Телеграм канал «The Гращенков»

Никотин между регулированием и запретом. Госкомиссия под председательством Мантурова утвердила пакет мер по борьбе с нелегальным оборотом никотиносодержащей продукции. На бумаге всё выглядит грамотно: ограничение сроков годности жидкостей для ЭСДН, ответственность за рекламу дистанционной продажи, контроль за оборудованием, нормирование объемов производства. Но важно не столько что решили, сколько какая логика за этим стоит.

И здесь возникает принципиальная развилка. Есть два способа бороться с нелегальным рынком. Первый — обелять экономику: маркировка, лицензирование, проверки, прозрачные правила игры, при которых легальному бизнесу выгоднее работать в белую, чем прятаться. Второй — запрещать: наделять регионы правом полностью запрещать продажу ЭСДН на своей территории, фактически выталкивая весь рынок в тень.

Примечательно, что первый зампред комиссии Госдумы по экономической политике Артём Кирьянов прямо назвал региональные запреты противоречащими задаче обеления экономики, которую определил президент. И это важный сигнал. Потому что в нашей системе запретительная логика обладает собственной инерцией: стоит лишь приоткрыть дверь для региональных ограничений, и через полгода мы увидим лоскутное одеяло из локальных запретов, за которыми стоит не забота о здоровье, а бюрократическая перестраховка и желание отчитаться о «нулевой толерантности». А нелегальный рынок при этом будет чувствовать себя прекрасно — ему запреты только на руку.

Маркировка, введённая в 2022 году, первоначально действительно снизила долю нелегального оборота. Но затем, как признаёт сам Кирьянов, мораторий на проверки и общее ослабление контроля привели к откату: значительная часть рынка ушла в тень. То есть проблема была не в недостатке запретов, а в том, что государство само ослабило те инструменты, которые работали. И сейчас вопрос в том, какой из двух подходов возобладает: системное регулирование через лицензирование и маркировку — или привычная эскалация ограничений, при которой вместо борьбы с нелегалами душат легальный бизнес.

Пока баланс выглядит скорее в пользу первого варианта. Решения госкомиссии — это именно регуляторные меры, а не тотальный запрет. Но российская административная практика устроена так, что от «регулируем» до «запрещаем» — один аппаратный шаг. Особенно если на местах кто-то решит, что проще закрыть, чем контролировать. Так что за реализацией стоит следить внимательно. Потому что обеление рынка и его удушение — это два процесса, которые в нашей стране регулярно путают между собой.

Разберем заявление Леонида Слуцкого (ЛДПР).

К сожалению, предложенный пакет мер демонстрирует полное незнание текущей правовой базы и реальной статистики.

"Аварийность растет, а регулирования нет".
Это не так. Если посмотреть на статистику МВД и данные сервисов кикшеринга, мы увидим обратную тенденцию. Аварийность с участием арендных самокатов (СИМ) снижается. И это логично - арендным СИМам уже сделали номера, проверку возраста, контролируют скорость и выписывают штрафы до 100 тысяч. Все это закрепляют с соглашениях, хочешь работать - соблюдай. Что с остальными СИМ, которых в аварийности почти половина? Ничего, для них как будто ПДД не существует - никто не контролирует.
Заявление, что "текущего регулирования недостаточно", звучит странно на фоне того, что регулирование как раз привело к стабилизации. Основные риски сегодня исходят не от "самокатчиков", которые ездят по четким правилам кикшеринга, а от частных самокатов, которые действительно остаются "черными лебедями" для контроля. Но в предложении ЛДПР нет ни слова о том, как идентифицировать владельца частного СИМ и привлечь его к ответственности - это самый сложный юридический вопрос.

Партия выступает якобы против "электросамокатов и электровелосипедов", но в реальности Президент РФ и профильные ведомства ранее акцентировали внимание на другой проблеме - куръерах на электровелосипедах. Это отдельная категория, которая по своей массе, габаритам и динамике разгона приближается к мопедам, а не к средствам индивидуальной мобильности. Смешивать в одном коктейле девушку, едущую на арендном самокате со скоростью 15 км/ч по тротуару, и курьера на тяжелом грузовом электровелосипеде, который создает реальную угрозу, - это искажение повестки ради громкого заголовка.

Слуцкий пишет письмо министру с требованием "обязать спешиваться при переходе дороги, движении по переходам и в жилых зонах". Но эти нормы уже прописаны в Правилах дорожного движения (ПДД). С 1 марта 2023 года СИМ получили официальный статус, и все эти требования законодательно закреплены. Проблема не в отсутствии нормы, а в правоприменении. Штрафы за данные нарушения ГИБДД практически не выписывает, потому что выявить нарушителя на тротуаре технически сложно, а идентифицировать владельца частного самоката — еще сложнее. Предлагать ввести уже существующие законы — это политическая деятельность, которая не требует даже написания письма, а требует лишь открыть документ "ПДД РФ".

