Телеграм канал «Литературный и исторический журнал»

Японская оккупация Маньчжурии до Второй Мировой войны

В XIX и начале XX века Япония заметно обогнала Китай в модернизации, превратившись из традиционного общества в стремительно развивающуюся индустриально-военную державу. Уже к концу 1800-х годов страна уверенно двигалась к лидерским позициям в регионе. В это же время Китай находился в состоянии раздробленности, ослабленный борьбой между различными группировками и внешней эксплуатацией. Для Японии Китай стал примером упадка и слабости, спящий дракон, которым западные державы могли управлять по своему усмотрению...

Японцы ненавидели европейский и американский колониализм и стремились избежать того, что случилось с Китаем после Опиумных войн. Когда в 1853 году в токийский залив вошли корабли под командованием Мэттью Перри, навязанные США неравные договоры оставили в японском обществе глубокую травму унижения, обернувшись катализатором их будущей колониальной политики. Стремление защититься от доминирования Запада постепенно трансформировалось в желание самой Японии стать мощной колониальной державой. Этот путь начался с экспансии в Восточной Азии, где она постепенно захватывала соседние территории: Корею, Тайвань, Маньчжурию и острова Тихого океана. Победы над Китаем и Россией стали ключевыми поворотными моментами на этом пути.
Первая знаковая победа в войне с Китаем в 1895 году позволила Японии аннексировать Формозу (Тайвань) и временно контролировать провинцию Ляодун. Однако дальнейшее господство на этой территории пришлось отстаивать в противостоянии с Российской империей. Их борьба закончилась победой Японии в русско-японской войне 1905 года, после чего она закрепила свои права на эту территорию и через несколько лет официально объявила о присоединении Кореи. А во время Первой мировой войны удачное расположение Германии в Европе принесло Японии ещё один приз: по условиям Версальского договора ей были официально переданы территории, ранее принадлежавшие Германской империи, захваченные Японией, включая провинцию Циндао.
Несмотря на видимые успехи, первые колониальные приобретения казались Японии недостаточными для реализации глобальных амбиций.

Стремясь расширить своё влияние, в 1930-х годах страна вновь переключила внимание на Маньчжурию. После Маньчжурского инцидента Япония захватила значительные территории, которые в три раза превышали суммарную площадь её родных островов. Эти захваты сопровождались созданием инфраструктуры наподобие тех проектов, которые проводили западные колонизаторы: строительство правительственных зданий и «развитие местных народов» стали частью оправдания их присутствия. Интересно, что японское руководство вскоре начало оформлять свою колониальную политику в идеологические концепции. Приверженцы экспансии ссылались на рост населения страны, который якобы требовал новых ресурсов для обеспечения экономической стабильности. К примеру, принц Конро в 1928 году утверждал, что ежегодный прирост населения Японии на миллион человек буквально вынуждает страну искать новые территории.
Идеологическое обоснование агрессивной политики нашло отражение и в концепции «двойного патриотизма», смысл которой заключался в оправдании радикальных действий для «истинной» пользы императора (а значит и страны). Некоторые историки даже сравнивают её с американской доктриной «предопределения судьбы», подчеркивая сходство между религиозно-политическим подтекстом японской и американской экспансионистских идеологий.
Однако попытки Японии утвердиться как лидеру объединённой Азии и противостоять западным империям оказались во многом подорваны расовыми предрассудками японцев. Их отношение к завоеванным народам как к «низшим» оказалось несовместимо с заявленным стремлением к созданию единого азиатского фронта. Со временем это вызвало рост недовольства как среди покорённых народов, так и среди международного сообщества. В итоге попытки Японии стать ведущей азиатской державой оказались неосуществимыми и завершились крахом её колониальных амбиций после Второй мировой войны.

