Телеграм канал «Вроде работает, но надо тестить»

Гороскоп для тех, кому лень читать договор

Отрицательные отзывы пишут чаще положительных — мысль старая, и объясняют её обычно эмоцией и болью. Я думаю, дело не в боли. Просто это единственное оружие, которое выдают всем бесплатно на входе: стрелять можно из любого положения, отдачи нет, а прилетает в кассу.

Мы рассылали предложение по существующим клиентам. И тут ответ: никогда, ни за что, у вас всё плохо, на занятиях один компьютер на троих. И фотографию нашла, на нашем же сайте — трое учеников вокруг одного монитора. Фотография реальная. Это хакатон, там ноутов намеренно меньше, чем рук, и договориться входит в задание наравне с кодом. Только объяснять это уже некому: оценка выставлена, а объяснение называется оправданием.

Все “проработанные” знают. Чужая оценка вообще не про тебя. Это справка о состоянии постороннего человека, которую ты зачем-то подшиваешь себе в дело. Выдают её не глядя — пятнадцать минут между делами, семнадцать таких, как ты, и вспоминается то, что вспомнилось. Люди подходят к этому не то чтобы субъективно; субъективность требует хотя бы посмотреть.

Американцы перелопатили миллионы карточек товаров и получилось что проверенные покупатели ставят четыре и пять, анонимы — один и два. Чем дешевле обходится выстрел, тем он злее.

Продавцы это давно поняли. Загляни в любую посылку с маркетплейса — на дне лежит бумажка: если товар пришел битый, пожалуйста, не пишите отзыв, напишите нам, мы всё решим. Записка заложника: одна звезда обойдется покупателю в ноль, а ему — в место в выдаче и месяц работы. Заодно посмотри, что стало со словом. «Он написал отзыв» ни у кого не вызывает мысли о благодарности, для хорошего в языке нашлись другие слова.

Хотя началось всё с того, что торговля уехала из города. С битым чайником раньше шли обратно в магазин и разговаривали с человеком, которого можно было увидеть в лицо, а теперь на его месте сайт, чат-бот и почта вида noreply. Продавец спрятался первым, покупателю оставили одно окно, через которое его слышно, и на окне написано «оставить отзыв». Злость тут вторична — просто других открытых дверей не осталось.

Возвращаюсь к нашей переписке. Через пятнадцать минут у меня была подборка: распознавание лиц по архиву смены, полтора десятка кадров — её ученик на сцене, на футболе, на занятии, ещё на занятии. Мне не нужно было, чтобы она передумала, продажа умерла в первой строчке. Мне нужно было, чтобы она засомневалась. Она искала доказательство и нашла одну фотографию, я ответил пятнадцатью.

Кстати, идеальная пятёрка в оценках отпугивает: ее читают как подделку, и восемь человек из десяти лезут искать плохой отзыв специально. Ищет его тот, кто уже боится — приходит за тревогой, потому что своя такая же, только у чужой есть звёздочки. Гарантия при этом лежит в двадцати минутах от него, в договоре, где написано, кто за что отвечает и когда возвращают деньги. Договор читают один-два клиента из десяти, остальные читают отзывы. Гороскоп для тех, кому лень читать договор.

На этом стоит целая экономика. Про кого молчат, выпадет из внимания, поэтому отзывы приходится выпрашивать у довольных, которые писать ничего не собирались. Ходы в этой игре делают только обиженные, а платят за нее все.

Отзыв так и не вышел. И не потому что правда победила: она посмотрела пятнадцать фотографий и увидела там не своего сына на сцене, а то, что у второй стороны есть чем ответить. Думает она про нас ровно то же, что думала, когда писала. Просто у выстрела появилась цена — до ответа она не рисковала ничем, у меня фамилия, ИНН и адрес, у неё аватарка, а теперь есть шанс оказаться неадекватной при свидетелях.

Своё письмо закончил так:

Если вы решите написать отзыв — это ваше право, я не стану ни спорить, ни просить его удалить. Мне важнее, чтобы вы знали: вас услышали, а не отписались. Захотите поговорить голосом — звоните, я на связи.

