Аллаh не возлагает на человека сверх его возможностей. Ему достанется то [благое], что он приобрёл, и против него будет то [дурное], что он приобрёл. Господи наш, не наказывай нас, если мы позабыли или ошиблись! Господи наш, не обременяй нас обязанностями, как Ты обременил тех, кто жил до нас! Господи наш, не возлагай на нас то, что нам не по силам! Прости нас, покрой нас и помилуй! Ты наш Покровитель, помоги же нам против людей неверующих!
на поле, как в песне, грохотали танки, солдаты снова шли в последний бой, а меня нашли где-то на полустанке, бесконечно раненного тобой.
взрывались бомбы и порохом веял ветер,
война не прощала смелых, особенно не прощала зевак, летели пули, а я, вроде как, не заметил, что мне без тебя стало совсем никак.
кричали люди, бросались на амбразуры,
герои вписывали своим имена в историю - один за другим, меня не спасало лечение, доктора, процедуры-
я ощущал себя безвозвратно, неизлечимо больным.
в разрушенном госпитале, в состоянии бессвязного бреда,
когда оставалась минута- и я умру, и придёт конец всем этим мукам, бедам,
ты положила ладонь на мою щеку.
и замер бой за окном, вокруг стало все неважно,
ладонь проскользнула вниз и обратно вверх,
и не знаю зачем так нежно, но так отважно,
ты вдруг стала дороже всех, абсолютно всех.
ощущая, как день сменяется ночью, я видел, как из тумана, появляется и спасает меня чей-то великий Бог,
в ту ночь ты спасла меня, но осталась огромная рана, когда проверяя температуру, поцеловала в лоб.
на поле, как в песне, грохотали танки, солдаты снова шли в последний бой, а меня нашли где-то на полустанке, бесконечно раненного тобой.
Проснулся ночью в нашей квартире,
очень хотелось пить.
думал о Сирии, об Алжире,
жаль не в силах остановить все эти несправедливости,
глупости и жестокости,
в пропасти катится чертов мир, думал о морали, нравственности и скромности, что во время чумы устроили пир:
в еле уловимых своих проявлениях: детях, рисующих солнце, маленький дом, в стремлениях мужчины его построить, быть надёжным
мужем, отцом, в женщинах, отдающих себя без остатка, которые умеют мудрыми быть,
да и в целом: в людях, с вагонами недостатков, не разучившихся вдруг любить.
думал о Папе Карло,
Пиноккио,
Лондоне и
Париже, о том, сколько в мире чёрных котов,
а ещё соседи, живущие выше, слушают парня с глазами Токио, который потерялся в одном из дворов, отсюда интересный тембр голоса, никогда не разбирался: баритон, тенор, бас,
но отчётливо помню твои тёмные волосы, скулы, странный смех
и грозный анфас.
вспомнились все эти книги разом, примитивно воспевающие хэппи-энд, то, как ты ела, детскую майку в стразах и в плеере твоём вечный джаз-бэнд.
почему-то в конце подумал о знаменитых: о Серёже, о Бродском, о Вове Высоцком с любимой Мариной Влади, скажи, мужчине непременно нужно кого-то воспеть, но для чего, чего ради?
я напился, нечаянно облился, вернулся в спальню, чтоб тебя разбудить и все обсудить с тобой, а после вспомнил:
квартира не наша,
только моя,
а ты сюда ни ногой.
теперь мне снова не до чего, мысленно занемог.
скажи, для чего придумали пол, без твоих безнадёжно-красивых ног?
для чего здесь вазы, джакузи, балкон, музыка и вино?
если нет здесь ключиц и запястий твоих-
значит нет ничего.