На долю всех поколений, заставших тёмные двадцатые, выпало немало горя и боли. Самый крупный вооружённый конфликт в Европе со времён Второй Мировой. Обострение в секторе Газа, чьи неутешительные оценки варьируются в диапазоне от «кровавой войны» до «геноцида». Это не говоря о россыпи побоищ, что могут ускользнуть из поля зрения даже политизированного человека. О гражданской войне в Мьянме, длящейся с 2021 года по настоящий момент, лично я узнал относительно недавно, после... просмотра четвёртого «Рэмбо». Не стоит забывать, что войны, возвеличенные или обхаянные, были с нами всегда. Прилагательное «тёмные» можно с тем же успехом приписать не только к текущему времени, но и к любому другому. Государства возникают, исчезают, а разводы крови на географических картах всегда остаются нетронутыми. Кристоферу Нолану хватило дерзости, чтобы разглядеть на атласе мифологической Древней Греции алые пятна, заретушированные песнями о воинском триумфе, вроде той, что поёт бард в начале фильма. Нолан ещё в «Тёмном рыцаре» задавался вопросом об истинной цене победы. Однако последние две работы режиссёра делают это на порядок страшнее, жёстче. Современный Прометей и античный Одиссей не сомневаются в своих морально неоднозначных поступках. Вернее, назвать их терзания души сомнениями было бы преступным преуменьшением. Экзистенциальный ужас от осознания масштабов рукотворной бездны — так правильнее. «Оппенгеймер» и «Одиссея» — многомиллионные порталы в самое начало нулевых, когда имя Кристофера Нолана было знакомо преимущественно аудитории фестиваля «Санденс», где отгремел эпохальный «Помни». И создатель атомной бомбы, и легендарный военачальник впадают в то же состояние исступления, что и Леонард Шелби, узнавший тайну смерти своей жены. Троянский Флэшбек наряду с оппенгеймеровской речью по поводу окончания Второй Мировой — два нолановских микрошедевра, в основе которых лежит мясорубка контрастов, когда общественное ликование усиливает глубину шока и отчаяния героя. Не все эпизоды «Одиссеи» работают в равной степени идеально (лично для меня). Межвременной монтаж удаётся Нолану лучше, чем монтаж диалогов. Да и по-настоящему в повествование я смог втянуться во время сцены с Лестригонами: Dark Souls и «Атака титанов» под взрывной саундтрек Людвига Йораннсона. И дальше Нолан расщедривается одним филигранным эпизодом за другим. Сцена с Цирцеей — однозначно лучший хоррор года, вывернувший меня наизнанку так, как не смогла ни одна мутация биомассы из креггеровского «Обителя зла». А схождение в Аид напомнило мне о самом выразительном образе из Чистилища сокуровской «Сказки»: Гитлер, разговаривающий с обозлёнными на него погибшими солдатами Вермахта. В общем, рад, что массовое кино ещё может разговаривать словами, сопровождающими картину Валентина Верещагина «Апофеоз войны». «Посвящается всем великим завоевателям — прошедшим, настоящим и будущим»

Практика показывает, что идеи, как и секреты биолабораторий, заразны. В начале 10-х годов киноманские круги столкнулись с бушующей эпидемией текстов о так называемом vulgar auteurism. Словосочетание зародилось в статье Эндрю Трейси про Майкла Манна, а оттуда рикошетом отскочило в вокабуляр остальных кинокритиков. Суть этой концепции можно описать следующей аналогией. Вот вы смотрите типа обычный боевичок на вечер, а всё бахает как-то... неестественно ярко, экран терзается до состояния клиповой горячки. И в этом непотребстве, дурной игре на органах зрительских чувств что-то есть... Проще говоря, концепция vulgar auteurism предлагает увидеть красоту авторского синтаксиса в подпивасном боевике. Ну или в любом другом произведении любого другого жанра, которое слишком "вульгарное", "низкое", чтобы получить сертификат свежести на Rotten Tomatoes. Внезапно оказывается, что яркий эстетический опыт может подарить ближайший сеанс регионального кинотеатра. Лауреата Канн там вряд ли сыщешь, а вот новую часть «Обители зла» — запросто. И потрёпанный DVD-сборник «10 фильмов на одном диске» превратится в сундук с сокровищами, где сокровищами являются фильмы Тони Скотта с Дензелом Вашингтоном. Не могу утверждать, тянет ли vulgar auteurism на полноценную киноведческую