Почти детективная история из серии «Письма релокантов»

Он уехал в спешке — как уезжают многие: с тревогой, «спрятанной» в стареньком чемодане, с ощущением, что где-то за границей всё вдруг станет яснее. Тогда это называли модным словом — релокация. Но по сути это было бегство от «белого шума» пропаганды, новостей, от собственного беспокойства. Поперву мнилось, что всё правильно. Новая страна, новые улицы, новые лица. Кофе в непривычных стаканах, чужой язык вокруг. Люди улыбались, солнце светило, но — внутри почему-то оставалось непреодолимое чувство — будто живёшь не своей жизнью...

Трудился удалённо, снимал квартиру, пытался привыкнуть. Но каждое утро начиналось с новостей из дома. С фотографий знакомых улиц. С разговоров друзей. И постепенно стало ясно: дом — это не просто место на карте. Через год он вернулся... Без пафоса, громких слов. Тривиально купил билет и прилетел. Родной аэропорт встретил обычной российской зимой — серым небом, мокрым снегом и… странным ощущением облегчения.
Решил, что должен сделать что-то важное. Пошёл в военкомат — хотел записаться добровольцем на СВО. Но там посмотрели документы, возраст, здоровье, специальность — и резюмировали спокойно: «Нам сейчас такие не нужны. Работай на гражданке. Это тоже нужно». — Вышел немного растерянный. Казалось, что план рухнул. Но жизнь устроена хитрее наших планов.
Через пару недель знакомый позвал его специалистом в небольшую инженерную компанию. Обычное дело — проекты, чертежи, производство. Оказалось, что его опыт как раз пригодился. Мало-помалу втянулся. Появился ритм: некий размеренный «бег времени» — как любил повторять батя из обожаемой Ахматовой. Коллектив. Перепалки-смешки в курилке. Субботние поездки к родителям. Заметил вдруг, что давно не чувствовал себя так защищённо.

Как венесуэльские либералы захотели федерализма, — а получили диктатуру

На протяжении 17 лет после обретения уже полной независимости Венесуэла управлялась консервативными элитами во главе с генералом Паэсом, которые в значительной мере сумели справиться с послевоенной разрухой и улучшить экономические показатели страны. Увы, все это не слишком коррелировало со стабильностью социальной… На первый взгляд это может показаться противоречивым — как же так, статистические показатели растут, — но при этом нарастают и протестные настроения в обществе?..

На самом деле особого противоречия в такой тенденции нет. Классическое описание «революционной ситуации» по Ленину, «когда верхи не могут (править по старому), а низы не хотят (по старому жить)» — на фоне серьезных неурядиц — это ведь больше о революциях настоящих, когда радикально меняется и политическая система страны, и очень часто ее экономический базис. В отличие от того, что победители очередного удавшегося путча-мятежа-бунта пафосно именуют «революциями», — хотя их истинная и зачастую единственная суть заключалась лишь в «смене декораций» и персоналий. Как, например, в ходе многочисленных «дворцовых переворотов» в Российской империи в 18 веке — по образцу таких же акций во множестве других государств за всю историю человечества. В той же Византии, например, из шести с лишним десятков императоров своей смертью умерло не больше трети — остальные стали жертвами заговоров, в лучшем случае — пали на войне. Но никто ж из серьезных историков не пытается насчитать в истории этой империи четыре с лишним десятка революций.
Ну и потом, циферки статистики далеко не всегда коррелируют с удовлетворенностью широких слоев населения. Да и «узких», то бишь элит, — тоже. Другое дело, что поводы к недовольству могут быть разные, — вспоминая меткую народную поговорку «у одних суп жидок — у других жемчуг мелок». Вот и в Венесуэле в 40-х годах 19 века тоже отнюдь не все были довольны жизнью. Собственно, аристократии (будь то дворянской, торгово-промышленной, финансовой, военной и т.д.) свой «жемчуг» кажется «мелким» всегда — в противном случае ее представители бы вместо конкурентной борьбы в самых разных областях между собой стали бы благодушными «рантье» — и жили бы в свое удовольствие на доходы от должностей, поместий, проценты от полученного по наследству капитала и т.д..
В «Маленькой Венеции» же наиболее недовольными были провинциальные генералы-каудильо, ветераны войны за независимость, искренне считавшие со своими сторонниками, что с высшей властью в стране они бы справились бы не хуже, — чем их более удачливые соперники. Крепло также движение и более «цивильных» политиков, считавших, что власть эта слишком уж централизована — федерализовать ее ну хотя бы по образцу просто-таки боготворимых многими из них Соединенных Штатов Америки было бы очень даже желательно.

