Телеграм канал «The Гращенков»

Московские провайдеры домашнего интернета начинают внедрять систему белых списков. Логика происходящего укладывается в тот курс, который власть последовательно проводит в последние дни: от попыток выборочного контроля к идее управляемой среды, где доступ к сети становится не естественным правом пользователя, а дозированной опцией.

РКН продолжает уверять, что ресурсов для блокировок ему хватает. Но вся практика последних недель говорит скорее об обратном. Перегрузка инфраструктуры, периодическое «всплытие» уже заблокированных ресурсов, технические сложности в борьбе с Telegram и VPN, все это показывает, что прежняя модель контроля начинает давать сбои. И здесь возникает развилка: либо признать наличие технического предела, либо идти по пути дальнейшего упрощения всей системы. Судя по всему, выбран именно второй вариант.

А это значит, что на смену логике «запрещаем отдельные сервисы» приходит другая логика: проще ограничивать не конкретные платформы, а саму среду целиком. Белые списки – это уже не китайский сценарий сложной, дорогой и технологически выстроенной фильтрации, а гораздо более жесткая северокорейская модель. Попытка оставить пользователю узкий коридор разрешенного. Да, решение, вероятно, принимается по бедности, по простоте и по общему представлению о том, что безопаснее всего не управлять сложностью.

Тяжелые времена требуют от системы тяжелых решений. Страна все заметнее переходит в режим «острова», а в нем неизбежно сужается пространство для всего: от общения до получения информации. Интернет в такой логике перестает быть инфраструктурой развития и начинает восприниматься как политическая угроза. Отсюда и желание сохранить цифровое государство как инструмент администрирования, но постепенно демонтировать живой интернет как среду конкуренции. В принципе, в песенке нам уже все спели: «не сидим, не сидим, в вашем Интернете. Начинаем год – все наоборот!».

Увы, цифровизация и «островной» режим плохо сочетаются друг с другом. Госуслуги, ведомственные платформы, маркетплейсы, банковские приложения – все это может существовать и внутри полуизолированного контура. Но интернет как таковой устроен иначе. Его смысл - в связности, открытости, масштабировании коммуникации, в постоянном притоке новых решений и новых участников. Если все это заменяется системой разрешенных окон, то мы получаем уже не интернет, а административно обслуживаемую сеть.

Так что в лучшем случае нас ждет откат на 10-15 лет, возвращение в ранние нулевые, когда интернет вроде бы есть, но медленный. Похоже, именно таким его и видит значительная часть начальства, которое угадывает в песенке образы про «синие мониторы» и какие-то «бродилки-клады». ИИ стал последней каплей. Зачем нам этот сложный непонятный мир, когда Россия может конкурировать в главном – быть страной свободной от искусственного интеллекта? А при отключенной сети до нас никакой Скайнет вовек не доберется.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Когда Чак Норрис оглянулся назад, прошлое вернулось само

Как-то так мог бы звучать этот мем. Иногда актеры и фильмы влияют на нас больше, чем мир вокруг. «Звездные войны» и Star Trek повлияли на поколение 1990-х, как Гарри Поттер на следующее за ним. Боевики и вестерны – эпоха бэбибумеров. Вот, Трамп родился в 1946 году, а Чак Норрис – в 1940-м, Клинт Иствуд – в 1930-м. То есть это одна возрастная Вселенная, одна и та же культурная память, один и тот же набор мужских архетипов.

Иствуд – ковбой, «Грязный Гарри», человек, который сам восстанавливает порядок там, где институты выглядят слабыми. Норрис – это хоть и поздний, телевизионный, но все же вариант той же силы: не просто боец, а праведный шериф, крутой Уокер, который приходит и наводит моральную ясность в запутавшемся мире. Не случайно и MAGA-мышление во многом строится не вокруг сложной Америки XXI века, а вокруг возвращения к воображаемой стране ковбоев, шерифов и жесткого понятного порядка.