Дальше шёл телефон, мой. Никакой запертой двери и никакой просьбы пощадить: стрелять я разрешил письменно, просто по ту сторону теперь стоит человек с фамилией и полутора десятками фотографий. Я открыл дверь, и у выстрела появилась отдача.

Мотивация есть? Нет! А если найду?

Б4. Мимо. Б5. Мимо. В5. Мимо.

Полтора часа я искал схему, которая заставит команду работать лучше. Расстрелял пол-поля, аккуратно вычеркнул каждую клетку и выяснил, что корабля в этом квадрате нет вообще. Ни одного. Я всё это время топил воду.

Контекст: у меня сезонный бизнес, четыре смены по две недели, второй попытки в этом году не будет. Но история не про лагерь. Она вылезет в любой конторе.

Постоянных людей в лагере почти не бывает, и это не провал найма, а свойство отрасли. Работать в лагере круглый год — надо очень любить природу, чужих детей, хронический недосып и ежедневную экспертизу от каждого клиента. У него ведь есть ребёнок, значит, он разбирается в детях; он сам был в лагере в девяносто восьмом, значит, разбирается в лагерях. Людей, которым такой набор в радость, немного.

И на сезонном работнике всё прозрачно. Он приходит на две недели и уходит: никакого вестинга, никаких «через три года ты вырастешь», никакой годовой премии. Горизонт короче любой схемы, которую я мог бы придумать.

Теперь про диссонанс. Мне очевидно: вложимся в продукт, клиентов и процессы — заработаем больше. Сотруднику это не очевидно никогда, даже если объяснять открыто и по-человечески. И дело не в том, что я плохо объясняю. У меня верх не ограничен, и низ тоже мой. У него верх закрыт ставкой. Его дополнительное усилие превращается в мою прибыль, а не в его деньги. Он не тупит — он правильно считает. Тупит тот, кто пятый год объясняет.

Второй слой. Деньги почти все называют главной мотивацией — и почти ни у кого они ей не являются. В больших выборках связь зарплаты с удовлетворённостью работой болтается около нуля. Просто это единственная формулировка, которую не стыдно произнести вслух.
Дальше я честно перебрал всё, что обычно предлагают. Прицельно, по клеткам.

Е3. Дать долю. Мимо.
Дали. Человек получил направление, маркетинговый бюджет и гигиенический минимум сверху, чтобы не голодал. Через год: бюджет сожжён, результат на уровне прошлого года, партнёр тихо вернулся в статус обычного сотрудника, а я остался с занятым слотом. Задним числом всё понятно: я отдал долю в апсайде и оставил себе весь даунсайд. Это не мотивация, это опцион, купленный за мои деньги. Свои триста тысяч в маркетинге тратят иначе, чем чужие три миллиона, и никакие ценности этого не отменяют.

Я, конечно, мудак. Но мудак типовой, серийной сборки: схему я не выдумал, я её прочитал. Мы все читали одни и те же книжки, и покажите мне того, кто ни разу не пробовал «дать долю и зажечь».

Ж2. Пусть команда сама делит бонусный фонд. Мимо.
Красиво на бумаге, там даже слово «доверие» есть. В реальности люди поделят поровну и не будут конкурировать. И правильно сделают. Я заплачу и не получу ничего, кроме приятного ощущения прогрессивного руководителя.

А9. Пусть сами назначают себе зарплату. Ранил? А нет - Мимо.
Такое проводилось, и работает не так страшно, как кажется: люди ставят себе примерно рынок, чаще ниже — публично переоценить себя страшнее, чем недобрать. Но меняется процедура, а не структура. Верх по-прежнему закрыт, риска по-прежнему нет. Я бы поменял ритуал и остался при своём.

Общий тест на любую такую схему: если у человека нет способа проиграть, ты купил ему лотерейный билет за свои деньги. Как бы это ни называлось на словах.

Компанию тут удобно увидеть как казино. Играю я: мои фишки на столе, мой сезон. Сотрудник — крупье. Ему платят за то, что раздача идёт по правилам, и выпало ли моё число, ему совершенно всё равно. Чаевые с выигравшего — нормально ровно до тех пор, пока крупье не начал раздавать карты в свою пользу.

