Телеграм канал «Писатель и его рассказы»

В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым.

Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку.

Серёга остановился в двух шагах.

Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь.

— Какая ещё доставка? — спросил Серёга.

— Обычная. Книжная.

— Я тебе сказал, мать болеет.

— Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку.

Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить.

Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни.

— Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам.

— Нельзя.

— Кто запретил?

— Покойница.

Он хмыкнул.

— Покойница мне не указ.

Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи.

Я сунул карточку обратно в книгу.

— Мне нужно лично.

— Я сейчас лично тебе врежу.
_____
Читать продолжение истории https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/furgon-zabytyh-knig-74111851/chitat-onlayn/

Все шло как по маслу, до тех пор, пока не закончилась упаковка масла.
Я выбросил ее в мусор. Заляпался.
Последний год я просыпаюсь с мыслью, что участвую в фильме «Шоу Трумана».
Актер с меня такой же деревянный, как кусок хлеба, на который я только что нанес масло.
Откусил. Жую. Облокотился на барную стойку. Муха сделала зигзаг и приземлилась на столешницу. Она потирала лапки. Я нет.
Я не жалуюсь, поймите меня... я скорее в тихом похуе. От этого еще обиднее.

Раньше, когда мне что-то не нравилось, я рвался на передовую. Качал права, тряс кулаком и изрыгал из себя поток грубостей. Сквернословил так, что у вашей тетушки завянут ушки.
Сейчас я ругаюсь про себя. Тише. Без свидетелей.
Мне даже не нужно писать в соцсети о нехватке бензина. За меня это сделали все остальные.
Мне не нужно записывать сториз и орать на повышение цен. Я делегировал это.
Мне... мне... а что мне? Кажется, с любым проклятием в адрес эфемерного НЕЧТО справится кто угодно лучше.
Я стал тихим зрителем. Недавно я прочитал книгу Льва Толстого «О жизни».
Бля, лучше бы не читал. Лев Николаевич сам запутался и меня запутал. Разница между нами в том, что я еще жив, и мне легче от этого.

Бутерброд был съеден. На столе остались крошки. Раньше я любил шоколадное масло. Сейчас мои пломбы против. Стоматолог, берущий ползарплаты среднестатистического-гражданина-маленького-городка, НЕ ПРОТИВ. Все в кассу.
Я не курю, потому что это больно бьет по кошельку.
Я не пью, потому что это пиздец как больно бьет по кошельку.
Печень и легкие ни при чем. Мне 35. Вся жизнь не впереди.
Я человек рациональный. Умею считать и выбрасываю из жизни все производные со знаком минус.
Муха поднялась в воздух. Подлетела к форточке и начала биться об стекло. Я бы сделал то же самое, но я не муха.

_____
Читать продолжение истории https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/kak-soyti-s-uma-i-nakonec-pozhit-74173203/chitat-onlayn/

. Ты как бы бросаешь бутылку с запиской в океан, заранее зная, что океан — это её лента, а бутылка привязана к её глазу верёвкой.
Не опубликовал. Но не потому что стал мудрее. Потому что вспомнил Дена. Его лицо. Его «не выкладывай сторис для неё». Чёртов Ден теперь жил у тебя в голове как грубый ангел-хранитель с плохой кожей и нормальным кофе. Ты удалил фотографию. Потом восстановил. Потом снова удалил. Потом открыл корзину и окончательно удалил. Это была маленькая внутренняя драка, настолько жалкая, что если бы кто-то смотрел со стороны, он бы не понял, где тут битва.

Мужчина сидит на кухне и удаляет фотографию чашки. Великая драма. Но правда в том, что иногда вся твоя жизнь держится именно на удалённой фотографии чашки. Потому что если бы ты выложил её, дальше ждал бы. Она посмотрела? Не посмотрела? Почему не посмотрела? А если посмотрела, что подумала? А если не подумала? А если подумала: «Ну началось»? И ты снова был бы не человеком, а приложением к её реакции. Невидимым, дрожащим, с пуш-уведомлениями вместо позвоночника.

