Телеграм канал «The Гращенков»

Иран направил Трампу предложения из 14 пунктов, где указал «красные линии» и раскрыл «дорожную карту» по прекращению войны в течение 30 дней. Но это отнюдь не поражение США и Израиля, как того хотелось бы антиимпериалистам, а переход от военной фазы к фазе управляемого внутреннего распада Ирана.

Иранская «дорожная карта» выглядит как предложение о мире, но на самом деле это документ о новом балансе сил после военного поражения. Тегеран требует гарантий ненападения, снятия блокады, вывода американских сил из окружения Ирана, разблокировки активов, компенсаций, снятия санкций и нового режима для Ормузского пролива. То есть формально Иран предлагает не капитуляцию, а восстановление субъектности. Но сам факт, что эти условия передаются через Пакистан как посредника и обсуждаются на фоне американского скепсиса, уже показывает: прежней позиции силы у Тегерана больше нет.

Вопрос не в том, почему США и Израиль «отступают», если они нанесли Ирану такие тяжелые удары, убив почти все старое политическое руководство, кроме президента. Вопрос в том, не добились ли они уже главного. Если верховная власть больше не выглядит единой, если между КСИР, президентом и гражданской администрацией начинается борьба за право говорить от имени государства, то продолжение войны может быть уже менее выгодным, чем пауза.

Военная логика требует добивать противника. Политическая логика иногда требует оставить его в полуразрушенном состоянии. Потому что прямое внешнее свержение власти почти всегда собирает общество вокруг флага. А вот незавершенная война, потеря лидера, спор элит и экономическое давление запускают внутренний конфликт: кто виноват, кто имеет право вести переговоры, кто контролирует силовой аппарат, кто отвечает за санкции, за Ормуз, за безопасность, за будущее страны.

Поэтому возможная пауза - это не обязательно поражение Вашингтона и Тель-Авива. Это может быть более тонкая стратегия: не ставить условного Пахлеви на бронетранспортере, а создать ситуацию, в которой сама иранская система перестает быть монолитной. Не менять режим снаружи, а добиться того, чтобы внутри режима возникло несколько центров власти.

Если это так, то главный итог войны уже состоялся: в Иране больше нет прежней единой вертикали аятолл. Есть силовики, есть гражданская администрация, есть фигуры наследования, есть общество, уставшее от войны и санкций, и есть внешние игроки, которые теперь будут работать с этими трещинами. Трамп может публично говорить, что Иран «еще не заплатил достаточно высокую цену», но сама цена уже может измеряться не только уничтоженными объектами, а разрушением прежней модели власти.

Именно поэтому прекращение огня на данном этапе может быть не концом конфликта, а его переходом в более опасную стадию: из войны армий - в войну за наследство, легитимность и право определять, каким будет Иран после аятолл.

Когда растет тревога, старая политика перестает работать. Последние замеры ФОМ показывают важный политический сдвиг: в обществе одновременно растет тревога и снижается поддержка привычных партийных конструкций. Это уже не просто колебание рейтингов, а показатель более глубокого изменения настроений. Избиратель все меньше верит, что старая политическая повестка способна отвечать на новые страхи.

Тревога сегодня складывается не из одного фактора. Это накопительный эффект: рост цен, давление на бизнес, запреты, блокировки, цифровые ограничения, ощущение, что государство всё чаще приходит к человеку не как сервис, а как контролер. В такой ситуации прежние политические языки начинают звучать все более архаично.

КПРФ продолжает говорить языком прошлого социального протеста. ЛДПР пытается удерживать эмоциональную нишу жестких заявлений. «Справедливая Россия» работает в логике перераспределения и социальной обиды. «Единая Россия» остается партией управляемой стабильности, но сама стабильность для части общества уже перестает выглядеть комфортной. Когда стабильность превращается в набор запретов, она перестает быть обещанием будущего.

Именно поэтому рост «Новых людей» выглядит не случайностью. Партия оказалась единственной из парламентских сил, которая предложила не ностальгию, не крик и не мобилизационную риторику, а альтернативу в сторону нормальности и прогресса. Не «вернуться назад», а «сделать страну удобной для жизни». Не «всё запретить», а дать людям работать, общаться, учиться, создавать и зарабатывать.