В этом смысле трампизм очень похож на позднесоветский и постсоветский ресентимент. У нас точно так же работают свои «крутые ребята», например, Штирлиц и Глеб Жеглов. Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны» – это не просто разведчик, а образ сверхкомпетентного человека государства, который молча держит в голове всю картину мира и переигрывает врага на его территории. Жеглов – это грубее и ближе к уголовной реальности, но тоже человек простой правды, для которого мир делится на своих и чужих. Что было популярно в лихие 1990-е.

С возрастом мир действительно начинает казаться проще. Психика устает от слишком большого числа переменных. Новое воспринимается как временное напыление, как шум, который скоро спадет, а старые образы – как нечто незыблемое. Отсюда и вечная политическая привлекательность взгляда назад, когда настоящее кажется мелким, будущее – страшным, а прошлое – идеальным. И тогда обществу снова нужен не менеджер, не технократ и не модератор сложных систем, а шериф, ковбой, коп, кто-то, кто придет и одним жестом наведет порядок.

Но здесь есть и важный парадокс. В позднем СССР очень многие мечтали быть вовсе не похожими на советских героев. Они хотели быть похожими именно на американских: на Шварценеггера, Норриса, Ван Дамма и весь пантеон боевиков. Их копировали внешне, прическами и стилем, потому что советские образцы уже тогда казались слишком тусклыми и неэнергичными. Даже позже, когда появились свои постсоветские фигуры вроде Саши Белого или Данилы Багрова, они так и не стали «своими» на таком уровне. Американский героический образ тогда безраздельно владел воображением мира. И в этом главный исторический разворот: сегодня и MAGA, и российская ностальгия питаются из прошлого, но само это прошлое во многом было временем американского культурного господства, когда даже противники Америки мечтали выглядеть как ее герои. Вспомнить хотя бы войну в Югославии.

Трамп предлагает Америке вернуться не в реальную историю, а в ее кинематографический автопортрет. И российская ностальгия делает то же самое: зовет не в СССР, как в известной песенке «ах, как хочется ворваться в городок». Но Советский Союз эту гонку за образы напрочь проиграл. Последним успешным образом стал Гагарин, да и то, нельзя сказать, что это был настолько уж массовый и долгий успех. Зато «совок» умудрялся производить какое-то бесконечное количество серого и убогого, что должно было оправдывать запреты и подчеркивать мораль. Что-такое теперь и танцуют на передаче «Поле чудес» (она, оказывается, еще идет!), подпевая: «не испортит нам обед мониторов синий цвет». Каких мониторов? Текст явно писал кто-то, кто еще помнит синий Norton. В общем, тут бы даже Чак Норрис прослезился.

Реакция на «мадуронэппинг». Новый законопроект о праве использовать российскую армию за рубежом для защиты граждан, арестованных или преследуемых по решениям иностранных и международных судов (МУС), выглядит не как случайная эмоциональная инициатива, а как вполне осознанная реакция на новую международную реальность. Правительство внесло его в Госдуму 19 марта и на следующий день спикер объявил, что документ будет рассматриваться в приоритетном порядке. Сам проект прямо расширяет основания для применения ВС РФ за пределами страны: теперь речь идет не только о защите от вооруженного нападения, но и о защите от ареста, удержания и судебного преследования.

Контекст вроде бы понятен. В мировой политике возник опасный для многих режимов прецедент: силовой захват действующего или недавнего главы государства с последующей доставкой в иностранный суд перестал быть сценарием для реконструкции. После захвата Мадуро в Каракасе, стало ясно, что с Трампом возможен любой сценарий. Вряд ли РФ завтра начнет военные рейды ради каждого задержанного гражданина, например туриста в Тайланде. Но в стратегическом смысле он переводит тему ареста россиян за рубежом из юридической плоскости в военно-политическую. Москва заранее готовится рассматривать иностранные или международные судебные механизмы, не как нейтральное правосудие, а как форму межгосударственного давления.

И речь все-таки не о рядовых россиянах. Если говорить про уже упомянутый МУС, то он ровно два года назад выдал ордеры на арест российского президента и израильского премьер-министра. Так что такой закон вполне логичен, когда против действующих лидеров крупнейших государств и даже союзников США уже применяется логика международного уголовного преследования, причем не в абстрактной форме, а в виде ордеров, ограничивающих передвижение и создающих постоянный риск задержания.