А бирюзовые книжки уговаривают крупье почувствовать себя игроком, не дав ему ни фишек, ни риска. Ненадолго получается — на молодости и энтузиазме. Потом человек замечает, что выигрыш забирают без него.

Отсюда вывод, который мне самому не нравится: за «не испортить» доплачивать нельзя. Как только за соблюдение регламента появляется премия, регламент превращается в опцию с ценником — а раньше вариант «не сделать» вообще не рассматривался. И убрать надбавку потом невозможно: через сезон она читается как часть ставки, а её отсутствие — как штраф.

И последнее. Если очень хочется, чтобы кто-то радовался твоему приходу, ждал у двери и был абсолютно счастлив от одного брошенного мячика, — это не сотрудник. Это собака, и её вполне можно завести, я узнавал.

А сотрудник продаёт работу. Преданность в комплект не входит, её не отгружают ни за деньги, ни за долю, ни за миссию. Полтора часа я искал дилера мотивации. Или может все-таки Ж8?

А потом я вспомнил про данбаровские слои и слегка развеселился. Десять — это ровнёхонько между той пятёркой, которой звонят в три ночи, и той пятнадцаткой, с которой ужинают. То есть у меня сейчас ровно столько людей, сколько предусмотрено конструкцией. Заводские настройки.

Чё, поверил, что я это вспомнил? Ни хрена я не вспомнил. Я это наковырял, пока писал статью. Но звучит же отлично — будто я умный и начитанный.

В целом красиво получилось. Провёл деноминацию, выкинул фантики, сижу над своими золотыми, как Буратино на Поле чудес.

А помнит про тебя касса
Знаешь, кто помнит про твой день рождения без всяких напоминалок?

Банк. Стоматология. Автосервис. Барбершоп, в котором ты стригся один раз в позапрошлом году. Помнят лучше друзей, поздравляют раньше матери и прикладывают скидку десять процентов до конца недели.

И это, если разобраться, самые честные отношения на рынке. Обеспечение полное с обеих сторон: им нужны твои деньги, ты про это знаешь, они знают, что ты знаешь. Никто никого не обманывает. Единственные, кто про тебя стабильно помнит, — те, кому ты можешь занести.

Теперь про меня.
Я тебе «С Яблочным спасом» не шлю. У меня поизящнее: я что-нибудь пишу раз в неделю. Чтобы ты не забыл, что я есть.

Полторы тысячи слов о том, как обесценилось человеческое внимание, написаны ровно затем, чтобы их прочитало побольше людей. Чтобы ты задержался, узнал себя, кивнул и, если очень повезёт, переслал кому-нибудь со словами «прямо про нас».

Ты дочитал до этого места. Значит, купюра прошла.

Свежая, хрустящая, ничем не обеспеченная. Двухсот часов я тебе не отдал — отдал восемь минут, и то не своих.

Ставку по этому рынку никто не поднимет. Регулятора нет, лицензия не нужна, станок стоит у каждого. И печатают все, включая тех, кто пишет статьи о том, как это плохо.

Дальше по законам жанра я должен тебе что-нибудь продать. У меня есть что: детский лагерь, школа программирования, интегратор, который поставит тебе телефонию. На худой конец могу поздравить с Яблочным спасом.

Всё это пройдёт мимо. Я только что подробно объяснил, что моя валюта — фантик, а теперь собираюсь этим же фантиком с тобой расплатиться. Не возьмёшь.

Да и не перешлёшь ты эту статью никому. Подумаешь «прямо про нас», на секунду даже вспомнишь конкретного человека, которому её стоило бы отправить. И не отправишь. Почему — мы с тобой только что и разбирали.

Поэтому скажу коротко и по делу.

Я знаю, где наливают в канистры.

Инфляция, которую не победит даже Набиуллина

Помнишь, как это было до массовых рассылок? Телефон уже есть, связь ещё дорогая. Кому-то ты звонишь — коротко, потому что минуты капают. Кому-то набираешь SMS руками, на клавиатуре, где до буквы «с» надо дожать цифру четыре раза. Человек двадцать за вечер, и то подвиг.