Повестка против блокировок стала не технической темой, а символом более широкого конфликта. Речь уже не только о Telegram или отдельных сервисах. Речь о праве человека на нормальную современную жизнь. Когда ломается привычная цифровая среда, это воспринимается не как абстрактная политика, а как личное вторжение в работу, бизнес, образование, семейные связи и повседневность. Это главный нерв момента. Значительная часть избирателей не хочет революции и хаоса. Но она хочет, чтобы государство перестало разговаривать с обществом языком постоянных ограничений. Люди хотят безопасности, но не хотят, чтобы безопасность означала отключение будущего.

Система допускает умеренное недовольство, пока оно работает как клапан. Но именно за повесткой здравого с мыла сейчас стоит реальный общественный запрос. Оптимальная формула здесь не «мы против власти», а «мы за работающую страну». За интернет, который работает. За бизнес, который не живет в режиме постоянной неопределенности. За образование, технологии, коммуникации и нормальную повседневность. И уже сейчас видно, что подобное повестку пытается выстроить вся оппозиция, от ЛДПР и КПРФ до Яблока и других партий.

Рост тревоги по ФОМ показывает: общество ждет не только успокоительных слов, но и образа будущего. Старая политика предлагает либо потерпеть, либо вернуться назад, либо найти виноватых. Но будущее не надо запрещать, его надо строить. Это и есть спрос на прогрессивную альтернативу - спокойную, системную, но направленную вперед. И видимо чем ближе к выборам, тем у электората всех партий, такой запрос будет расти.

Труд свободен, но свободен ли человек от работы? Коллега Румянцев сегодня правильно напомнил про статью 37 Конституции: «Труд свободен». Каждый имеет право свободно распоряжаться своими способностями к труду, выбирать род деятельности и профессию. Это очень важная формула, особенно если понимать ее как образ нормальной жизни.

Потому что труд - это не только зарплата и выживание. Труд в нормальном обществе должен приносить человеку реализацию, чувство собственного достоинства и даже удовольствие. Хотя само русское слово «работа» исторически тянет за собой тяжелую тень неволи. Работа - почти рабство, обязанность и принуждение.

И в этом смысле конституционная фраза «труд свободен» звучит не формально, а почти революционно. Она говорит не о том, что человек обязан работать до изнеможения, а о том, что он имеет право выбирать, менять свою жизнь, открывать дело, учиться новому.

В старом мире Первомай был праздником борьбы за облегчение тяжелого труда. Социалисты добивались восьмичасового рабочего дня, медицины, образования, права не превращать всю жизнь в производственную смену. Это была борьба за то, чтобы тяжелую работу сделать хотя бы терпимой.

Но сегодня мир входит в другую эпоху. Если раньше главным вопросом было, как защитить человека от изнурительного труда, то теперь вопрос становится глубже: каким вообще должен быть труд человека, если все больше тяжелой, механической, рутинной работы могут делать машины, алгоритмы, роботы и искусственный интеллект?

В советском фильме «Приключения Электроника» была почти идеальная формула будущего: «Вкалывают роботы, счастлив человек». Тогда это звучало как фантастика. Сегодня это уже политическая программа, если отнестись к ней серьезно. Искусственный интеллект и роботизация не должны превращаться в новый источник страха: кого уволят, кого заменят, кого выбросят на обочину.

Наоборот, если государство хочет быть современным, сильным и долгим, оно должно предложить человеку не только защиту от бедности, но и путь к свободному, творческому, осмысленному труду. Сейчас многие политические партии крутятся вокруг повестки выживания. Это понятная, но очень бедная рамка. Она не дает образа будущего. Она не зовет человека вперед.

Настоящая политическая задача сегодня - дать человеку возможность оторваться от ежедневного тяжелого принуждения. Не просто «работать больше», а жить лучше. Не просто терпеть, а создавать. Не просто ждать зарплату, а открывать свое дело, менять профессию, учиться, производить новое, заниматься тем, что дает смысл. Одна из немногих партий, кто говорит о таком образе будущего – «Новые Люди».

