Телеграм канал «The Гращенков»

Неоконченная война? США не довели войну с Ираном до конца. Но это не обязательно означает, что кто-то победил, а кто-то проиграл. Поражение - это когда государство не достигает ни одной из своих целей и вынуждено уходить из конфликта на условиях противника. В иранском случае картина сложнее. США и Израиль не получили полной капитуляции Тегерана. Но они нанесли такой удар по прежней системе власти, что Иран уже не может вернуться в довоенное состояние.

Именно поэтому нынешний меморандум нужно читать не как финал войны, а как начало нового этапа. Вашингтон, похоже, решил не добивать Иран военным путем, а попробовать решить задачу иначе - через принуждение к изменению поведения режима. То есть цель могла быть не в том, чтобы поставить в Тегеране условное прозападное правительство. Такая задача почти всегда заканчивается провалом. Цель могла быть реалистичнее: обезглавить старую систему, заставить новое руководство искать экономическое восстановление, ограничить ядерный трек, открыть Ормуз и вернуть Иран в рамку договоренностей.

Теперь возможны три сценария. Первый - сценарий прагматизации. Новая иранская власть делает вывод, что прежняя модель бесконечной конфронтации довела страну до катастрофы. Тогда Иран постепенно переходит от логики революционной экспансии к логике восстановления: нефть, торговля, инфраструктура, снятие санкций, переговоры по ядерной программе. В таком случае США смогут сказать: мы не сменили режим, но заставили его изменить политику.

Второй - сценарий реванша. Потери слишком велики, унижение слишком сильное, а новая элита захочет доказать, что не капитулировала. Тогда сделка станет не миром, а передышкой. Иран начнет восстанавливать ракетную программу, спецслужбы, ПВО, прокси-сети и искать внешних партнеров для новой фазы противостояния. Это самый опасный вариант для Израиля и для всего региона.

Третий - гибридный сценарий. Внешне Иран становится осторожнее: договаривается с США, открывает судоходство, принимает ядерный мониторинг, возвращает нефть на рынок. Но внутри режим, наоборот, становится жестче, потому что новой власти нужно удержать страну после поражений, ударов и кадрового обнуления. Это, вероятно, самый реалистичный сценарий: меньше идеологического напора вовне, больше контроля внутри. Отдельный вопрос - кто будет помогать Ирану восстанавливаться.

Главный экономический кандидат - Китай. Ему нужен иранский рынок, иранская нефть, сухопутные и морские маршруты, а также стабильность вокруг Ормузского пролива. Но Китай вряд ли станет превращаться в военного союзника Ирана. Пекин обычно действует осторожнее: покупает нефть, строит инфраструктуру, заходит в логистику, банки, телеком, энергетику, но не хочет напрямую воевать за Тегеран.

Россия может играть другую роль. У Москвы меньше финансовых возможностей, зато есть военные технологии, опыт обхода санкций, связи в атомной энергетике, ПВО, беспилотниках, разведке и дипломатии. Для России Иран - не просто партнер, а элемент антизападной архитектуры. Поэтому помощь, скорее всего, будет не в форме больших денег, а в форме оборонного восстановления и политического прикрытия.

Но важнее другое. Восстановление Ирана теперь может стать не только китайско-российским проектом. Если меморандум будет реализован, к нему могут подключиться и региональные игроки - страны Залива, Оман, возможно, Катар, ОАЭ, Саудовская Аравия. Не потому что они любят Иран, а потому что стабильный Ормуз и предсказуемая нефть для них важнее идеологической вражды.
В итоге США не столько проиграли войну, сколько отказались от максималистской цели. Они не стали превращать Иран в руины до конца, потому что поняли: разрушить Иран проще, чем потом управлять последствиями. Гораздо рациональнее - оставить Иран существовать, но попытаться встроить его в новую систему ограничений.

Для Израиля это, конечно, выглядит как недобитая угроза. Для США - как управляемая сделка. Для Ирана - как шанс объявить выживание победой. А для региона - как начало очень долгой борьбы за то, каким будет новый Иран: прагматичным, реваншистским или просто более закрытым и осторожным.

На топливном рынке вводится временная ручная настройка. Обсуждается снижение обязательной доли продаж бензина через биржу с 15% до 10% на период с 1 июля по 30 сентября. Формально задача понятная - высвободить часть объёмов и направить их туда, где топливо нужно в первую очередь: в регионы, АПК, социально значимым учреждениям, коммунальным службам.