Потом связь подешевела, а телефоны научились рассылать. И началось.

Тридцать первого декабря вечером ты открывал книгу контактов, ставил галочку «выделить всех» и отправлял «С Новым годом, счастья, здоровья». Полторы тысячи человек за одно нажатие. Всем одинаковое. И тебе в ту же ночь прилетало столько же — счастья, здоровья — от людей, чьи фамилии ты не мог вспомнить года три.

Потом пришли мессенджеры, и предыдущий этап начал выглядеть скромно.

Мессенджеры принесли праздники. Яблочный спас. Медовый спас. День рыбака. День работника лёгкой промышленности. Крайне важные даты, о существовании которых я не подозревал, пока меня с ними не начали поздравлять малознакомые люди. Плюс появилась возможность креативить: гифки, открытки с блёстками, стишки. Креативить всем лень, поэтому по стране ходило от силы две-три картинки. Один и тот же котик с шариками прилетал тебе от тёщи, от бывшего одноклассника и от поставщика картриджей.

Я тогда не понял, что это симптом. Я подумал — надо и мне.

Купюра, за которой ничего не стоит

Раньше контакт стоил дорого. Междугородний звонок — через телефонистку и по счётчику. Открытка — купить, подписать, донести до ящика, дождаться, пока дойдёт. Прийти на день рождения — отдать вечер и половину следующего дня. Цена была высокая, поэтому купюра что-то значила: потратился человек — значит, ты ему правда был нужен.

Есть такой дядька, Джеффри Холл, профессор из Канзаса. Живой, работает. Он взял и посчитал дружбу в часах, потому что учёные считают всё, до чего дотянутся.

Пятьдесят часов вместе — и вы уже не просто знакомые. Девяносто — друзья. Больше двухсот — близкие друзья.

Двести часов. Восемь суток подряд, если не спать.

И самое неприятное в его выкладках: переписка в этот счёт почти не идёт. Сообщениями можно поддерживать то, что уже построено; построить ими нельзя ничего.

Типа, заходишь в магазин, оставляешь на кассе сто рублей и выходишь с пустыми руками. И так каждый праздник, всю жизнь.

Поздравить двести человек дешевле, чем поздравить одного: одного надо выбрать, вспомнить, что у вас общего, придумать формулировку. Двести выбирать не надо, их надо выделить.

Дальше механика простая, её понимает каждый, кто хоть раз задумывался, откуда берутся деньги. Их печатают. Печатает государство, у него станок. И если печатать много, а товаров в стране больше не становится, происходит понятная вещь: карманы полные, купить нечего.

Со вниманием ровно то же самое. Контактов стало в сто раз больше. В сутках по-прежнему двадцать четыре часа
.
Сто пятьдесят и ни одним больше
Есть ещё один дядька, Робин Данбар, англичанин, антрополог. Он придумал число сто пятьдесят. Именно сто пятьдесят, а не сто пятьсот. Примерно столько людей человек способен держать в голове как живых знакомых: помнить, кто это, как у него дела и как он относится к остальным. Больше не влезает. Мозг такой, претензии не принимаются.

Потом за это число взялись те, кому вечером после работы было нечего делать. Не знаю, на что они рассчитывали — на нобелевку или просто дома скучно, — но раскопали интересное: сто пятьдесят делятся на слои. Пятеро — те, кому звонят в три ночи. Пятнадцать — те, с кем ужинают. Полсотни — те, кого зовут на свадьбу. Остальные — лица, к которым ты в состоянии прикрутить фамилию.

Слои при этом не растягиваются. Телефонная книга растёт, слои стоят. Входит внутрь новый человек — кто-то из старых оттуда молча выдавливается, как пассажир в китайском метро в час пик.

В телефоне полторы тысячи. В голове помещается сто пятьдесят. Всё остальное — отношения, которых нет.

Люди, кстати, сообразили раньше, чем до этого добрались институты с опросами. Опросы потом подтянулись: половина взрослых говорит, что общаться хочет дозированно — иногда с людьми, иногда без. Формулировка в отчёте деликатная, смысл простой: входящий поток перестали пускать целиком, потому что в потоке ничего нет. Валютный контроль, который каждый вводит у себя дома.