Если вы хотите говорить о безопасности, для начала стоит признать, что арендные самокаты уже зарегулированы рынком, а реальная проблема — это "частники" и курьеры, и здесь нужны не громкие письма, а сложная межведомственная работа и разработка новой категории транспортных средств.

Сегодня прошел съезд Российского союза промышленников и предпринимателей — ключевое событие для отечественного бизнеса. На повестке дня было множество вопросов: от взаимодействия предпринимателей и власти до участия бизнес-сообщества в достижении национальных целей.

Особое внимание уделялось социальной ответственности коммерческого сектора, что заметно и по вручению Национальной премии «Лидеры ответственного бизнеса», учрежденной по инициативе Президента Владимира Путина. Создание такой награды само по себе демонстрирует, что власть знает, что предприниматели могут и готовы решать важные социальные задачи, что это люди, которые понимают свою ответственность перед трудовыми коллективами, даже в существующих непростых условиях.

И здесь на первый план выходит обратная связь от предпринимательского сообщества и их запрос к государству. Как неоднократно отмечал Игорь Шувалов, необходима единая предпринимательская повестка, консолидирующая идея отечественного бизнеса, которая бы отвечала современным реалиям и задачам экономики. Ведь современный бизнес — это не только про риск и преумножение прибыли, но и про благосостояние граждан, развитие территорий и достижение технологических вершин.

Директор Центра развития региональной политики Илья Гращенков – о влиянии ограничения интернета и связи на выборную кампанию-2026 – специально для телеграм-канала «Депутатские будни».

Ограничения мобильного интернета и мобильной связи осенью могут стать для выборов не просто бытовой помехой, а отдельным политико-техническим фактором. Уже в марте 2026 года в Москве и ряде регионов операторы рассылали сообщения о возможных временных ограничениях мобильного интернета «в целях безопасности», а Минцифры отдельно поясняло, что при угрозах точечно отключают именно мобильный интернет.

Главный риск для выборов даже не в том, что «все остановится», а в том, что начнутся локальные сбои в привычной инфраструктуре кампании и голосования. Может осложниться работа мобильных сервисов информирования избирателей, связи штабов с наблюдателями, оперативной передачи фото и видео, логистики членов комиссий, вызова такси к участкам, работы банковских и иных цифровых сервисов вокруг дня голосования.
То есть форс-мажор - это не обязательно срыв голосования, а хаос на уровне повседневной организации процесса. На этом фоне особенно важно заранее готовить офлайн-сценарии: резервную связь, проводной интернет на ключевых участках, бумажные регламенты, дублирующие каналы оповещения и запас времени на принятие решений.

Что касается дистанционного электронного голосования (ДЭГ), то здесь риски, конечно, выше, чем у обычного бумажного голосования, потому что сама технология зависит от устойчивой связи и доверия к цифровому контуру. При этом ЦИК явно понимает проблему: комиссия уже говорит не только о росте киберугроз в преддверии думской кампании, но и даже о проработке голосования через спутниковую связь для территорий с неустойчивым интернетом. Это значит, что угроза воспринимается как вполне реальная. Поэтому я бы сказал так: ДЭГ, скорее всего, не отменят, но в случае регулярных ограничений мобильного интернета именно вокруг него будет больше всего вопросов и технических, и политических. И вообще, если с одной стороны отключить интернет, а с другой ввести цифровой рубль и ДЭГ, то эта цепь замкнется.

Политические партии на старте избирательной кампании постепенно разбирают повестку. Очевидно, что на выборах в ГД-2026 востребованы будут не самые громкие, а самые «приземленные» предложения. Главная линия запроса – не идеология, а защита уровня жизни, предсказуемость и отсутствие новых потрясений.

Среди основных проблем, фиксируемых социологами: рост цен, мигранты, ограничения, военный конфликт, пенсионный возраст и недоступное жилье. При этом в начале 2026 года еще сохранялся общий оптимизм, но он заметно снизился к весне. Доля ожидающих ухудшения экономики выросла до трети, а политические ожидания тоже стали заметно хуже, чем год назад.

Могут быть востребованы 5 типов предложений в ходе избирательной кампании. Во-первых, все, что связано с ценами, доходами, тарифами, пенсиями. Во-вторых, отказ от «новых шоков» (среди них – мобилизация, обвал уровня жизни). В-третьих, управляемость миграции, но без истерики. В-четвертых, сохранение нормальной повседневной инфраструктуры, включая связь и интернет. В-пятых, предложение связанное с успокоением, ожиданием скорого мира и нормализации жизни.

Не слишком востребованы предложения про глобальные цивилизационные миссии, а также чисто моральная риторика про права и свободы без привязки к повседневной боли. В массовом восприятии это пока не главная рамка, однако ряд последних государственных интервенций привели к резкому росту гражданских настроений в ранее апатичном обществе. Началась политизация тех слоев, которые ранее были индифферентны.