То есть речь о том, что государство хочет заранее определить, кому бензин должен достаться в первую очередь. Для обычного потребителя последствия могут быть не сразу заметны на табло АЗС. Крупные сети, скорее всего, постараются удерживать стабильность. Но риски появляются в другом месте - у независимых заправок, в отдельных регионах, по отдельным маркам топлива. Если меньше бензина выходит на биржу, то меньше прозрачного ресурса остаётся для тех, кто не встроен в прямые договорённости с нефтяными компаниями.

На практике это может означать локальные перебои, рост оптовых цен, ограничения на отпуск топлива, исчезновение нужной марки бензина на отдельных АЗС. При этом власти, вероятно, будут сдерживать резкий рост розничных цен административно. Поэтому дефицит может может прийти на смену росту цен.

Это уже Госплан или ещё компромисс? Скорее, пока компромисс между рынком и ручным управлением. Биржа не отменяется, цены не назначаются полностью сверху, нефтяные компании сохраняют коммерческую логику. Но сам факт снижения биржевого норматива показывает, что государство всё больше мыслит категориями распределения, а не конкуренции. Это политический сигнал, что топливный рынок начинает переходить из режима рынка в режим приоритетов. Для кризисной экономики это понятная логика. Потому что когда государство начинает что-то распределять, значит, оно уже допускает, что в свободном режиме этого может не хватить всем.

📋 Центр развития региональной политики (ЦРРП) подготовил доклад «Регионы на ПМЭФ-2025: смотр новой экономической реальности», посвященный участию российских регионов в ПМЭФ-2026.

1. Лидерами активности на ПМЭФ 2026 стали Москва, Московская область, Республика Башкортостан, Республика Татарстан и Санкт- Петербург. Они заняли верхние строчки благодаря сочетанию трех факторов: высокой инвестиционной привлекательности, подтверждённой рейтингом АСИ (все входят в топ-3), массированному портфелю заключенных соглашений и выразительной стендовой активности, превратившей их экспозиции в самостоятельные информационные поводы.

2. С одной стороны, укрепляются позиции регионов-лидеров, которые уверенно удерживают или улучшают места в рейтинге АСИ (Москва, Московская область, Татарстан, Башкирия). С другой – заметно проседание регионов, ранее входивших в топ-5, например Челябинская область (минус 4 позиции). Это указывает на то, что статус «инвестиционно привлекательного региона» требует непрерывной работы, а не разовых успехов.

3. Драйверы экономики изменились. Новыми  стали компании, работающие на стыке государства, внутреннего спроса и цифровой инфраструктуры: Сбер, «Яндекс», Ozon, Wildberries, крупные облачные и ИИ-платформы, оборонно-промышленный контур, Росатом, Ростех, фармацевтика, агросектор, логистика. Однако многие из них растут не в условиях свободного глобального рынка, а в режиме перераспределения спроса. Это рост особого типа – не столько рыночная экспансия, сколько мобилизационная концентрация ресурсов.

4. Стенды вновь стали инструментом заочного соревнования регионов и компаний. Их визуальное оформление обыгрывало российские исторические и культурные мотивы, а смысловое наполнение сводилось к презентации локальных брендов и достижений на мультимедийных экранах. Технологическая и креативная составляющие вышли на первый план, вытесняя традиционный формат «плоскостной презентации». В целом, регионы все чаще отказываются от формальных экспозиций в пользу эмоционально насыщенных, интерактивных и технологичных решений, которые работают на узнаваемость и инвестиционную привлекательность.

5. Ожидается, что новый субиндекс АСИ по объектам культурного наследия запустит волну ГЧП проектов в исторических центрах малых и средних городов к 2028–2029 году. В среднесрочной перспективе это может изменить ландшафт регионального туризма и создать новый класс инвестиционных проектов, где культурная идентичность становится не просто брендом, а прямым источником доходов.

6. В ближайшие 1–2 года усилится дифференциация между регионами-«витринами» и регионами - «тихими инвесторами». Ожидается, что Москва, Санкт-Петербург, Татарстан, Башкирия и Московская область будут наращивать публичную активность, закрепляя за собой статус главных инвестиционных хабов. В то же время ряд регионов, например, Нижегородская область, может сознательно сокращать стендовые бюджеты, концентрируясь на точечной работе с крупными корпорациями. Вероятно, это приведет к тому, что «стендовая гонка» перестанет быть обязательным атрибутом успеха, а ее место займут акцентированные переговоры с крупным бизнесом и закрытые инвестиционные сессии.