Государство будущего - это не осажденная крепость, где каждый должен молча стоять у своего участка стены. Это открытая, сильная и мощная страна, в которой человек не боится технологий, потому что они работают на него. Где цифровой прогресс не ограничивает свободу, а расширяет ее. Где государство не загоняет гражданина в вечную мобилизацию и усталость, а помогает ему стать самостоятельнее.

Первомай 2026 года - это повод спросить шире: какой труд мы считаем достойным в XXI веке? Должен ли человек будущего просто больше работать? Или он должен больше создавать, придумывать, учиться, запускать проекты, строить свое дело, заниматься тем, где машина не заменит человеческую волю, вкус, талант и ответственность?

Конституционная формула «труд свободен» сегодня звучит как требование нормальности. Свободен - значит не принудителен. Свободен - значит не рабский. Свободен - значит человек сам распоряжается своими способностями, а не становится придатком к ведомству, корпорации, станку или алгоритму. Так что смысл Первомая сегодня не в ностальгии по старым лозунгам, а в разговоре о будущем.

Майские пройдут в тревоге. Резкий обвал спокойствия случился перед самыми тихими днями «длинными майскими», когда обычно народ уезжает на шашлыки и к бабушкам в деревню. Но данные ФОМ по «настроению окружающих» фиксируют резкое ухудшение социальной атмосферы. 53% респондентов указали тревожное и только 40% - спокойное. Чем обусловлен резкий скачок на 7% тревожного индекса?
 
Это не абсолютный рекорд с начала 2022 года, тогда после объявления мобилизации, тревожность поднималась до 69-70% и общество столкнулось с прямым шоком – неожиданным и персональным. Люди резко пересматривали свои планы, безопасность, будущее семьи. Поэтому тот скачок был реакцией на чрезвычайное событие. Но нынешние 53% важны другим.
 
Это максимум почти за три года и самый серьёзный возврат к уровню выше 50% после выхода общества из острой мобилизационной фазы. То есть речь уже не о первом испуге и не о реакции на одну новость. Этот тип тревоги - накопленный. Динамика апреля выглядит особенно показательно. За три недели апреля тревога выросла на 9%, а спокойствие упало на столько же. Такой темп важен сам по себе.
 
Если в 2022 году фактором была неожиданность, то сейчас фактором становится усталость. Общество не сталкивается с одним внезапным решением, но живёт в режиме постоянного ухудшения фона. И именно это делает ситуацию политически опасной: тревога перестаёт быть краткосрочной реакцией и начинает превращаться в устойчивое состояние среды. Причина скачка, судя по всему, не война в Иране, как следует из медиа данных того же ФОМа и не другие конфликты. Военная повестка давно стала постоянным фоном и присутствует в информационном поле каждую неделю.
 
Она объясняет высокий базовый уровень тревожности, но плохо объясняет именно резкий прирост в конце апреля. Внешние темы также вряд ли могли стать главным фактором для массового избирателя. Куда вероятнее, что сработала связка внутренних раздражителей: цены, интернет и запретительная повестка. Во-первых, цены: для граждан это не макроэкономика, а ежедневный опыт. Продукты, лекарства, коммунальные платежи, услуги, бензин - всё это формирует ощущение, что нормальная жизнь становится дороже. При этом рост цен воспринимается не как временный всплеск, а как устойчивая траектория.

Во-вторых - цифровые ограничения. Замедление Telegram, сбои связи, разговоры о VPN, блокировках и ограничениях интернета бьют по повседневности сильнее, чем это может казаться чиновникам. Интернет сегодня - это работа, бизнес, реклама, коммуникация, доступ к информации, платежи, логистика. Это воспринимается как прямое ухудшение качества жизни.
 
В-третьих, запретительная риторика. Государство слишком часто говорит с обществом языком запретов, наказаний, штрафов и ограничений. В результате у людей складывается ощущение не управления, а сжатия пространства нормальной жизни. Дорожает быт, хуже работают сервисы, сужается интернет, а публичная власть снова обсуждает, что ещё запретить и как ещё наказать. Именно это отличает нынешнюю тревогу от тревоги осени 2022 года.
 