теорию. Лично для меня интерес к фильмам Хайамса-младшего, Карнахана, Эммериха, проявленный в текстах, скажем, Игнатия Вишневецкого — прежде всего напоминание. Что кинокритику, да и просто пытливому синефилу, стоит быть начеку всегда. И в отношении фестивальных хитов, и касаемо "попкорновых" развлечений, порой незаслуженно получающих прохладный приём. От себя добавлю ещё, что и безусловные классики, и «вульгарные авторы» не должны становиться неприкасаемыми просто потому, что их фильмы эстетически выделяются в общем массиве кинопроизведений. Дарио Ардженто 70-80х годов — бесспорно, мастер стиля, но что поделать, если «Дрожь» выполнена тысячекратно примитивнее «Птицы с хрустальным оперением». Майклу Бэю уже выделено место в истории экшен-кино за «Скалу», ничего страшного не будет, если пнуть очередную часть «Трансформеров». В общем и целом, я симпатизирую идее «вульгарного авторского кино». Ещё до того, как полноценно оценить тексты, продвигавшие эту концепцию, я заметил, что ряд обруганных критиками блокбастеров/боевиков были слишком уж сильно обруганы. Например, фильмы Марка Невелдайна и Брайана Тейлора (ещё когда те были дуэтом). «Призрачный гонщик 2» плох, да, но только тогда, когда Невелдайн и Тейлор придерживают своё безумие в узде и отдают происходящее на откуп посредственной эстетике и посредственным героям. Когда же дуэт выпускает демонов визуала наружу, синхронизируя их с внеземной эксцентрикой Николаса Кейджа, получается неиронично неплохое зрелище, к которому совершенно не применима фраза "so bad that it's good". Это я не говорю о «Геймере», который зрелищен от начала и до конца. Такое длинное вступление было необходимо для того, чтобы начать непростой разговор о пятой и шестой частях «Обители зла»...

Если расценивать франшизу «Обитель зла» как продукт любви Пола У.С. Андерсона к своей жене, то вступительный сегмент четвёртой части — самая пламенная, крышесносная валентинка какую можно представить. Валентинка, к тому же, со звуком: о саундтреке будет ещё замолвлено слово. Тайное проникновение Элис на базу неприятеля становится явным, когда в оперативников Амбреллы (заодно, и в зрителя) начинают лететь сюрикены. А 3D-очков под рукой у меня, к несчастью, не оказалось. Впрочем, если вы фанат не только «Матрицы», но и её многочисленных подражаний, самые объёмные эмоции от дальнейшего безумия можно получить и без гаджетов. Это не в глазах двоится от 3D-эффектов, это Милла Йовович натурально раздваивается. Зритель же может расстроиться от печального исхода для клонов Элис: завалы подземного японского комплекса станут их могилами. На бумаге всё вышеперечисленное звучит как отвал башки. Ощущается, на первый взгляд, примерно так же. Но не всё гладко в исполнении. Прислушиваться к экшен-сценам Resident Evil: Afterlife можно бесконечно благодаря убойному саундтреку дуэта tomandandy. Но если к экшену приглядеться, то в глаза, словно алебарда Палача, бросается половинчатость визионерства Андерсона. Герои проделывают финты, физически невозможные в нормальной реальности, но режиссёр приложил недостаточно усилий, чтобы сделать экранную реальность "ненормальной", то есть гиперстилизованной, нарочито видеоигровой. Этот недостаток проявляет куцость перестрелок и хореографии боёв. Финальный бой с Вескером уступает в зрелищности как «Матрице», так и видеоигровым кат-сценам, которые фильм Андерсона пытается копировать (а сами кат-сцены, иронично, косят под фильм Вачовски). Вялые телодвижения всех героев, включая самого Вескера, меркнут на фоне отдельных визуальных образов. На фоне брошенных в камеру солнцезащитных очков. На фоне Вескера, разминающего шею в пылу схватки. Получается так, что крутые обособленные образы, бесспорно, обогащают эстетику, но в недостаточной степени, чтобы скрыть масштабные прорехи. Однако есть у «Жизни после смерти» специфическое обаяние, которое не позволяет списать фильм со счетов. Как говорил мой товарищ Артём про фильм «Картер» Чона Бён Гиля в одном из выпусков подкаста БелаТараКано: это кино «с заразительной уверенностью в собственной крутизне». Идеально характеризует четвёртый фильм, который имеет некие отдалённые корни с серией игр Biohazard.