Так что базисом проблематизации все равно останется инфляция. Рост цен и тарифов – все равно главный электоральный нерв. Для «нормальной жизни» людям нужно уже около 80 тыс. рублей на человека в месяц и за год эта оценка выросла на 21%, что выдает реальный уровень инфляции. Плюс выросла доля тех, кто ждет ухудшения экономики, как и ожидания безработицы. На выборах это означает простую вещь: обещание удержать борщевой набор и семейный бюджет от расползания, становится главной темой.

Потеря привычной инфраструктуры, вроде интернета тоже стала политической темой. Да, но пока скорее для городов, молодёжи и цифрово-зависимых слоёв. Уже зимой ограничения интернета уже попадали в перечень событий, запомнившихся людям и тем самым вышла из ниши. Государство вмешивается в базовую инфраструктуру повседневной жизни, лишает возможности звонков за рубеж, вынуждает к установке программ и т.д. Неожиданно для многих, но эта тема стала предметом массовой политизации и роста антирейтинга партии власти.

В целом, страхи сейчас делятся на два блока: военные и бытовые-экономические. Из военных главный – новая мобилизация, ее опасается примерно половина населения. Всплески тревожности, по данным ФОМ, действительно были связаны и с объявлением частичной мобилизации, и с боевыми событиями в Курской области. Из бытовых страхов на первом месте - рост цен, снижение уровня жизни, потеря работы, усталость и плохое здоровье. А вот «дефолта» народ пока не опасается.

Антимигрантская тема остается устойчивой, около 70% считают, что приток приезжих надо ограничивать и выдворять нелегалов. Эта повестка теперь работает как усилитель для партий, но не как единственная ось федеральной кампании. Равно как и притеснение гражданских прав становится чувствительным, но не как массовый политический запрос, а как бытовое раздражение. Это ключевое различие, так как люди далеко не говорят себе: «у меня отнимают гражданские свободы», они недовольны тем, что: «ничего нельзя», «все запрещают», «ничего не объясняют» и в целом «достали!». Поэтому «правозащитная» повестка в чистом виде остается слабой, а вот повестка против запретительного государства, которое лезет в повседневность и ничего не дает взамен, работает на рост рейтинга.

📋 Центр развития региональной политики (ЦРРП) подготовил доклад «Инвестиционная политика российских регионов: основные тенденции и прогнозы», посвящённый анализу эффективности инвестиционной политики региональных управленческих команд в 2025 году.

1. Регионам предстоит работать в режиме жёсткой бюджетной дисциплины. Возможности для манёвра сокращаются, а цена управленческой ошибки возрастает. Региональным правительствам предстоит пройти стресс-тест на эффективность: выиграют те, у кого минимизированы неэффективные расходы и налажена работа с федеральными программами.
2. Лидерами рейтинга стали Татарстан, Московская область, Краснодарский край, Башкирия и Ленинградская область. Они проводят эффективную социально-экономическую политику, ориентируясь на создание благоприятных условия для инвесторов. С этой целью принимаются меры управленческого характера, способствующие облегчению процесса поиска и заключения инвестиционных соглашений.
3. Доля государства в общем объёме инвестиций в основной капитал сегодня оценивается в 55–60%, и этот показатель, вероятно, продолжит расти. Однако рассчитывать только на бюджетные средства в условиях дефицита региональных и федеральных ресурсов не приходится. Практика показывает, что эффективные регионы используют гибридные механизмы: концессии, инфраструктурное меню ВЭБ.РФ, офсетные контракты.
4. Если в 2024 году рост инвестиций фиксировался в 65 регионах, то по итогам января-сентября 2025-го — только в 38. При этом сохраняются серьезные отраслевые диспропорции: в обрабатывающей промышленности (где драйвером остается ОПК) рост инвестиций составил +29,4%, в то время как в строительстве и транспорте зафиксировано падение на 14,2% и 25,7% соответственно.
5. Инвесторам интересны регионы с хорошо развитой инфраструктурой и логистической базой (Московская область), а также нефтегазовые регионы (Татарстан, Башкирия). Эффективная лоббистская политика и чёткая стратегия привлечения инвестиций вкупе с продуманной информационной кампанией позволяют не первый год быть этим субъектам в числе лидеров.
6. Регионы, которые в предыдущие несколько лет системно занимались созданием инфраструктуры — индустриальных парков, дорожной сети, инженерной подготовки площадок, — сегодня имеют возможность окупать вложенное. В регионах, где инфраструктурный задел отсутствовал, шансы на быстрый инвестиционный рывок в ближайшие 2–3 года близки к нулю.
7. В 2026 году, при прогнозируемом росте ВВП на 0,5–1,5%, фокус предпринимателей будет смещаться с перегретых столиц на регионы, где стартовые инвестиции на 20–30% ниже, а лояльность локальных потребителей выше. Это создает окно возможностей для регионов с развитой инфраструктурой и понятными условиями входа. Татарстан, Ленинградская область, Башкирия и другие субъекты, обладающие развитой сетью индустриальных парков, имеют шансы стать бенефициарами этого тренда.
8. Главный риск 2026 года — противоречие между необходимостью стимулирования экономики и политикой ЦБ. В этих условиях инвестиционная активность сохранится только у компаний с государственным участием или доступом к льготному финансированию. Регионам, чтобы удержать инвесторов, придется делать ставку на административное сопровождение и снижение бюрократических барьеров, поскольку ценовые методы стимулирования могут быть недоступны.
9. Замедление интернета и ограничения трафика — ещё один риск для инвестиционной привлекательности. Качество цифровой инфраструктуры становится фактором локализации производств. По экспертным оценкам, задержки в развитии цифровой инфраструктуры могут снижать инвестиционную привлекательность региона на 10–15%.
10.Оптимистичных прогнозов по инвестициям на 2026 г. нет, но есть реалистичная оценка: регионы, выстраивавшие долгие годы выверенные стратегии (10-15 субъектов федерации) будут иметь хорошие показатели, а остальные будут надеяться на поддержку федерального центра.