7. ПМЭФ остается площадкой, которая требует от губернаторов реальных показателей работы, а не только PR-усилий по продвижению интересов региона на федеральном уровне. Слухи о «смерти» ПМЭФ преувеличены, но пиар-составляющую, особенно в аспекте регионов, нужно пересмотреть. Форум отнюдь не исчерпал себя, но запрос на его роль в реальной экономике должен тщательно просчитываться, учитываться губернаторами и их заместителями, курирующими экономические вопросы и инвестиции, при подготовке к будущим форумам. «Витринный» формат ПМЭФ постепенно уходит в прошлое, уступая место более прагматичным и рациональным задачам, которые решаются в рамках этого мероприятия.

Избирательная кампания стартует тихо, но инерционной она точно не будет. Среди слухов о новом правительстве, усталости z-среды и вопроса, как власть будет проводить выборы в сложной социальной и экономической ситуации, есть еще много неизвестных факторов и «черных лебедей». Сюжет обновления курса крутится не только вокруг возможной отставки Мишустина, Набиуллиной и введения плана «мобилизационной экономики», как ответа на рост цен на топливо и проблему отключений интернета.

Ранее базовый сценарий, который рисуется из рамки трех основных запросов и трех партийных ответов, выглядел достаточно просто: власть проводит выборы в режиме управляемой мобилизации, партии аккуратно занимают свои ниши, системная оппозиция спорит в дозволенных рамках, а главный результат заранее описан через стабильность и преемственность. Но сейчас этот сценарий начинает выглядеть мало реалистичным, потому, что сама среда становится слишком нервной.

Слухи о возможной смене кабинета ходят давно, но сейчас они приобретают другой смысл. Одно дело - техническое обновление перед выборами или после них, как это было в 2020 году и ранее. Такой сценарий власть использовала не раз: накопился негатив, значит, нужно заменить часть фасада и показать, что наверху «сделали выводы». И совсем другое дело - если смена правительства станет переходом к новому курсу. Например, к более жесткой мобилизационной экономике, где главной задачей будет не развитие, а перераспределение ресурсов под нужды государства, обороны и безопасности. Тогда выборы перестают быть просто кампанией партий. Они становятся голосованием о будущем режиме жизни страны. И кажется, что убедить усталое общество в очередной раз затянуть пояса и потерпеть, будет сильно сложнее.

Второй фактор - бытовые «черные лебеди». Подорожание и дефицит топлива, отключения интернета, проблемы с логистикой, перебои в привычных сервисах - все это может казаться техническими вопросами. Но для избирателя политика начинается не с программ, а с ощущения нормальности. Если бензин дорожает - это политика. Если интернет отключают «по соображениям безопасности» - это политика. Если поездка, работа, учеба, бизнес, доставка или связь с близкими становятся сложнее - это тоже политика. И чем больше таких сбоев, тем труднее власти проводить кампанию с претензией быть гарантом этой стабильности.

Третий фактор – ощущение неминуемых потрясений. Это не просто нервозность элит, которые живут в условиях неопределенности и пытаются угадать очередную развилку. Власть вынуждена будет решать задачу контроля над средой, так что к 20 сентября может подойти в каком-то ином климате. Если это будет климат управляемой стабильности, партии будут соревноваться за ниши. Если это будет климат тревоги, дефицитов и ограничений, партии будут вынуждены отвечать на запрос людей о решении этих проблем. Если это будет климат мобилизационного разворота, то вся кампания станет референдумом без референдума - о переходе в режим перманентного чрезвычайного положения.

Именно поэтому нынешние выборы в Госдуму могут оказаться не проходной кампанией, а тестом на устойчивость всей политической конструкции. Конечно, этого мало кто хочет, все бы предпочли провести их максимально инерционно, поборовшись за небольшие участки контроля и свобод. Но сама жизнь, похоже, выталкивает ситуацию из инерции.