В десять позвонил Паша. Ты не хотел брать, но взял, потому что в такие дни человек легко путает контакт с помощью. Паша был шумный уже утром. На заднем фоне кто-то смеялся, звякала посуда, музыка играла так, будто у неё тоже не было работы.
— Брат, ты живой?
— Ага.
— Слушай, я тебе вчера нормально написал. Надо выходить в люди. А то ты сейчас завоняешься в своей берлоге.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Сегодня вечером бар. Без разговоров.
— Я не хочу.
— Конечно не хочешь. Ты хочешь сидеть и дрочить на её сторис.
— Не ори.
— А что? Я не прав?

Он был частично прав, и именно поэтому хотелось бросить телефон в стену. Паша продолжал:
— Надо, чтобы она увидела, что ты живёшь. Сделай фотку. Пойди куда-нибудь. Улыбнись. Выложи. Пусть понимает, что свет клином не сошёлся.
Вот он, дьявол на громкой связи. Не с рогами, не с хвостом, а с фразой «пусть понимает». Вся токсичная мужская философия после расставания умещается в эти два слова. Пусть понимает. Пусть видит. Пусть жалеет. Пусть ревнует. Пусть кусает локти. Пусть узнает через общих. Пусть. Пусть. Пусть. И вроде ты уже не просишь её вернуться, но вся твоя жизнь всё равно построена как презентация для неё.

— Я не хочу ничего выкладывать, — сказал ты.
— Потому что ты слабый сейчас. Это нормально. Я тебе говорю как старший.
Паша был старше на два года и на четыре развода душой.
— Ты не старший, ты просто громкий.
— Я хотя бы не сижу в соплях.
— Ты сидел.
Пауза.

_____
Читать продолжение истории https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/ne-pishi-ey-gryaznaya-kniga-pervoy-pomoschi-dlya-muzhchin-74067563/chitat-onlayn/

На четвёртый день тебе захотелось сделать вид, что ты уже что-то понял. Это новая стадия распада, более приличная, чем нюхать футболку и следить за кофе в чужих сторис, но не менее опасная. После первых суток позора, после телефона на кухне, после коробки с вещами, после того как ты увидел её «дышать» и сам чуть не перестал, внутри появляется маленький режиссёр. Он выходит на сцену твоей головы, хлопает в ладоши и говорит: так, ребята, хватит валяться в грязи, давайте превратим это в красивую боль. Сделаем свет. Музыку.

Подпись. Пусть будет не просто мужчина, которого бросили, а мужчина, которого бросили эстетично. Чтобы если она вдруг посмотрит, то не увидела рыхлую катастрофу в старой футболке, а увидела силуэт у окна, глубокий смысл, чёрный кофе, книгу на столе, может, руку с веной, чтобы понятно: страдает, но со вкусом. Вот это один из самых мерзких фокусов после расставания. Ты ещё не выжил, но уже хочешь красиво выглядеть в собственных обломках. Ты ещё не перестал ждать её сообщения, но уже подбираешь шрифт для своего молчания.
Утро было серым, и это тебя разозлило. Солнца не было. Дождя тоже.

Просто мутная равнодушная погода, как лицо женщины в регистратуре, которая уже шесть часов слушает чужие жалобы. Ты проснулся с телефоном в руке, хотя честно клал его на кухню. Не помнил, как забрал. Значит, ночью ходил. Значит, тело теперь совершало преступления без участия сознания. Экран был тёплый, батарея на двадцати трёх процентах, открыта заметка. В заметке одна фраза: «Я не обязан смотреть, чтобы боль была настоящей». Ты написал её вчера ночью и, видимо, потом перечитывал как человек, который сам себе выписал рецепт и уже хочет увеличить дозировку. Сообщений от Ани не было. Сторис ты не смотрел.

