Сказка на ночь от очень талантливого человека.

Когда издание Wasted ставит Россию на первое место в рейтинге самых красивых женщин мира, это воспринимается не как кликбейт, а как закономерность. И дело тут не в субъективных вкусах редакторов, а в фундаментальном законе биологии и истории. Россия — это гигантский плавильный котёл, где на протяжении столетий сталкивались и сливались воедино десятки этносов, культур и генетических линий. Здесь встретились славянские корни, финно-угорская кровь, тюркские черты, кавказские гены и балтийская прохлада. Это не просто смешение — это высшая форма генетического синтеза, которая рождает фантастическую красоту. В этом смысле российская женщина — это живое воплощение метисации, которая несёт в себе гармонию несовместимого. В ней одновременно живут суровая северная сдержанность и южная страстность, европейская утончённость и азиатская загадка. Её красота — это не просто набор черт лица, это энергия, которую она дарит всему миру. Она — мост между Востоком и Западом, воплощённый в плоти и крови. Когда мы говорим о «красоте наших женщин» в мировом масштабе, мы говорим о триумфе культурного и генетического разнообразия. Это не просто первое место в списке. Это признание того, что природа и история создали идеальный сплав, который невозможно повторить искусственно. Мы — нация смешения, и в этом наша сила. И это не просто рейтинг, это факт. Спасибо Вам девочки, за красоту, тепло, ухоженность и за много чего еще! P.S странно, что там нет польских девчонок. Польки хороши, помню в детстве была видеокассета которую мы брали в прокате. Польско-немецкого производства, но это уже другая история.

Я вырос на его кассетах. Не на стримах — на кассетах, переписанных с чужого видака, с полосами и плывущим звуком. Тогда казалось, что смотреть Брасса — почти преступление. Именно поэтому мы смотрели. Он умер. 93 года. В Риме, утром, в кругу семьи. А я сижу и думаю: что умерло вместе с ним? Не человек — человек понятно, все умирают. Умерла какая-то разновидность запрета. Та самая, которая делала искусство острым. Но было у него ещё одно качество, которое сейчас не то что не понимают — его боятся. Он никогда не стеснялся прикоснуться. Взять за руку, за плечо, провести ладонью по спине актрисы — не потому что «имел право», а потому что для него тело не было чем-то отдельным от разговора. Через руки он передавал энергию. Ту самую, которая потом шла в кадр. Он не переходил границу — он её просто не замечал, как не замечают условностей человек, который делает своё дело естественно и без злобы. Он жил в мире, где желание и работа были одним веществом. Где нельзя было отделить взгляд от прикосновения, а прикосновение — от кадра. И женщины, которые с ним работали, это знали. Дебора Каприольо до сих пор отрицает всё, что он написал о них в автобиографии . Но даже это отрицание — часть той же энергии. Они до сих пор связаны. Через сорок лет. Брасс снимал эротику, и её запрещали. 26 из 27 фильмов прошли через цензуру. Он говорил, что провёл в судах почти столько же времени, сколько за камерой. И это была не жалоба. Это была его экосистема. Запрет кормил его. Запрет делал каждый кадр событием. А теперь запрета нет. Точнее, он есть, но какой-то другой. Раньше запрещали сверху — церковь, государство, ханжи. Теперь запрещает сам зритель. Молодые люди, выросшие на порно в телефоне, говорят: уберите это, нам неловко. Они не хотят видеть секс в кино, потому что он кажется им фальшивым. Не греховным. Не опасным. Просто неискренним. И это гораздо более жестокий приговор, чем любой суд. Мир изменился. Мы изменились. Тысячелетиями людьми управляли стыд, страх и желание нарушить правило. Ты хочешь — тебе нельзя — ты хочешь ещё сильнее. Брасс жил внутри этой схемы и зарабатывал на ней. А за последние двадцать, тридцать лет всё сломалось. Желание перестало быть дефицитом. Оно стало фоном. Когда всё доступно, но ничего не горит. Огонь без кислорода не горит. Запрет был кислородом. Таких, как он, больше нет. И не будет. Не потому, что нет талантов. А потому, что нет той стены. И нет тех рук, которые вели актрису через кадр так, что она чувствовала себя одетой, даже когда была голой. Свет погас. Проектор остыл. Но кто-то всё ещё смотрит. Правда, уже не на плёнку. На что-то другое. И я не уверен, что это другое кому-то ещё снится.