Концептуальный Илья Гращенков про три главных запроса этих выборов.
Понятно, что для массового избирателя доминантой является безопасность.
Запрос на нормальность — это для тех, кто до начала СВО пользовался всеми благами современной цивилизации, для тех, кто выбирает прогресс.
Для тех, кто не может помочь себе сам, ключевой запрос — социальная помощь.
Вот вам и три колонны — ЕР, Новые люди, КПРФ+СР.
Три главные составные части электората.
ЛДПР в роли партии второго выбора для тех государственников и национал-патриотов, кто по тем или иным причинам не голосует за ЕР.

Выборы в Государственную думу назначены на 20 сентября 2026 года. Формально это юридическая процедура. Политически - старт большой федеральной кампании, в которой власть, партии и региональные элиты переходят из режима подготовки в режим реального соревнования за повестку, мобилизацию и контроль над рисками.

Главная интрига этих в том, каким будет общественный запрос к моменту голосования. За последние месяцы он заметно усложнился. Людей волнуют не только абстрактная стабильность и внешняя политика, но и вполне бытовые вещи: цены, бензин, интернет, безопасность, миграция, качество управления, ощущение будущего для семьи и детей.

Для «Единой России» кампания станет проверкой способности удержать образ партии управляемости. Ей важно доказать, что система не просто контролирует ситуацию, но и способна решать накопившиеся проблемы. Для КПРФ - это шанс вновь стать партией социального недовольства, но при условии, что она не растворится в компромиссах. Для ЛДПР - возможность играть на тревожности, жесткости и запросе на быстрые решения. Для СРЗП - борьба за выживание в социальной нише, где лозунгов много, а доверия становится меньше.

Отдельная интрига - «Новые люди». У них появляется шанс стать партией нормализации: не протеста ради протеста, а запроса на более удобную, современную и менее запретительную жизнь. Если кампания пойдет вокруг тем интернета, молодежи, малого бизнеса, женщин, семей и городской повседневности, у НЛ есть пространство для роста.

Назначение выборов - это момент, когда политика возвращается из кулуаров в публичное поле. Теперь все рейтинги, заявления и партийные съезды будут читаться уже не как абстрактная активность, а как элементы большой думской кампании.

20 сентября - это не просто дата голосования. Это точка, к которой каждая партия должна ответить на главный вопрос: какую Россию она предлагает избирателю на следующие пять лет.

Очередной мой комментарий к 30-летию президентских выборов 1996 года - о феномене генерала Александра Лебедя. Обычно те выборы вспоминают как дуэль Ельцина и Зюганова: реформы против реставрации, страх возврата в СССР против усталости от хаоса 90-х. Но на самом деле в той кампании была еще одна важная линия - запрос на жесткий порядок.

У него был такой низкий голос, короткие рубленые фразы, презрение к коррумпированной бюрократии. Складывался образ человека, который может зайти и навести порядок. В каком то смысле запрос на Лебедя позже был удовлетворен избранием Путина, тоже запрос на жесткую руку, но без солдафонства.

Лебедь оказался сильным не потому, что предложил избирателю детальную программу модернизации страны. Его сила была в образе. Низкий голос, рубленые фразы, военная биография, презрение к коррумпированной бюрократии - все это складывалось в фигуру человека, который может «зайти и навести порядок».

Он был третьей эмоцией кампании 1996 года. Не ельцинский хаос реформ. Не зюгановская реставрация СССР. А жесткий военный порядок как обещание безопасности, дисциплины и прекращения распада.

Именно поэтому Лебедь получил 14,52% в первом туре и стал третьим кандидатом президентской гонки. Его избиратель голосовал не столько за программу, сколько за ощущение: вот человек, который не будет бесконечно объяснять, почему государство не работает, а заставит его работать.

В этом и заключается главный урок 1996 года. Когда общество слишком долго живет в неопределенности, оно начинает искать не идеологию, а фигуру порядка. Не сложную программу, а понятный тип власти. Не красивые обещания, а человека, который выглядит способным остановить распад.

Такие фигуры появляются не из воздуха. Их рождает слабость институтов, усталость от элит, раздражение коррупцией, ощущение несправедливости и страх перед будущим. Лебедь был политическим симптомом своего времени. Симптомом страны, которая устала от хаоса, но еще не хотела возвращаться назад.

И поэтому его феномен важен не только для историков. Он показывает, что в российской политике всегда существует скрытый запрос на «третью силу» - не обязательно либеральную, не обязательно советскую, а силовую, дисциплинарную, антибюрократическую. Вопрос только в том, кто и как этот запрос сможет выразить.