Сегодня хороший повод посмотреть остроумное выступление Чайны Мьевиля о том, почему левым стоит апроприировать Хэллоуин и не надо отмахиваться от иррационального, сказочного и фантастического. Хэллоуин, как напоминает Чайна, –– это праздник монструозного, вытесненного; в котором ужас, хорошо знакомый угнетенным, можно пережить в игре. В качестве противовеса обвинениям в «немиметичности» хоррора (в стиле Лукача) призывается кто бы вы думали Вальтер Беньямин с «готическим марксизмом». Этот термин впервые появился в книге Маргарет Коэн «Профанное озарение», где она среди прочего подчеркивает «(1) признание мира призраков и фантазмов культуры значимым и богатым полем общественного производства, а не миражом, который нужно развеять; (2) признание ценности культурного мусора и мелочей, а также странных и маргинальных практик культуры». Задача готико-марксистской критики — очертить контуры генеалогии, которая «одновременно исследует, как иррациональное пронизывает существующее общество, и мечтает использовать его для общественных перемен». Одним из основных текстов для Коэн становятся «Пассажи» (Passagen-Werk) Беньямина, где он раскрывает чувственные, иррациональные и даже тривиальные стороны жизни в эпоху экспансии промышленного капитализма. «Такие монолитные марксистские категории, как базис и надстройка, склонны заслонять» эти стороны существования. Поэтому Беньямину пришлось ввести марксистскую теорию в диалог с другими методами и моделями мышления: с исследованиями массовой культуры, еврейской мистикой и сюрреализмом. Эта концепция Коэн вызвала и много споров: философ Михаэль Леви настаивает на материалистической интерпретации Беньямина и сюрреалистов. Тем не менее, как указывает Чайна Мьевиль, здесь нужно держать равновесие: не впасть в ностальгию по утраченному прошлому (за нее он критикует Уильяма Морриса) и в то же время не скатиться в восторженный иррационализм, который прославляет иррациональное ради него самого. Можно говорить о появлении марксистской готики — способа прочтения культуры, когда готические метафоры служат средствами диагностики того, какой психической ценой оборачивается капитализм в конкретный исторический момент.

Перевел на русский текст французского коллектива Artifices о движении лицеист:ок во Франции. Сподвигло меня на это удивительно большое количество реакционных реплик, осуждающих протесты не только за мародерство, но и за как будто бы отсутствие политической организации/программы движения. Иными словами, многие считают бунт разрушениями ради разрушений, варварством, не видят в нем перспективы перемен. Не в последнюю очередь все это связано с удивительно скудной осведомленностью о контексте событий. Разумеется, ни в одном крупном русскоязычном СМИ не вышло ничего и близкого к реальности. Ультраправые и консервативные комментаторы повторили исламофобскую методичку, и я думаю, многие из них удивились бы, если бы узнали, что ряд их коллег на Западе также осуждает протесты, считая их проделками России. Либеральные медиа попросту сконцентрировались на тиражировании фотографии разрушенной городской ратуши как конца цивилизации и AI-сгенерированного фото ограбления пожилой пары, ограничившись причитаниями, что Франция уже много лет тратит больше, чем зарабатывает. Текст Artifices, погружая в детали безысходного положения бедной молодежи, приводит важный и, как мне кажется, очевидный аргумент, что этот протест в первую очередь классовый. И хотя на самом деле у протестующих гигантское количество самых что ни на есть конкретных требований, правительство Макрона не собирается никакие из них удовлетворять, а вместо этого пытается всеми силами делегитимизировать бунт и свалить все на партию Меланшона, которая если и представляет в какой-то степени протестующих, то лишь тактически, в сложившихся обстоятельствах угрозы ультраправых, партии Марин Ле Пен. Она, как и Макрон, планирует еще больше урезать социальные расходы бюджета. Но даже если это не убеждает и протест не выглядит достаточно «чистым», мне кажется верным то, что возразил Бадью в споре с Негри: лучше быть коммунистом, не являясь марксистом, чем марксистом, не являясь коммунистом. Хочу добавить еще немного контекста. Недостаток финансирования образования — многолетняя тенденция во Франции, которая заметно ускорилась с начала первого срока Макрона в 2017 году. Было сокращено более 10 000 учительских ставок, а в следующем году планируется упразднить еще 1588. Французский экономист Тома Пикетти отмечает, что с 2017 по 2026 год Макрон урезал расходы на одного ученика на 20%. За последнее десятилетие число учителей, уходящих из системы образования, неуклонно растет: в 2022 году ушли около 2800 учителей, тогда как в 2008-м — 360. В начале 2026/2027 учебного года в каждом втором учебном заведении (коллеже или лицее) не хватало как минимум одного учителя. Это одна из причин, по которым число учителей на срочных контрактах в последние годы выросло. К тому же именно у них самые незащищенные условия труда. В зависимости от уровня образования их ежемесячная зарплата составляет от 2063 до 2575 евро гросс. Для сравнения: в 1980 году учитель коллежа начинал с зарплаты, вдвое превышавшей минимальную, а в 2026 году его стартовая зарплата составит лишь 1,04 минимальной. Несмотря на продолжающиеся протесты, Европейский центральный банк давит на Францию, чтобы та приняла бюджет на следующий год и успокоила рынки. При этом за время правления Макрона военный бюджет удвоился. Бюджет на 2027 год предусматривает его увеличение на 6,4 млрд евро — до 63,4 млрд евро, причем почти половина этой суммы предназначена на закупку оружия и военной техники. С начала срока Макрона государственные расходы не выросли — сокращались доходы государства. Это и привело к росту пресловутого дефицита. Например, в первый же год своего президентства Макрон отменил так называемый налог на богатство: никакой экономической пользы обществу это не принесло, зато казна ежегодно недополучает от самых богатых 4 млрд евро. С 2017 года состояние французских миллиардеров удвоилось, причем за последние год-два этот рост ускорился, тогда как уровень бедности в 2023 году достиг 15,4% — максимума за 30 лет. Число бездомных (sans domicile fixe) удвоилось и в 2024 году достигло 350 000 человек.