Это было хорошо. Но вместо нормального облегчения внутри появилось другое желание: пусть она теперь посмотрит тебя. Пусть увидит, что ты не просто исчез. Что ты молчишь не потому, что сломался, а потому что собираешься. Что ты, возможно, даже стал глубже. Боже, как быстро мужчина после расставания пытается сделать из своей раны бренд.

Ты открыл камеру. Не сразу, конечно. Сначала просто проверил уведомления. Потом зачем-то протёр экран футболкой. Потом посмотрел в окно. Потом увидел на столе блокнот, чашку, рассыпанную мелочь, пачку салфеток и подумал, что это выглядит «атмосферно». Вот слово, которое надо запретить брошенным людям на первые тридцать дней. Атмосферно. Всё, пиздец. Сейчас начнётся. Ты взял чашку, переставил ближе к окну. Открыл блокнот на странице, где было написано «Я скучаю», но быстро закрыл, потому что слишком прямо. Открыл на другой, пустой. Пустая страница выглядела лучше. Пустая страница — это как будто впереди новая жизнь. Хотя на самом деле впереди у тебя была работа, грязная раковина и желание проверить, не написала ли бывшая после того, как не написала вчера.

Ты поставил чашку на блокнот, положил рядом ручку, сделал кадр. Не понравилось. Слишком чисто. Добавил скомканную салфетку. Слишком театрально. Убрал. Повернул чашку. Снял снова. На третьем кадре поймал себя на том, что уже пятнадцать минут ставишь натюрморт из собственного унижения, как официант в ресторане «Пострадавший, но с характером».
Подпись пришла сама: «Иногда тишина — единственный способ сохранить себя». Фу. Прямо фу. Ты прочитал и захотел дать себе по лицу, но не удалил. Потому что фраза была мерзкая, но работала. В ней было всё, что нужно для скрытого сообщения бывшей: я молчу; мне больно; я благородный; я не пишу; заметь, как красиво я не пишу. Это и есть спектакль. Не пост. Не сторис. Не картинка. Спектакль. Ты выходишь на сцену и делаешь вид, что разговариваешь с миром, хотя в зале сидит один зритель, и у неё имя из трёх букв. Ты хочешь, чтобы она увидела. Чтобы задумалась. Чтобы ей стало неловко. Чтобы она поняла, что потеряла не ночного идиота с голосовым, а сложного мужчину, который умеет страдать в пастельном свете.

Ты нажал «опубликовать» почти сразу. Палец завис. Внутри стало горячо. Вот это ощущение перед публикацией для бывшей — почти то же, что перед сообщением. Разница только в том, что ты не пишешь ей напрямую

Он написал бестселлер на чужой боли. Теперь героиня его книги вернулась

Десять лет назад Ася Зарецкая отказалась от экспериментальной процедуры коррекции памяти. Врачи решили, что её отказ был сформулирован недостаточно ясно. Через несколько дней девушку объявили мёртвой, материалы закрыли, а психотерапевт Даниил Орлов превратил случившееся в главу своей самой успешной книги. Он построил карьеру на признании, которое никто не сумел распознать.

Теперь Орлов удалил из себя вину, его ученик начал вспоминать ночь, которой не было в его биографии, а женщина с чужим именем согласилась рассказать, что произошло на самом деле. Здесь каждый скрывал правду, каждый считал своё молчание необходимым и почти каждый однажды выбрал себя. «Психолог, который стёр себя»

Нож для бумаги вошёл под шпагат слишком легко. Илья даже почувствовал короткое разочарование, будто ждал сопротивления от мёртвой женщины и не получил. Шпагат лопнул сухо, с таким звуком, с каким рвутся старые обещания: без драмы, без музыки, просто щёлк — и всё, теперь обратно уже не завяжешь так же.