Раньше можно было считать ордера международных инстанций в значительной степени символическим жестом, но с Трампом появился пример, когда любая неожиданная выходка может стать нормой. Да и речь не только про глав государств, а в целом о защите государственной корпорации в широком смысле слова: чиновников, военных, силовиков, людей системы и тех, кто может оказаться объектом международного преследования. Формально он универсален, но политически – адресный. Это страховка для элиты на случай мира, в котором судебные решения становятся продолжением геополитики другими средствами.

Ну и что бы два раза не вставать, конечно, такой закон также оправдывает начало любой спецоперации там, где притесняют русских. Тут любой сейчас скажет, что вот израильтянам можно (бомбить Газу, Иран и т.д.), американцам можно, даже европейцам вроде как можно, а нам что? Но нужен соответствующий закон, а то будет как с Сирией, где формально не всегда непонятно кто, как и зачем воевал. А теперь те, кто притесняет русский язык, традиционные ценности, да и в целом на грубость нарывается, те теперь лишний раз подумают над поведением. Видимо как-то так.

Благодаря нашим паралимпийцам март стал триумфальным месяцем для российского спорта. Наши спортсмены доказали свое превосходство на мировой арене.

Всего шесть спортсменов сборной России завоевали на Паралимпиаде двенадцать медалей, и это очень хороший результат. Тем более ценно, что в их честь звучал гимн России и поднимался государственный флаг. Впервые за 12 лет.

Всего этого могло и не быть. Спортивному успеху предшествовала кропотливая работа, которая велась за пределами спортивных арен. Путь на соревнования для российской сборной был открыт не только благодаря спортивным результатам, но и в результате серии побед в юридических инстанциях. Защиту позиции России в международных судах курировали Министерство спорта и Олимпийский комитет России.

Ключевую роль в этом юридическом противостоянии сыграл министр спорта, председатель ОКР Михаил Дегтярев. Именно под его руководством была выстроена эффективная стратегия защиты интересов российских спортсменов. Кульминацией этой работы стала победа в Спортивном арбитражном суде (CAS) в деле против Международной федерации лыжного спорта и сноуборда. Когда иск был выигран, российские паралимпийцы получили возможность вернуться на международные турниры, завоевать необходимые рейтинговые баллы и в конечном итоге — заслужить право на участие в Паралимпиаде.

Комментируя выступление сборной, Михаил Дегтярев подчеркнул значимость момента: «Сборная России вшестером сделала так, что вся иностранная пресса гудит». По его словам, мир заново привыкает к звучанию российского гимна над пьедесталами.

Вчера героев Паралимпиады лично поздравил президент России Владимир Путин. Глава государства встретился с победителями Игр, чтобы вручить им заслуженные государственные награды, еще раз подтвердив, что их достижения являются предметом гордости для всей страны.

Какой национальности будет национальный ИИ в РФ? Вокруг законопроекта Минцифры об искусственном интеллекте уже пошла привычная для нашей системы путаница: одни говорят, что никакого запрета зарубежных нейросетей нет, другие - что завтра в России отключат ChatGPT. Формально правы первые. В опубликованной версии проекта действительно нет нормы о тотальном запрете для всех пользователей. Но политически правы скорее вторые. Потому что смысл подобных инициатив надо читать не только по буквам, но и по траектории.

На бумаге всё выглядит норм. Государство хочет защитить граждан от дискриминационных алгоритмов, скрытых манипуляций, неправомерного использования данных, опасного контента. Это звучит современно, ответственно и даже в чем-то прогрессивно. Проблема в том, что в российской административной практике почти любая «защита» очень быстро превращается в ограничение, а потом и в вытеснение всего нежелательного. Сначала вам говорят, что никто ничего не запрещает. Потом выясняется, что работать в госсистемах можно только с доверенными решениями. Потом оказывается, что доверенными признаются только те, кто хранит данные в России, проходит специальные проверки и вообще встроен в контур, удобный государству. А дальше рынок сам начинает схлопываться, потому что всё живое выдавливается из ключевых сфер административным путем.
Именно так и надо понимать нынешнюю инициативу. Не как моментальный запрет ChatGPT для каждого пользователя, а как создание правовой рамки, в которой иностранный ИИ заранее объявляется подозрительным, а правильный ИИ - управляемым, локализованным и встроенным в государственную вертикаль. Возможно, оставят еще дружественный ИИ китайских друзей, но это не точно (да и будут ли они еще друзьями к 2027 году?).