История с отказом Ирана принимать американский план урегулирования важна не сама по себе, а как симптом более глубокого процесса. Конфликт вокруг Исламской Республики все меньше похож на обычную войну с последующим торгом о перемирии и все больше - на попытку изменить саму политическую архитектуру иранского режима. Тегеран демонстративно показывает, что не готов завершать боевые действия по чужому сценарию и тем более не намерен признавать за Трампом право диктовать сроки мира. Но в таких конфликтах вопрос уже не только в дипломатии. Вопрос в том, насколько система способна выдержать удар по своим ключевым узлам управления.
Если смотреть на происходящее шире, США и Израиль действуют не как стороны, увязшие в тяжелом региональном противостоянии, а как игроки, последовательно разрушающие управленческий контур противника. Под удары попадает не только военная инфраструктура, но и сама верхушка - люди, обеспечивающие связность режима, его политическую волю и способность принимать решения. Это уже не просто давление на Иран, а попытка разобрать систему по элементам, выбивая не отдельные ресурсы, а механизмы координации. В этом и состоит принципиальная разница между затяжной войной и кампанией по демонтажу режима.
Для Ирана здесь возникает самая болезненная проблема - проблема воспроизводства элиты. Жесткие системы обычно кажутся устойчивыми, пока удар не приходится по самому центру. Но когда из политической конструкции начинают выпадать ключевые фигуры, быстро выясняется, что кадровый резерв ограничен, а альтернативные центры влияния зачищались слишком долго и слишком последовательно. Внешне институты сохраняются, формально вертикаль стоит, но внутри нее нарастает растерянность. Кто принимает окончательные решения? Где проходит реальная граница между духовной властью, силовиками, КСИР и гражданскими аппаратами? Есть ли консенсус по стратегии выживания или разные группы уже думают каждая о своем? Это и есть классический эффект пустого центра, когда власть как будто существует, но все хуже справляется с главной функцией - согласованием элит.
В такой логике разговоры о том, что Трамп якобы уже увяз на Востоке, выглядят преждевременными. Пока мы наблюдаем скорее обратное. Вашингтон и его союзники ведут не импульсивную, а достаточно рациональную операцию на истощение и дезорганизацию иранской системы. Другой вопрос, что это не блицкриг и не сценарий мгновенного обрушения. Иран все еще сохраняет механизмы внутреннего контроля, аппарат подавления и инерцию мобилизационного государства. Но сама природа конфликта уже меняется. Если раньше речь шла о военном противостоянии двух сторон, то теперь на первый план выходит вопрос политической выживаемости режима.
Дополнительную интригу создает и общественный фактор. Внешнее давление постепенно сочетается с попытками подготовить внутреннюю альтернативу. Когда в оппозиционной среде начинают обсуждать не просто смену власти, а архитектуру переходного периода, это означает, что борьба идет уже не за уступки, а за право описать следующий политический порядок. И в этом смысле события вокруг Ирана - не просто очередной кризис Ближнего Востока, а возможный пролог к более глубокой трансформации. Так что Иран пока еще не сломлен, но режим уже входит в опасную фазу, когда военные потери начинают перерастать в политическое обезглавливание. А для Трампа это действительно шанс на стратегическую победу - не столько военную, сколько институциональную. Если нынешняя динамика сохранится, то к лету вопрос может стоять уже не только о прекращении огня, а о том, переживет ли Исламская Республика этот кризис в прежнем виде.