Боже, опять прожекты. Высотки — последнее, что нужно Фабричной. Не, сон про фуникулёры и пальмы мне тоже очень нравится, но я во сне всегда помню, что это сон, не позволяю себе забыть, какова явь.

Даже сегодня идеи Авраамова кажутся совершенно утопическими. Тем не менее, в ближайшем рассмотрении, все оказывается не так просто. В 1920‐е годы на пути разработки новых звуковых машин было две основных тенденции: играть и сочинять произвольными звуками и синтезировать речь и пение. Довольно часто оба подхода объединяли в одном устройстве или методе. Из-за отсутствия информации и недостатка знаний у авторов некоторые предложения просто повторяли старые и известные идеи. Часть изобретений представляется не более, чем курьезом. В большинстве случаев нет никакой информации о прототипах, которые были построены. Тем не менее, многие изобретатели запатентовали новые звуковые машины, представляющие немалый интерес даже сегодня. В 1927 году изобретатели М. С. Снисаренко и С. Я. Лифшиц запатентовали сигнальный звуковой прибор, основанный на пневматической сирене, управляемой от специального проигрывателя оптических фонограмм и предназначенный для того, чтобы «кричать» короткие фразы, например, «Опасность!», «Огонь!» и т. д. «Клавишный музыкальный инструмент», запатентованный в 1929 году изобретателем Л. Е. Шаповаловым, напоминал меллотрон, изобретенный в Бирмингеме (Великобритания) и ставший популярным в 1970‐х. Он предназначался для воспроизведения звуков голоса и музыкальных инструментов посредством музыкальной клавиатуры, включающей и выключающей записанные заранее звуки. В отличие от меллотрона, инструмент был оборудован набором фонограмм на граммофонных пластинках, активируемых с помощью клавиатуры. «Говорящая машина», изобретенная М. Г. Грибковым в 1929 году, была основана на том же принципе: каждый из звуков представляет собой фонограмму той или иной буквы алфавита, заранее записанную в виде закольцованной звуковой дорожки на диски, подобные граммофонным. Отличительной особенностью устройства была система распознавания образов, предназначенная для чтения печатных текстов, служившая для получения звуков, соответствующих буквам алфавита, под действием световых изображений букв текста, отбрасываемых в последовательном порядке оптической системой на соответствующие селеновые элементы (фотоприемники). В начале 1920‐х изобретатель Тамбовцев патентует всевозможные «мультимедийные» устройства и прообразы современного телевидения. Вероятно, самый совершенный прото-сэмплер был предложен Тамбовцевым в 1925 году. Это был «клавиатурный механический инструмент для воспроизведения звуков и речи». По формуле изобретения инструмент «служит для воспроизведения речи, пения и звуков различных музыкальных инструментов». В нем были «применены стальные подвижные против электромагнитов ленты с нанесенною на них магнитною записью звуков по способу Паульсона». Это был прямой аналог современных сэмплеров. <…> Интересно, что еще в 1912 году в России была выдана Привилегия №21637 иностранцу Ф. Зеелау на «часы с говорным приспособлением для выкрикивания времени». В привилегии была описана конструкция механических часов: «В рассматриваемом устройстве предполагается, что звуковые желобки идут по ширине говорного колеса, один возле другого. Звуковая коробка, проходящая в продолжение двенадцати часов всю ширину ленты, должна по истечении этого срока возвращаться в первоначальное положение». К разработке новой версии говорящих часов приступили в 1935 году в Научно-исследовательском институте связи в Москве. Изобретатели Н. А. Никитин, Д. Г. Паршин и А. К. Федосеев предложили техническую схему, основанную на принципе звукового кино, с использованием механических, электрических и оптических элементов. Опытный образец был одобрен в апреле 1937 года. Конструкторам было выдано авторское свидетельство на изобретение. Диктор Всесоюзного радио Эммануил Тобиаш «наговорил» необходимый текст, и в 1938 году на Александровском заводе были выпущены две промышленные установки для сообщения текущего времени по телефону: одна — для Москвы, вторая — для Ленинграда. Московские говорящие часы проработали в здании Центрального телефонного узла Москвы на ­улице Мархлевского с 1938 по 1969 год и в 1970 году были переданы в московский Политехнический музей.

Параллели с одной из лучших книг прошлого года «Утраченный звук» неизбежны и заставляют невольно задуматься о выбранных эпитетах: там утраченный, как у Пруста, тут, как у Шварца, потерянный, — не о звуке (или не столько о нем) книги эти, а о времени. Эпоха дерзких и смелых экспериментов со звуком и издающими его аппаратами (про терменвокс слышали почти все, а таких инноваций у российских и советских инженеров было много) была инспирирована ощущением больших возможностей и верой в то, что в XX веке возможно всё, — и скоропостижно закончилась из-за того, что эти экспериментаторы не могли вписаться в «парадигмы тоталитарной культуры» и просто перестали быть нужны. Пусть, как говорится, скажут спасибо, что не всех расстреляли. Прошло сто лет, и трудно не гордиться тем, что эти талантливые господа и товариши (Михаил Ромм: «Не забудьте, что нам приходилось изобретать всё: мы ничего не знали») жили с нами в одной стране. Ей с ними повезло больше, чем им с ней. Не столько о времени книга, сколько о месте. Потерянном.