Он положил нож рядом, откинул крышку коробки и сразу понял, что внутри лежит не архив. Архивы пахли пылью, временем, чужими амбициями, иногда плесенью. Эта коробка пахла намерением. Бумага, ткань, старый клей, немного табака, хотя курить Вера, судя по квартире, бросила лет тридцать назад, но табак в таких вещах жил дольше людей. На дне лежали семь свёртков, каждый обёрнут серой плотной бумагой и перевязан тонкой бечёвкой. Никакой случайности, никакого бытового «потом разберу». Аккуратно. Почти торжественно. Как будто Вера Самойлова не хранила эти книги, а хоронила их по одной и теперь, скончавшись, оставила Илье кладбище в коробке.

Он не стал сразу вытаскивать всё. Профессиональный идиотизм спасает человека там, где здравый смысл уже сдал ключи. Сначала сфотографировал коробку сверху. Потом каждый свёрток на месте. Потом общий вид, крупный план, подписи. На серой бумаге были имена. Не все фамилии читались сразу: где-то чернила выцвели, где-то Вера писала торопливо, будто злилась на бумагу. Но пометки были ясные. Первая: «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Вторая: «Л. Громова. Пусть помнит его хорошим». Третья: «Р. К. Он украдёт это снова». Четвёртая: «Тамара. Ей нельзя было возвращаться». Пятая: «После суда. Не раньше». Шестая: «Мальчик. Я виновата». Седьмая лежала на самом дне, завёрнутая в более тёмную бумагу, и на ней не было имени сверху. Только маленькая красная точка, поставленная карандашом. Илья не тронул её. Не из страха. Из той осторожности, с которой человек не давит на синяк, пока не убедился, что это точно его тело.

Он достал первый свёрток. «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Бумага была мягкая от времени, углы потёрлись, бечёвка врезалась в обложку. Илья медленно развязал узел. В таких вещах было что-то мерзко-интимное: пока развязываешь, кажется, что трогаешь чужую застёжку. Под обёрткой оказалась книга в тёмно-зелёном переплёте, без суперобложки, с золотым названием, почти стёртым на корешке. Не редкость, не библиографическое счастье, ничего, ради чего букинист выпрямил бы спину. Обычная книга, каких на развалах по сто рублей, если продавец оптимист, и бесплатно, если идёт дождь. На форзаце — дарственная надпись: «Андрею. Если ты всё-таки умеешь читать между строк — прочти. Л.» Ниже Вера поставила маленькую галочку красным карандашом. Илья ненавидел редакторские галочки. Они всегда выглядели так, будто человек не сомневался: мир обязан быть проверен и одобрен.

Между страницами, ближе к середине, лежал конверт. Желтоватый, тонкий, заклеенный старым клеем. На лицевой стороне аккуратно выведено: «Андрею. До субботы». Субботы давно не существовало. Она прошла тридцать девять лет назад, разошлась по чьим-то морщинам, чужим квартирам, болезням, разводам, похоронам, спискам покупок и вечерним таблеткам. Но на конверте она была живая, наглая, требовала успеть. Илья сел. Стул под ним хрипнул так, будто хотел предупредить: не надо, парень. Он всё равно взял нож, поддел край и вскрыл конверт. Если бы Вера хотела, чтобы это лежало закрытым вечно, она могла бы сжечь. Мёртвые вообще любят оставлять живым моральные головоломки, потому что сами уже не краснеют.

В письме было три листка. Почерк женский, резкий, местами нервный, но красивый, из тех почерков, где каждая буква вроде бы воспитана, а между строк кто-то курит у окна и плачет от злости. Илья не собирался читать всё. Он собирался определить характер вложения, описать, упаковать, передать в категорию «личная переписка». Так он себе сказал. Потом прочитал первую строку и, конечно, провалился.

_____
Читать продолжение истории https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/redaktor-chuzhih-sudeb-74120696/chitat-onlayn/