Формально это еще не занавес. Но карниз под него уже прикручивают. При этом самое слабое место этой логики даже не в цензуре как таковой, а в глубоком непонимании того, как вообще развивается современная технологическая среда. Сильные нейросети сегодня - это не игрушка для айтишников и не модный каприз. Это уже повседневный инструмент работы. Через них пишут код, собирают аналитику, переводят тексты, расшифровывают интервью, делают презентации, автоматизируют рутину, экономят время и деньги. Это не роскошь. Это новая грамотность. Запретить или административно выдавить такие инструменты - значит не защитить граждан, а сознательно ухудшить их конкурентоспособность.
Особенно комично здесь звучит аргумент про безопасность данных. Да, любой цифровой сервис несет риски. Да, не надо загружать в нейросеть паспорт, коммерческую тайну или чувствительные документы. Но проблема не в том, что люди пользуются сильными инструментами, а в том, что государство в очередной раз хочет решить вопрос не через цифровую грамотность, прозрачные правила и ответственность, а через старую бюрократическую схему: запретить, ограничить, сертифицировать, загнать в реестр. Это логика ведомства, которое под безопасностью понимает не развитие с правилами, а отказ от развития как такового.

В результате мы рискуем получить классическую российскую модель технологического суверенитета: глобальные решения для мира, а для себя - имитацию. Не лучший продукт, а правильный. Не конкуренцию, а административную расчистку поля. Не рост производительности, а разговор о важном. И это, пожалуй, главное. Потому что страна беднеет не только тогда, когда ей что-то запрещают извне. Она беднеет и тогда, когда сама запрещает себе инструменты будущего.
Так что спор сегодня не о нейросетях. Спор о том, что у нас вообще считается безопасностью. Возможность развиваться, оставаясь сильными и открытыми, или право запереть дверь, чтобы внутрь не зашел никто лучше.

Коллеги интересуются, почему по данным ВЦИОМ рейтинги НЛ выросли вдвое, а этого не фиксируют в ФОМ и Леваде (признан иноагентом). Конечно, по моему мнению, сам тип опроса, прежде всего дуализм: телефонники (ВЦИОМ) vs поквартирники (ФОМ). Увы, не знаю, как сейчас опросы проводит уважаемый иноагент «Левада».

Поквартирники сейчас проводить очень сложно. Кого можно застать днем дома? Это пенсионеры и матери с детьми. Ну или те, кто вернулся со смены, врачи, например. Прежде всего, мало кто дверь откроет, а уж если откроет, то либо обматерит, либо скажет что-то социально одобряемое (а то мало ли, кто там в след за этими социологами нагрянет). Вот и получаем аудиторию ФОМовских опросов крайне консервативную, которая о НЛ может и не слышала даже.

Телефонники тоже разные бывают. Радикально отличается обзвон по мобильным и обзвон по домашним. Очевидно, что ВЦИОМ фиксирует более прогрессивную аудиторию с помощью мобильников. Хотя и там пока еще очень много отказов или выдачи социально одобряемой картинки. Так что при аналитических разборах (не в соцопросах, а при моделировании) ВЦИОМ еще уделяет внимание экстраполяции результатов (протест в реальности еще больше, а вот явка по нему – ниже). И здесь им можно доверять, в 2021 году они очень четко спрогнозировали прохождение тех же НЛ в Госдуму.

Ну и что касается политологической оценки. По-моему, очевидно, что запретительные меры в области, скажем так, IT-технологий, равно как и другие формы недовольства политикой властей (прежде всего, региональных), работают на рост протестных настроений в обществе. При всем уважении к той же ЛДПР, они вряд ли похожи на партию, куда следует бежать от запретов (что лишний раз накануне подтвердила пикировка «за» и «против» абортов между Слуцким и Даванковым). Равно как и к КПРФ с их сталинско-репрессивной тематикой (пусть на местах есть и более демократичные депутаты, например в Коми, Иркутске или Алате). Единственной федеральной альтернативой остаются «Новые Люди», так что рост на суммарные 2-3% – это еще цветочки, если власть не снизит градус (а она вроде как «еще даже не начинала».