Для власти это более сложный тип риска. Шок можно пытаться переждать, объяснить, компенсировать, административно закрыть. Усталость сложнее. Она накапливается в быту, в разговорах, в ценах, в раздражении от чиновников, в проблемах с сервисами, в ощущении, что государство всё чаще не помогает, а ограничивает. Особенно важно, что вопрос ФОМ измеряет не только личное состояние, но и восприятие окружения.
 
Респондент говорит не просто «мне тревожно», а «вокруг меня тревожно». Это уже эффект коллективного фона. Человек видит, что раздражены родственники, коллеги, знакомые, и понимает: его недовольство не единично. Для кампании в Госдуму-2026 это серьёзный сигнал. Выборы будут проходить не в условиях мобилизационного подъёма, а в условиях усталости и тревоги. Управляемая партийная система может обеспечить технологический результат, но она не отменяет социального фона.

Дагестан: транзит через арбитраж. Уход Сергея Меликова с поста главы Дагестана выглядит не как внезапная отставка, а как управляемая кадровая ротация. Важна сама формула, использованная президентом: «многое сделал», «мы ему благодарны», «переходит на другую работу». Это не язык политического поражения, а язык аккуратного вывода из региона с сохранением статуса. О кадровом переходе Меликова уже сообщают федеральные СМИ.

Но в этой истории появился и второй, не менее важный сюжет. По данным из региона, представители Дагестана предложили Владимиру Путину выдвинуть на пост главы республики председателя Верховного суда Дагестана Федора Щекина. Если эта конфигурация подтвердится, то это будет очень показательный выбор.

Дагестан - регион, где глава республики почти неизбежно должен быть не только администратором, но и арбитром. Здесь политика строится на сложном балансе этнических, муниципальных, экономических и силовых групп. Поэтому возможная ставка на человека из судебной системы может означать запрос федерального центра не столько на яркую публичную политику, сколько на управляемость, правовую дисциплину и способность удерживать равновесие между внутренними центрами влияния.
Меликов был для Дагестана фигурой стабилизационной. Он пришел как человек федеральной вертикали и силового опыта, то есть как внешний арбитр, не встроенный напрямую в одну из местных групп. Его задача заключалась не в том, чтобы создать новую политическую модель, а в том, чтобы удержать управляемость в регионе, где слишком много внутренних противоречий.

Теперь, судя по всему, федеральный центр переходит к следующей фазе. Если силовой арбитраж был нужен для стабилизации, то судебно-правовой арбитраж может понадобиться для более тонкой перенастройки системы. В этом смысле возможная фигура Щекина интересна не как «технический преемник», а как символ другой логики управления: меньше политической харизмы, больше институционального контроля.

Для Дагестана это особенно важно. Любая смена главы там почти никогда не бывает просто кадровой процедурой. Это всегда изменение системы договоренностей между федеральным центром, местными элитами, силовым контуром и муниципальным уровнем. Поэтому заранее обозначенный транзит снижает пространство для слухов и показывает элитам: переход будет управляемым, а не стихийным.

Главный вопрос теперь - будет ли новый руководитель восприниматься как самостоятельный политический центр или как фигура, призванная прежде всего модерировать баланс. В Дагестане это принципиально разные модели. Первая предполагает усиление главы как публичного лидера. Вторая - создание надэлитного арбитра, который должен не столько вдохновлять, сколько не допускать рассыпания конструкции.

Поэтому уход Меликова - это не просто кадровая новость. Это сигнал о перенастройке управления в одном из ключевых регионов Северного Кавказа. Причем перенастройке не через конфликт, а через контролируемый транзит. А возможное появление в этой конструкции фигуры из судебной системы показывает: федеральный центр, вероятно, ищет для Дагестана не нового политического тяжеловеса, а нового арбитра.

Свердловская область наряду с Подмосковьем и Башкирией стала одним из лидеров по количеству избирателей на праймериз. Суммарно на предварительное голосование «Единой России» перед выборами в Госдуму уже заявились свыше 2,5 млн избирателей. На это обратил внимание и секретарь Генсовета партии Владимир Якушев.

Ранее Урал традиционно показывал себя в качестве территории, где граждане предпочитали активно не участвовать в политической жизни. Так, при губернаторе Евгении Куйвашеве в сентябре 2021-го за список «Единой России» в ГД в Свердловской области проголосовали 36,4% избирателей, что стало худшим результатом в УрФО.