Чем набит кошелёк?
Отношения-подписка. Ты уже не помнишь, зачем подписался, но продолжаешь платить — вниманием, лайками, «с днём рождения!» раз в год. Отписаться неловко, человек ведь ничего плохого не сделал.

Отношения по геолокации. Были соседями — дружили. Были коллегами — обедали вместе. Переехал, уволился, и выяснилось, что дружил ты с адресом.

Отношения «на всякий случай». Контакт не удаляешь: вдруг пригодится. Складское хранение людей. Склад платный, аренду вносишь тем, что раз в год пишешь ему что-нибудь бессмысленное.

И главный тип — отношения по инерции. Всё давно закончилось, уведомление никто не разослал. Тело движется, потому что его когда-то толкнули. Созваниваетесь раз в полгода, говорите «надо бы встретиться, пивка попить», оба виртуально киваете и оба через три секунды об этом забываете.

Ну почему мне должно быть плохо, чтобы дяде Боре было хорошо?!
У ослика Иа на день рождения был лопнувший шарик и пустой горшок. Подарки, прямо скажем, так себе. Ослик был совершенно счастлив, потому что Винни с Пятачком пришли к нему ногами, через весь лес, и убили на это полдня.

Сегодня Иа получил бы сорок сообщений с одним и тем же котиком, пару штук «обнял, поднял» и, в самом удачном случае, кружочек в ТГ от Пятачка. Секунд на девять.

Держится вся конструкция на страхе. Не пришёл на день рождения, не позвонил, и в голове запускается: как он теперь? Обиделся. Вычеркнул. Сидит и думает, что я за человек.

А он не сидит и не думает. Ему прилетело сорок поздравлений, тридцать восемь одинаковыми картинками, и он не помнит, кто именно прислал.

Если подойти и спросить прямо — слушай, нормально, что я не пришёл и даже не позвонил? — он удивится вопросу. Нормально, конечно. Он и сам, если честно, к тебе не собирался.

Забавная асимметрия. Отправитель уверен, что поддерживает отношения. Получатель удаляет, не дочитав. Оба про это знают, оба продолжают, и первым никто не признаётся.

Полезные люди
Нетворкинг. Слово, после которого хочется помыться, вытереться спиртом, помыться ещё раз и протереться спиртом уже изнутри.

Завтрак, на котором тридцать человек по очереди объясняют, чем они полезны, и расходятся с горстью визиток. К вечеру уже не разобрать, кто из них возит грузы, а кто натягивает потолки.
«Давайте на связи» — вежливая форма «я пока не понял, нахрена ты мне нужен».

Термин «полезный знакомый» вообще людоедский, если вслушаться. Человек лежит в ящике, как отвёртка: достанем, когда пригодится. Не пригождается почти никогда, потому что про отвёртку ты забываешь ровно в тот момент, когда закрываешь ящик.

Механизм здесь вывернут наизнанку: чем толще стопка визиток, тем твёрже ощущение, что у тебя есть ресурс. И тем меньше шансов, что кто-нибудь из этого ресурса возьмёт трубку.

Деноминация
У меня на поздравлениях был отдельный пунктик. Святое дело: забыл — виноват. Поэтому календарь, напоминания, заготовленные формулировки на все случаи жизни.

Продолжалось это до тех пор, пока не выяснилось, что большинству оно не нужно, а кое-кого откровенно напрягает.

И есть ещё вещь, которую замечать неприятно. Когда-то это был разговор. С человеком, которого рад слышать, на полтора часа, ни о чём и обо всём. Потом разговор усыхает до дежурного набора. «Ну как ты?» — «Да нормально, работаю». — «Ну и славно». — «Надо бы созвониться». — «Обязательно».

Чем это отличается от голосового бота, который бодро сообщает: «Здравствуйте, я из школы барабанов, у нас открыт набор!»? Тем, что боту за это хотя бы платят.

И я перестал. Специально ничего не решал, манифестов не писал — само сошло на нет. Календарь стёр. Осталось человек десять: звоню, когда вспомню, иногда кого-то забываю, и ничего страшного не происходит.

