Теперь это был дедок, на котором камера никак не хотела фокусироваться, и по мере того, как долго он находился перед камерой, лицо его начинало корежить. Сначала это была дурная ухмылка, с поджатыми губами. Старик ничего не говорил, даже звуков особо не издавал, просто усиленно подавлял в себе что-то.
— Уважаемые пассажиры! Поезд скоро отправляется. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не… — остаток сообщения по громкоговорителю в вагоне потерялся в скрежете плохих динамиков. Двери снова хлопнули пожилого мужчину по занявшим весь дверной проём бокам, и тот зашёлся в кашле, пуская по подбородку кровавую слюну. Тоня на автомате вспомнила, что у неё с утра была початая бутылка воды, и уже хотела открыть сумку, но запоздало сообразила, что допила её после физкультуры. Больше она ничего предложить несчастному старику не могла, а потому просто откинулась на сидении, стараясь не слышать ни шамканья, ни бубнежа, ни хлопанья дверей о мягкую, но такую неподатливую плоть. Как же некстати сел телефон… Можно было бы заткнуть уши музыкой и не слышать. Дома наслушается, в конце-то концов.
Местные говорят, что до революции тут какой-то помещик жил, то ли Кабаневич, то ли Поросевич, и вот, когда за ним пришли коммунисты, он что-то такое сделал, что и сам помер, и всех положил. Дом так и забросили с тех пор, даже во время войны не использовали. Это прям идеальное место, Лешик, такая трагедия просто должна была оставить тут место силы. Форумчане говорят, что тут еще и лей-линии пересекаются, так что все с гарантией. Вот, держи.
– А. Самоё клёвое – для эйфории, для полного потока сознания, раздвижения мыслезора… Нет такого слова, вроде. Короче, ты понял. Для того, чтобы почувствовать всё, познать всё, пропустить всё через каждую клеточку, каждую фибру в своём теле – для всего этого нахрен не нужна ни алкашка, ни наркота. Всё уже заложено в нас. Наш мозг, наши нейронные связи… Мы и есть наркотик. Мы просто не понимаем, как раскрывать наши возможности до конца. Точнее, они не понимают. Я понимаю.
Айтишник-интроверт едет наверстывать детство и лечиться от мигреней на юг к столетнему старику.
Мы направились к крыльцу. С балкона второго этажа на бронзовых цепочках свисали маленькие и большие камни с отверстиями в центре – куриные боги. Одни были серыми, гранитными, другие бежевыми, из ракушечника, все в цветных разводах – оранжевых пятнах и красных прожилках. Они напоминали апельсины, вымоченные в гранатовом соке. Вместо того чтобы думать головой, я, блин, сочинял метафоры.
– Для чего это? – спросил я.
– Талисманы. Заряжены целебной энергией.
Не могу перестать думать об этих болотах – кажется, что мы живём на границе между миром людей и древней хтонической пустошью, принадлежащей совсем другим существам, и однажды эта граница может быть прорвана с противоположной стороны. И тогда от всей нашей реальности камня на камне не останется.
И в тот же момент возникло ощущение, будто что-то не так... Ощущение, подобное тому, которое бывает, когда входишь в хорошо знакомую комнату, где какая-то вещь находится не на своем обычном месте, и сразу чувствуешь: что-то не так, и только уже в следующие секунды осознаешь, что именно. И тут же Виктор понял, что именно было на улице не так. Малый театр! Елки-палки! В здании, из которого только что вышел Виктор, всегда был филиал Малого театра. Но, как сейчас оказалось, его тут больше нет. Во дела!