Очевидно, что при нынешнем главе региона Денисе Паслере ситуация значительно поменялась.

Знаковым для региона стало участие в праймериз Дарьи Светяш. Светяш —участница СВО, военврач, участник программы «Время Героев», была награждена орденом Мужества. Дарья вчера  прилетела в Екатеринбург и подала документы от «Единой России».

Дагестан: кризис не фамилии, а системы. Мы внимательно посмотрели исследование Russian Field о положении дел в СКФО. Без попытки подогнать цифры под заранее готовый вывод. Главный результат очевиден: картина сложнее, чем ее пытаются представить медиа-версии и пересказы.
⠀
Во-первых, запрос на «местного главу» в Дагестане - один из самых низких в округе: 47%. Ниже только в Карачаево-Черкесии - 46%. Это важная деталь. В Дагестане запрос на «своего» не может быть всеобщим уже потому, что местные элитные механизмы во многом привели республику к проблемам - от серой застройки и земельных конфликтов до управленческих дисбалансов.
⠀
Формула «поставьте местного, и все наладится» здесь не работает. В Дагестане местность сама по себе не является гарантией доверия. Для части общества она может означать не близость к людям, а старые договоренности, кланы и неформальные обязательства.
⠀
Во-вторых, запрос на руководителя-хозяйственника максимален в Ставропольском крае - 57%, ниже в Северной Осетии - 42%, а в Дагестане еще ниже - 37%. Ниже показатели только в Чечне и Ингушетии. Это принципиально: ожидания от власти в Дагестане не укладываются в формулу «пришел технократ и все починил». Слишком много вопросов здесь лежат не только в администрировании, но и в политическом балансе.
⠀
Например, реформа местного самоуправления. Формально это вопрос архитектуры: одноуровневая или двухуровневая система, полномочия, бюджет, контроль. Классический технократ посмотрел бы на таблицы и принял решение по логике управленческой рациональности.
⠀
Но в Дагестане это не просто административная настройка. Это политически чувствительная конструкция, затрагивающая десятки локальных балансов. Поэтому решение нельзя принимать только «по алгоритму». Его приходится обсуждать, объяснять, согласовывать с обществом и учитывать специфику районов, потому что за каждой схемой управления стоят реальные группы интересов.
⠀
То же самое с чрезвычайными ситуациями. В условиях паводков, размытых документов, неоформленного жилья и людей, которые живут не там, где зарегистрированы, обычный регламент быстро упирается в пределы применимости. Здесь нужен ручной режим - координация фондов, работа с меценатами, консолидация ресурсов, политическое сопровождение.
⠀
Поэтому разговор про «идеального технократа» или «универсального хозяйственника» часто превращается в популистскую конструкцию. Такие фигуры удобно упоминать как магическое решение, но на практике никто точно не объясняет, где их взять и как они пройдут через реальную среду Северного Кавказа.
⠀
В-третьих, отрицательные оценки деятельности глав регионов чаще фиксируются в Дагестане, Ингушетии и особенно в Северной Осетии - Алании. Но это не уникальный «дагестанский феномен». Скорее, это отражение высокой конфликтности, накопленной усталости и завышенных ожиданий в наиболее сложных субъектах СКФО.
⠀
При этом жители округа ясно формулируют, какие качества хотят видеть у будущего главы региона: забота о простых людях - 42%, честность и порядочность - 27%. И только затем идут сильный характер - 15% и хозяйственный, управленческий опыт - 14%.
⠀
Из результатов опроса не следует вывод, который многим хочется навязать: будто проблема исключительно в фигуре главы региона. Исследование показывает другое - масштаб системного кризиса, который формировался десятилетиями. Поэтому любой руководитель Дагестана оказывается под максимальным общественным давлением, независимо от фамилии.
⠀
Главный парадокс Дагестана в том, что жители одновременно хотят сильной власти и с недоверием относятся к радикальному наведению порядка, если оно задевает привычные локальные механизмы. Хотят справедливости, но опасаются, что она придет как внешнее давление.
⠀
Именно поэтому Дагестан нельзя описывать простыми формулами. Это не история про «не того главу». Это история про сложную республику, где управленческий кризис давно стал политическим, а политический - социальным.