалобы». Вместо этого аналитик занимает особую позицию: «Мы слушаем, разделяя с ним этот аффект». И далее— ключевая мысль Парижской школы психосоматики: «Неслучайно так часто психосоматики парижской школы говорят, что мы одалживаем пациенту своё предсознательное». Жалоба — это не просто симптом, это обращение к объекту. «Мы становимся объектом. Он нас инвестирует, пусть даже жалобами, но это инвестирование». Мы не стремимся прекратить жалобы, мы следуем за пациентом, улавливая ассоциативные связи, переходы от телесного к психическому. Это и есть работа, которая запускает процесса объективации и помогает пациенту инвестировать в жизнь.

📌Жаклин Шаффер в статье "Любовь и вина" в части "Любовь к тому, кто был частью себя" пишет о том, что такую любовь можно увидеть в любви почти всех матерей. Материнская любовь не всегда автоматически «полезна». Жаклин Шаффер здесь говорит о такой любви, в которой ребёнок остаётся частью себя — «плотью от плоти», эротической игрушкой или фаллическим заменителем. Это не любовь к другому как другому, а любовь к себе через другого. Сначала, пока ребёнок является младенцем, такая любовь является нормальной. Младенец действительно ещё не переживается как полностью отдельный. Винникотт описывал первичную материнскую озабоченность. Сложности начинаются там, где мать не может выйти из этой позиции, и тогда ребёнок нужен не для того, чтобы стать субъектом, а чтобы заполнить нехватку, успокоить, возбудить, подтвердить целостность матери. Фрейд в «Трёх очерках по теории сексуальности» писал, что избыточная родительская нежность может вредить. О каком вреде может идти речь - может перестимулировать ребёнка, ускорять сексуальное разаитие и делать его неспособным временно обходиться без любви. То есть дело не в «слишком большой любви» как таковой, а в любви, которая не может быть переработана психически и превращается в сверхстимуляцию. Избыток такой любви легко переходит в страсть, захват. Тогда исчезает структурирующая функция предела. Получается, что здесь нет места отсутствию, отдельности, третьему. Вместо символизации — инфантильное соблазнение, инфантильная сексуальность, аутоэротизм. Ребёнку трудно желать своё, потому что его желание уже занято материнским. Отсюда — вина. Отделение от такой матери переживается как предательство, разрушение, потеря любви. «Если я стану отдельным — я разрушу мать» или «я плохой, потому что не могу быть тем, чем она хочет». Это вина за развитие собственной субъектности. При этом ребёнок тоже символически «пожирает» материнскую плоть - утробу, которая носила, грудь, которая кормила. Винникотт называл раннюю любовь ребёнка «любовью к кладовой» — amour de garde-manger. Мелани Кляйн говорила о том, как оральная агрессия проецируется на объект. Ребёнок указывает на грудь матери, кормящей младшего брата, и спрашивает: «Мама, этим ты меня кусала?» Здесь собственная разрушительность приписывается объекту и возвращается как преследующая вина. Поэтому вину можно назвать «заимствованной» лишь метафорически. Ребёнок может интроецировать материнскую депрессию, тревогу, бессознательное чувство вины, брать на себя ответственность за её слабость и старение: «я износил мать». Но у него есть и собственная амбивалентность, собственная агрессия к любимому объекту. Вина со-создаётся в встрече двух бессознательных миров.

📌Текст статьи Рене Руссийона "Работа символизации" довольно отрезвляющий, особенно начинающих специалистов. Потому что есть соблазн думать, что символизация — это когда пациент наконец «перевёл чувства в слова». Но, всё гораздо сложнее. Руссийон говорит, что в психике сначала есть не готовая мысль и не готовое воспоминание, а «первичная психическая материя» — очень сложный, сенсорный, смешанный след встречи ребёнка и окружения. Там ещё нет чёткой границы между Я и объектом, между своим и чужим. И этот сырой опыт не может стать сознательным в своей исходной форме. Его нужно психически переработать. Вот эта переработка и есть символизация. Для меня здесь важно следующее - часто мы говорим «у пациента нет репрезентации травмы». Руссийон предупреждает — так можно слишком быстро всё объяснить. Психика вообще работает с репрезентациями. Вопрос не в том, есть они или нет, а в том, какого они типа и на каком уровне. Опыт может существовать не как рассказ, а как повторяющееся действие, телесное напряжение, сон, жест, сценарий в переносе. Он различает два уровня. Первичная символизация — это сны, игра, рисунок, действие, формальные означающие вроде «это скользит», «объект приближается и удаляется». Вторичная — это перевод в речь, но речь не только слова. Это голос, ритм, пауза, интонация, пунктуация, адресация. Пример с Прустом из статьи: Пруст «астматизирует» читателя пунктуацией, и состояние передаётся как будто контрабандой. Для меня это очень точная метафора того, как в речи передаётся не только содержание, но и процесс. Ещё одна мысль, которая мне очень откликается - символизация связана не только с отсутствием объекта. Нельзя всё время думать, что ребёнок символизирует только когда мать ушла. Руссийон говорит о том, что важен и присутствующий объект, его способ откликаться, настраиваться, выдерживать. Если встреча не удалась, остаются такие «формальные означающие» — жест, поза, повторяющийся сценарий, которые как будто рассказывают историю несостоявшейся встречи. И они повторяются не просто из вредности, а потому что ждут узнавания и интеграции. Отсюда можно сделать вывод о том, что не нужно спешить с интерпретацией. Иногда пациенту сначала нужно, чтобы его внутреннее состояние кто-то заметил, выдержал и разделил. Аналитик в этом смысле работает как «гибкий медиум» — доступный, чувствительный, не разрушающийся. Не заполняющий пустоту готовым смыслом, а помогающий создать общий объект, из которого потом может вырасти рассказ. Слушать нужно полифонично. Слова, голос, паузы, дыхание, движение, то, что речь делает с другим. И не требовать от пациента речи там, где ещё не завершилась первичная работа. Символизация — это не интеллектуализация и не «правильные слова». Это работа психической переработки, которая иногда начинается с жеста, сна или повторения.