Так что вопрос скорее к тем социологам, которые как раз не замечают никаких подвижек в электоральной поле. Их рейтинги замерзли на тех же позициях, что и 2-3 года назад, будто бы в стране в принципе ничего не происходит. Вопрос не к ним, а к их подходам. Неужели такая стабильность не настораживает их самих? Да, и если говорить о формирующих опросах, то как раз на ФОМ и ориентируются региональные власти при планировании кампаний в те же Заксы и гордумы. Вряд ли данные ВЦИОМ так уж влияют на электобилити в целом по РФ (люди в принципе принимают решение чаще всего в кабинке и мало кто ориентируется на данные социологов), зато данные ФОМ реально влияют на отношение губернаторов и внутриполов.

Так что скандала то нет и не назревает, а вопрос к методикам – стоит уже давно, о чем я писал еще в ноябре 2024 и даже обсуждал проблемы с коллегами из ФОМ и ВЦИОМ. Но все непреклонны в своих церковных догматах, а потому политологам приходится жить сразу в нескольких картинах мира: мир квартир, мир телефонов, а теперь еще и мир интернета. Уверен, что скоро мы придем к этой форме опросов и она будет максимально достоверной.

НЛ обошли ЛДПР и КПРФ. Свежий замер ВЦИОМ фиксирует то, о чём многие говорили последние месяцы - Новые люди впервые выходят на второе место с показателем 10,7%. Это уже не статистическое колебание, а оформляющийся тренд.

На фоне общего снижения показателей власти, проседает и Единая Россия (30,6%, -1,5 п.п.). Но куда важнее другое: традиционные игроки второго эшелона не подхватывают эту динамику. ЛДПР снижается до 9,7%, КПРФ - до 9,2%.

И именно в этот момент «Новые люди» делают шаг вперёд.
Если раньше мы говорили о «зоне 9 - 10%» как пространстве равновесия, то сейчас впервые возникает разрыв, пусть и пока небольшой. Но в политике важен не столько масштаб разрыва, сколько направление движения. У одних - стагнация или снижение, у других - рост.

Важно и то, на каком фоне происходит этот рост. Последние недели отмечены усилением ограничительных практик - блокировки, сбои связи, дискуссия о контроле над цифровым пространством. В этой повестке Новые люди фактически заняли нишу «здравого смысла» - не оппонируя системе напрямую, но выступая против избыточных запретов и перегибов.

Это крайне важная позиция. Потому что в текущей конфигурации политического поля запрос общества формулируется не как протест, а как поиск баланса. Не «сломать», а «не перегнуть». Не радикализация, а рационализация. И именно эту нишу сейчас занимают «Новые люди».

При этом их конкуренты по второму эшелону оказываются в более сложной ситуации. КПРФ продолжает работать с социальным недовольством, но её повестка всё меньше резонирует с новой городской аудиторией. ЛДПР усиливает патриотическую риторику, но в этом сегменте уже высока конкуренция с самой властью. В результате обе партии оказываются в положении догоняющих.

НЛ начинает работать как самостоятельный политический бренд, который стал маркером альтернативы власти без перегибов. Для шестилетнего проекта это признак институционального взросления.
Таким образом, мы наблюдаем переход от «равновесной конкуренции» к формированию нового второго номера. Пока разрыв минимален, и говорить о закреплении статуса рано. Но сама тенденция уже очевидна.

И главное - у этого роста есть структурные причины. Запрос на альтернативу запретительной логике внутри системы никуда не исчезает, а наоборот усиливается. И сегодня Новые люди остаются фактически единственной партией, которая этот запрос артикулирует. Если динамика сохранится, то мы увидим не просто борьбу за второе место, а постепенное перераспределение ролей внутри всей оппозиционной части политического поля, где НЛ будут конкурировать за повестку уже не со старой оппозицией, а с часть властной вертикали.