Сказка про Копилочку

Жил-был добрый молодец. Не Иван-senior, не Иван-junior — так, Иван-middle. Дело своё имел, руки из плеч росли, голова варила, а денег в кармане звенело негусто. Оно и понятно: был Иван честный, старательный и — вот это главное, вот это его и сгубило — очень уж хотел, чтоб его любили. Не деньгами хотел, а любовью. За такими к обеду очередь стоит с пустыми мисками.

И приходит к нему однажды человек хороший. Не то заказчик, не то партнёр, не то «полезный знакомый» — по нынешним временам не разберёшь, у них у всех одна морда, светлая да сытая. Приходит и заводит елейным голоском:

— Здравствуй, Иванушка. Слыхал я, мастер ты знатный, каких поискать. Есть у меня для тебя работёнка — золотая, не работа, а песня. Денег, правда, не дам. Сам понимаешь: времена, кризис, ставки, то да сё, у самого дети, ипотека, яхта не докрашена. Но! — и палец к потолку тянет, будто там ответ записан. — Дам тебе кое-что подороже золота.

И достаёт из-за пазухи копилочку. Глиняную, маленькую, свинку с пятачком, до того милую, что у Ивана аж защемило под ложечкой.

— Держи, — говорит. — Волшебная. Всё, что недополучишь, всё, что задаром сделаешь, всё, чем поступишься, — кидай сюда. И вернётся сторицей. Это ж в опыт. В карму. В репутацию. В связи. Погоди чуток — озолотишься так, что меня же и наймёшь.

Взял Иван копилочку. А чего не взять — красивая. И, главное, бесплатно.

Дзынь
Сделал Иван первую работу. Хорошо сделал, на совесть, ночей не спал. Приходит за деньгами — а ему уже улыбаются во весь рот:

— Денег нет. Но ты пойми, какой это кейс! Это ж тебе в портфолио! Тебя теперь весь рынок знать будет. Да за такую строчку в резюме люди приплачивают, а тебе задаром!

Вздохнул Иван, полез в карман — а там пусто, деньги-то мимо прошли. Ну и бросил в копилочку то, чего недополучил. Звякнуло приятно. Свинка будто пятачком улыбнулась. «Ничего, — думает Иван, — зато опыт. Зато в копилочку».

Приходит второй — этот с глазами большими, честными, как у теля́ перед бойней:

— Ты мне сейчас по-дружески, по-соседски, по-человечески, а уж я тебя потом озолочу! Знал бы ты, какие у меня связи! Я тебя таким людям порекомендую — сам обомлеешь! Деньги? Да что деньги между своими!

И опять Иван сделал. И опять не заплатили. И связи те, к слову, оказались такие же голодные, как он сам, — они друг другу Ивана и рекомендовали, по кругу, как переходящий вымпел. Брык в копилочку. Свинка потолстела на палец.

Пришёл третий, деловой, без сантиментов:

— Демпингуй, Ваня. Скинь цену вдвое, а лучше втрое. Зайдёшь на рынок, наберёшь оборотов, имя сделаешь — а там уж поднимешь ценник. Это не убыток, это инвестиция в себя! Кто ж на старте зарабатывает?

Скинул Иван цену. Наработался до кровавых мозолей, получил половину того, что стоил, а вторую половину — сам знаешь куда. Дзынь.

И повелось. Что ни сделка — то невыгодная. Что ни невыгодная — то «зато в копилочку». Работал Иван как конь, а богател как копилочка. Точнее: богатела копилочка. Иван худел.

«Погоди ещё чуток»
А копилочка росла. И вот что чуднó: чем больше становилась, тем громче звенела и тем слаще пела. Проснётся Иван ночью от голода, живот к спине прилип — а она ему ласково из угла:

— Спи, Иванушка, спи, родненький. Погоди ещё чуток. Вот наберётся во мне доверху — и заживёшь по-царски. Дом купишь. Отдохнёшь. Детей выучишь. Всё будет хорошо. Вот-вот. Уже почти. Ещё капельку.