Мстислав Романович Старый

Мстислав Романович Старый принадлежал к смоленской ветви Рюриковичей. Прозвище «Старый» закрепилось за ним в летописной традиции для отличия от других князей с именем Мстислав, действовавших в тот же период. Дом смоленских Ростиславичей в конце XII века сохранял значительное влияние на Руси. Представители этой линии неоднократно занимали киевский стол, вступая в соперничество с черниговскими Ольговичами и галицко-волынскими князьями...

Отец Мстислава, Роман Ростиславич, удерживал Смоленскую землю и участвовал в борьбе за Киев. Летописец сообщает: «И держаше Роман Ростиславич землю свою по праву». Первые упоминания о Мстиславе Старом относятся к периоду, когда он уже выступает как самостоятельный князь: «И бе Мстислав, сын Романов, в рати». К концу XII века Мстислав Романович получил собственный удел. Источники связывают его раннее княжение с городами Смоленской и сопредельных земель, а также с участием в управлении южными волостями.
Ипатьевская летопись сообщает: «И даде Роман сыну своему Мстиславу град». В начале XIII века Мстислав Романович упоминается в составе коалиций смоленской линии Рюриковичей. Его имя фигурирует в летописных записях о съездах князей и заключении временных соглашений. Летопись сообщает: «И съехашася князи, и бе с ними Мстислав».
До занятия киевского стола Мстислав Романович неоднократно присутствовал в Киеве как союзник или участник переговоров: «И бе Мстислав в Киеве при князех». К началу второго десятилетия XIII века Мстислав Романович регулярно отмечается в летописных записях, связанных с переговорами и военными действиями. В 1212 году Мстислав Романович Старый занял киевский стол. Это произошло в условиях очередной смены власти в Киеве и перераспределения сил между смоленской, черниговской и галицко-волынской линиями Рюриковичей. Летописец сообщает: «И седе Мстислав Романович в Киеве». Занятие стола сопровождалось заключением договоров с другими князьями. Его власть распространялась главным образом на сам город и прилегающие волости, однако закрепился в Киеве князь крепко и правил до 1223 года. Во время своего княжения Мстислав Романович взаимодействовал с представителями черниговского дома, а также с галицко-волынскими князьями. В этот период заметную роль играл Мстислав Мстиславич Удатный, действовавший в южных землях Руси. Летопись отмечает: «И положиша мир межи князи, и целоваша крест». В годы пребывания на киевском столе Мстислав Романович участвовал в военных действиях, направленных на защиту Киевской земли и поддержку союзников. Летописные сведения о конкретных походах кратки: «И иде Мстислав с дружиною своею». Поздняя Тверская летопись сообщает о реакции Мстислава Романовича на известие о приближении монголов к рубежам Руси: «Пока я нахожусь в Киеве — по эту сторону Яика, и Понтийского моря, и реки Дуная татарской сабле не махать».

Из советского плена — в Компартию и Общество дружбы СССР-Япония

В очерке «Иосиф Сталин и Александр Двурогий» по некоторым критериям сравнивались восприятие в Азии советского вождя — с укоренившимися памятью, отпечатками в менталитете, литературе, фольклоре деяний Искандера ЗульКарнайна (Двурогого) — то есть Александра Македонского. Есть и второй феномен, затронутый в том очерке...

