Неравенство, насилие и мифы об истории
Когда люди сравнивают разные общественно-экономические системы, разговор неизбежно уходит в спор о природе неравенства и насилия. Человек анархистских взглядов может сослаться на Кропоткина и его книгу о значении кооперации для эволюции животных и человека. Либерал или консерватор станет повторять социал-дарвинистские аргументы и скажет, что неравенство неизбежно и делать с этим ничего не нужно. Кто-то расскажет вслед за Гоббсом о войне всех против всех, а кто-то о восходящем к Руссо мифе о благородном дикаре. И в этих, и в других случаях нам предложат принять мысль о равенстве или неравенстве как чем-то естественном.
Однако что, если верно и то, и другое? И дело не в том, чтобы определить, кто здесь прав, а осознать, что порой в одних и тех же обществах могут сочетаться иерархии и эгалитарность, принуждение и кооперация. Что и то, и другое свойственно человеку, и люди вообще склонны экспериментировать и сочетать разные политические инструменты и институты. Такой взгляд на проблему предлагают антрополог Дэвид Гребер и археолог Дэвил Уэнгроу в работе «Заря всего. Новая история человечества».
Мы слишком долго придумывали мифы. Как следствие, мы в основном задавались не теми вопросами: являются ли праздничные ритуалы демонстрацией власти или двигателем социальных изменений? Реакционны ли они или прогрессивны? Наши далекие предки жили в простых и эгалитарных обществах или в сложных и стратифицированных? Человек невинен или порочен по своей природе? Мы как вид ориентированы на сотрудничество или на конкуренцию? Мы доброжелательны или эгоистичны? Добры или злы?
Возможно, все эти вопросы не давали нам увидеть то, что на самом деле делает нас людьми; нашу способность — как нравственных и социальных существ — находить компромиссы между этими альтернативами. Как мы уже отмечали, эти вопросы бессмысленны по отношению к рыбе или ежу. Животные всегда уже существуют «за гранью добра и зла» — в том самом состоянии, к которому, как мечтал Ницше, могли бы стремиться и люди. Возможно, мы обречены всё время спорить о подобных вещах. Но гораздо интереснее задавать и другие вопросы. Пришло время остановить маятник, который приковывал к себе внимание целых поколений философов, историков и социальных ученых: Гоббс — Руссо, Руссо — Гоббс и так далее. Нам больше не нужно выбирать между эгалитарным или иерархическим началом человеческой истории. Попрощаемся же с «детством Человека» и признаем (на чем настаивал Леви-Стросс), что наши древнейшие предки были равны нам не только в когнитивном, но и в интеллектуальном плане. Скорее всего, они так же усердно, как и мы, пытались разрешить парадоксы общественного порядка и социального созидания; и понимали их — по крайней мере, самые рассудительные из наших предков — столь же глубоко, что, впрочем, значит, что и столь же недостаточно. Вероятно, одни вещи они осознавали лучше, а другие — хуже. Они не были ни невежественными дикарями, ни мудрыми сыновьями и дочерьми природы. Они были, как говорила Хелена Валеро о яномами, просто людьми, как и мы; такими же проницательными, такими же растерянными.
Как бы то ни было, всё более очевидно, что самые ранние из известных свидетельств социальной жизни человека гораздо ближе к карнавальному параду политических форм, чем к унылым абстракциям эволюционной теории. Если здесь и есть какая-то загадка, то она заключается в следующем: почему Homo sapiens — предположительно, умнейшие среди приматов — после тысячелетий создания и разрушения иерархических структур позволили укорениться постоянным и непоколебимым системам неравенства? Действительно ли это стало следствием перехода к земледелию? Или всё дело в том, что люди начали жить в постоянных поселениях и позднее в городах? Должны ли мы искать момент в истории вроде того, который представлял себе Руссо, когда кто-то впервые огородил участок земли и заявил: «Эта земля — моя и всегда будет моей!» Или это еще одна тщетная затея?
Дэвид Гребер, Дэвид Уэнгроу. Заря всего. Новая история человечества. Пер. с англ. Москва: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 105–106.