И Иван верил. Ляжет, потуже поясом подтянется — и верит. А как не верить-то? Вон она какая большая. Столько в неё вложено — не может же быть, что зазря. Это ж как признать, что три года сам себя обкрадывал. Легче поверить свинье.

Была свинка с кулак — стала с собаку. Была с собаку — стала с телёнка. И аппетит рос быстрее боков. Раньше просила лишнее — что не доел, что не дозаработал. Потом принялась за нужное: рубаху новую не купил — в копилочку; сапоги прохудились — потерпишь, зато в копилочку. А там дошла и до последнего.

Свинячье слово
Настал день — пришла нужда. Настоящая, злая, с зубами. Аренду плати, работникам зарплату отдай, а дома дети сидят, в рот заглядывают. Полез Иван по сусекам — пусто. По карманам — моль да крошки. И вспомнил про копилочку.

Подходит — а она уж со взрослую свинью, откормленная, лоснится боками, пятак влажный, глазки маленькие, хитрые, сытые.

— Слышь, матушка, — говорит Иван. — Отдай хоть немного. Детям на хлеб. Самую малость. Я ж тебя вон сколько кормил, три года от рта отрывал.

А свинья глазки прищурила и — ласково, по-матерински, аж противно:

— Ах, Иванушка. Ну куда ж ты заторопился? Не затем я копила, чтоб отдавать. Это ж на будущее, на светлое. Разобьёшь сейчас — всё погубишь, все труды псу под хвост. Ещё немножечко потерпи. Ещё одну сделочку невыгодную сделай, ещё смену задаром отработай — и уж тогда-а-а...

— Да когда «тогда»?! — взвыл Иван. — Я три года это «тогда» жду! Дети с голоду пухнут, жена смотрит волком!

— А ты потерпи, — зевает свинья сыто, аж челюсть хрустнула. — Опыт бесценен. Карма отзовётся. Связи сработают. Вот тебе честное свинячье слово. — И бочок к нему поворачивает, кормить требует. — А теперь неси сюда последнее. Что там у тебя осталось? Сон? Здоровьишко? Годы молодые? Совесть, может, ещё цела? Давай-давай, не жмись. В копилочку.

И — вот же наваждение — понёс Иван. По привычке. Руку уже протянул.

Как оно лопнуло
Да только раздулась свинья к тому времени так, что в хату не помещалась. Пёрла боками в стены, головой в потолок, пятаком в оконце. Жрала и жрала, жрала и жрала: сон Иванов сожрала, здоровье сожрала, молодость сожрала, а любовь тех, кто рядом был, — и ту сожрала, потому что кто ж такое рядом выдержит.

И раздулась до того, что затрещала по швам. Глина-то тонкая, дешёвая — не на такую жадность рассчитана.

А Иван и разбить-то её не успел. Не его была воля, не его сила, не его выбор — он бы, может, ещё кормил да кормил, дурак дураком, хоть и middle. Она сама.

Как ахнет! Как лопнет! Черепки по всей избе, пятак в стену впечатался, ошмётки до сеней долетели. Осела пыль.

Кинулся Иван к осколкам, руки трясутся, разгребает: ну где, где золото моё, где опыт конвертированный, где карма отзывчивая, где связи наработанные?

А там — пусто.

Ни монетки, ни полушки. Черепки, фантики да бумажка сложенная. Развернул — а на ней его же рукой, три года назад, размашисто: «Зато в копилочку». И всё. Больше ничего копилочка не сберегла. Да и не собиралась.

iМораль
Сидит Иван на черепках, дурак дураком, и вроде уж всё понял, вроде дошло наконец до самого донышка.

Да только слышит — стучат. Заходит человек хороший. Не то заказчик, не то партнёр, не то «полезный знакомый» — светлый да сытый. И достаёт из-за пазухи копилочку. Маленькую. Глиняную. Милую.

— Здравствуй, Иванушка! Работёнка есть — золотая, не работа, песня. Денег, правда, нет, но...

И руку тянет — да только не Иван уже. Иван-то давно черепки собрал. Это ты руку тянешь. Копилочку берёшь. Милую. Глиняную. Маленькую.

Копилочка — это когда ты работаешь на свою будущую бедность и называешь это опытом.