Это доброе, даже порой благодарное отношение японских пленных, возвращавшихся из Советского Союза. Не скрывалось и наличие статей, рисующих противоположное отношение японцев, «зверства в советских лагерях» и т.д. Вместо долгих попунктных сравнений противоположных свидетельств там были приведены «факты проверяемые, как наличие Луны на небе»: крупнейшая в капстранах Компартия Японии (400 000 чел.) и «Общество СССР-Япония», выросшие именно на бывших пленных, созданные в Японии «лагеря для распропагандирования» возвращавшихся»…
Но прологом к данному очерку была не «всеобщая благодарность японских пленных, а, наоборот, реальное различие. Основное число людей, рядовые, сержанты, младшие офицеры кричали по-русски: «До свидания, русские товарищи!», толпились на борту корабля обращенного к берегу, пели «Катюшу», кричали «Доси Стали банзай!» («Товарищу Сталину — ура!»).
В книге Юрий Меринов упоминает, что и много позже, встречаясь с бывше-пленными, слышал от них слова о «незабываемых годах, доброй памяти». Но старшие офицеры, генералы поднимались на борт молча, не обернувшись. Свидетельства того и другого заставляют вспомнить, как ни банально это кому-то покажется: «классовый подход». Общая популярность русской культуры с конца ХIХ века, несмотря на Русско-Японскую войну — факт тоже проверяемый, но все же в феномене роста японских симпатий в 1950—1960-х годах (а также их резком падении к середине 1970-х — до этого тоже дойдет сюжет очерка) гораздо более значим — советский, социалистический компонент.

Венесуэла: «Золотое десятилетие» гражданского мира

После подавления мятежа 1835—36 годов против президента Варгаса, а позднее — и против его преемников, в стране наступил долгожданный покой. Увы — не очень долгий срок, в полной мере могущий быть названным «золотым десятилетием». Вообще сам этот термин ныне применяется к достаточно широкому перечню периодов в истории самых разных стран...

Например, период после введения «золотого стандарта» в Российской империи при министре финансов Витте в конце 19 века, период краткого объединения Китая накануне японской агрессии в 1937 году, «рейганомика» в США в 80-е годы 20 века… Но, пожалуй, венесуэльское «золотое десятилетие» в некоторых деталях больше всего ассоциируется с таковым в истории Ржечи Посполитой. Когда ее историки обозначали этим словом события на протяжении 1638—48 годов, ровно за 200 лет до описываемых в данной статье, — когда их страна не принимала участия ни в одной мало-мальски крупной войне. Что и говорить — повезло тогда «гоноровым шляхтичам». И ставший польским королем «вечный претендент» на русский трон с эпохи Смутного времени Владислав, наконец, отказался от своей «идеи-фикс» с получением еще и короны Царства Московского. И не менее вечные противники поляков из Османской Порты, султаны, после эпохи Сулеймана Великолепного, сосредоточились вместо завоевательных походов на придворных интригах с целью удержаться у власти.
И даже запорожские казаки после поражения ряда поднятых ими восстаний против польских панов и проводимой ими политики насильственного окатоличивания малороссийского населения несколько притихли. Соответственно паны, магнаты и сам король могли наслаждаться жизнью — без необходимости ею рисковать на поле брани. Правда, прежний террор против все тех же «православных схизматиков» они так и не прекратили. Потому и получили на выходе пресловутого «десятилетия» грозное восстание Богдана Хмельницкого, спровоцировавшего и нападение шведов (знаменитый «Потоп», так ярко описанный польским же писателем-националистом Генриком Сенкевичем в одноименном романе), — и потерю Варшавой Левобережной Украины, перешедшей под патронат Москвы.
Конечно, предпосылки и начала венесуэльского «золотого десятилетия», и его завершения, несколько другие. Ведь так называемых «реформаторов» (они же — вечные мятежники, к тому же постоянно меняющие, как перчатки, свои «программы», кроме одной — желания захватить власть любой ценой) в, наконец, получившей полную независимость в 1830 году Венесуэле никто не угнетал — тем более с помощью методов откровенного террора. Более того, когда эта публика подняла самый первый мятеж против законно избранного и поддержанного подавляющим большинством населения и его элит президента Паэса, еще в 1831 году — после поражения этих деятелей — не то что помиловали, но сохранили и жизнь, и свободу, и «все, шо нажито непосильным трудом», деньги и имущество. Что подразумевало, помимо прочего, и сохранение их возможности продолжать содержать личные армии — слегка облагороженные банды, готовые воевать с любым, на кого укажет их атаман-«каудильо».

Дева-спасительница: королевские лилии для Жанны д’Арк

Торчать у стен Орлеана было занимательно, но неинтересно. Ворота — довольно далеко, и до ворот вдоль стены просто так не доберёшься. Речная пристань в Орлеане есть, но она не в самом городе, а в шести километрах западнее. Обоз переправлялся в районе местечка Шеси, тоже в шести километрах, но только восточнее. Жанна чуток попрыгала и даже дурашливо потанцевала возле крепостной стены...

Потом сказала, что она в Орлеан хотела бы зайти вместе с обозом, после чего села в лодку и отчалила по реке в то самое местечко, где реку с утра пораньше форсировали коровы и свиньи. В деревеньке Шеси и заночевали, поскольку нормально наладить переправу за весь день никому так и не удалось.
Тем временем Дюнуа вернулся в Орлеан и атаковал небольшими силами английский осадный форт «Сен-Лу», который находился милях в трёх восточнее. Обоз как раз должен был заходить с той стороны. Поскольку свиньи и коровы никак не хотели перелетать через реку, пришлось, значит, ещё раз заночевать в Шеси — теперь уже с перспективой остаться там надолго. Жанна проживала в доме некоего Гюи Кайо и все эти два дня вынужденного простоя добрый хозяин дома (рыбак и крестьянин) кормил Жанну тощей рыбой, которая по дну буквально пешком путешествует. Глодать эти рыбьи ноги было не менее противно, чем готовить суп из «синей птицы»: суп получался вполне куриный, но с каким-то казённым запахом. Но именно в этот момент Жанна ещё раз обнаружила, что её — знают, её — видят, ею — интересуются.
На второй день рыбак и крестьянин Гюи Кайо встал перед Девой на колени и попросил права следовать за ней.
— Куда ты собрался? В Орлеан? — не поняла Жанна.
— Повсюду! — воскликнул неграмотный крестьянин. — Дайте мне приказ.
Братья Жанны обглодали ноги очередного «ихтиандра», после чего дружно спросили:
— А ты куда собрался, деревенщина чахоточная?
Они уже успели малость подзаработать на своей замечательной сестре, и теперь им мерещились ещё большие заработки:
— Иди спать, скотина.
Тем не менее Жанна взяла Гюи Кайо в свою «свиту». Праведникам тоже нужны «фамильяры», понимаете? А через очень много лет крестьянин рассказывал королю Карлу Седьмому, будто видел трёх архангелов с огненными мечами, стоявших в изголовье спящей Девы. «Ну-ну», — так и хочется сказать. Но средневековые люди в чудеса охотно верили. Это сейчас верят только в НЛО, «МММ» или Кашпировского, а ещё верят, что климат на Земле меняется из-за того, что коровы — пукают... вы же читали «Киотский протокол»? Вот-вот! А жизнь так устроена, что вера стоит денег, и лишь неверие бесплатно: пройдёт ещё сколько-то лет, и король даровал уже старому и больному Гюи Кайо и его дуракам-внукам настоящее потомственное дворянство. На гербе новоявленного знатного человека были изображены... правильно, три архангела. Четвертым был, вероятно, господин Кайо с его костлявой рыбой. А потом...