Телеграм канал «The Гращенков»

Избирательная кампания стартует тихо, но инерционной она точно не будет. Среди слухов о новом правительстве, усталости z-среды и вопроса, как власть будет проводить выборы в сложной социальной и экономической ситуации, есть еще много неизвестных факторов и «черных лебедей». Сюжет обновления курса крутится не только вокруг возможной отставки Мишустина, Набиуллиной и введения плана «мобилизационной экономики», как ответа на рост цен на топливо и проблему отключений интернета.

Ранее базовый сценарий, который рисуется из рамки трех основных запросов и трех партийных ответов, выглядел достаточно просто: власть проводит выборы в режиме управляемой мобилизации, партии аккуратно занимают свои ниши, системная оппозиция спорит в дозволенных рамках, а главный результат заранее описан через стабильность и преемственность. Но сейчас этот сценарий начинает выглядеть мало реалистичным, потому, что сама среда становится слишком нервной.

Слухи о возможной смене кабинета ходят давно, но сейчас они приобретают другой смысл. Одно дело - техническое обновление перед выборами или после них, как это было в 2020 году и ранее. Такой сценарий власть использовала не раз: накопился негатив, значит, нужно заменить часть фасада и показать, что наверху «сделали выводы». И совсем другое дело - если смена правительства станет переходом к новому курсу. Например, к более жесткой мобилизационной экономике, где главной задачей будет не развитие, а перераспределение ресурсов под нужды государства, обороны и безопасности. Тогда выборы перестают быть просто кампанией партий. Они становятся голосованием о будущем режиме жизни страны. И кажется, что убедить усталое общество в очередной раз затянуть пояса и потерпеть, будет сильно сложнее.

Второй фактор - бытовые «черные лебеди». Подорожание и дефицит топлива, отключения интернета, проблемы с логистикой, перебои в привычных сервисах - все это может казаться техническими вопросами. Но для избирателя политика начинается не с программ, а с ощущения нормальности. Если бензин дорожает - это политика. Если интернет отключают «по соображениям безопасности» - это политика. Если поездка, работа, учеба, бизнес, доставка или связь с близкими становятся сложнее - это тоже политика. И чем больше таких сбоев, тем труднее власти проводить кампанию с претензией быть гарантом этой стабильности.

Третий фактор – ощущение неминуемых потрясений. Это не просто нервозность элит, которые живут в условиях неопределенности и пытаются угадать очередную развилку. Власть вынуждена будет решать задачу контроля над средой, так что к 20 сентября может подойти в каком-то ином климате. Если это будет климат управляемой стабильности, партии будут соревноваться за ниши. Если это будет климат тревоги, дефицитов и ограничений, партии будут вынуждены отвечать на запрос людей о решении этих проблем. Если это будет климат мобилизационного разворота, то вся кампания станет референдумом без референдума - о переходе в режим перманентного чрезвычайного положения.

Именно поэтому нынешние выборы в Госдуму могут оказаться не проходной кампанией, а тестом на устойчивость всей политической конструкции. Конечно, этого мало кто хочет, все бы предпочли провести их максимально инерционно, поборовшись за небольшие участки контроля и свобод. Но сама жизнь, похоже, выталкивает ситуацию из инерции.

Концептуальный Илья Гращенков про три главных запроса этих выборов.
Понятно, что для массового избирателя доминантой является безопасность.
Запрос на нормальность — это для тех, кто до начала СВО пользовался всеми благами современной цивилизации, для тех, кто выбирает прогресс.
Для тех, кто не может помочь себе сам, ключевой запрос — социальная помощь.
Вот вам и три колонны — ЕР, Новые люди, КПРФ+СР.
Три главные составные части электората.
ЛДПР в роли партии второго выбора для тех государственников и национал-патриотов, кто по тем или иным причинам не голосует за ЕР.

Выборы в Государственную думу назначены на 20 сентября 2026 года. Формально это юридическая процедура. Политически - старт большой федеральной кампании, в которой власть, партии и региональные элиты переходят из режима подготовки в режим реального соревнования за повестку, мобилизацию и контроль над рисками.

Главная интрига этих в том, каким будет общественный запрос к моменту голосования. За последние месяцы он заметно усложнился. Людей волнуют не только абстрактная стабильность и внешняя политика, но и вполне бытовые вещи: цены, бензин, интернет, безопасность, миграция, качество управления, ощущение будущего для семьи и детей.

Для «Единой России» кампания станет проверкой способности удержать образ партии управляемости. Ей важно доказать, что система не просто контролирует ситуацию, но и способна решать накопившиеся проблемы. Для КПРФ - это шанс вновь стать партией социального недовольства, но при условии, что она не растворится в компромиссах. Для ЛДПР - возможность играть на тревожности, жесткости и запросе на быстрые решения. Для СРЗП - борьба за выживание в социальной нише, где лозунгов много, а доверия становится меньше.

Отдельная интрига - «Новые люди». У них появляется шанс стать партией нормализации: не протеста ради протеста, а запроса на более удобную, современную и менее запретительную жизнь. Если кампания пойдет вокруг тем интернета, молодежи, малого бизнеса, женщин, семей и городской повседневности, у НЛ есть пространство для роста.

Назначение выборов - это момент, когда политика возвращается из кулуаров в публичное поле. Теперь все рейтинги, заявления и партийные съезды будут читаться уже не как абстрактная активность, а как элементы большой думской кампании.

20 сентября - это не просто дата голосования. Это точка, к которой каждая партия должна ответить на главный вопрос: какую Россию она предлагает избирателю на следующие пять лет.

Очередной мой комментарий к 30-летию президентских выборов 1996 года - о феномене генерала Александра Лебедя. Обычно те выборы вспоминают как дуэль Ельцина и Зюганова: реформы против реставрации, страх возврата в СССР против усталости от хаоса 90-х. Но на самом деле в той кампании была еще одна важная линия - запрос на жесткий порядок.

У него был такой низкий голос, короткие рубленые фразы, презрение к коррумпированной бюрократии. Складывался образ человека, который может зайти и навести порядок. В каком то смысле запрос на Лебедя позже был удовлетворен избранием Путина, тоже запрос на жесткую руку, но без солдафонства.

Лебедь оказался сильным не потому, что предложил избирателю детальную программу модернизации страны. Его сила была в образе. Низкий голос, рубленые фразы, военная биография, презрение к коррумпированной бюрократии - все это складывалось в фигуру человека, который может «зайти и навести порядок».

Он был третьей эмоцией кампании 1996 года. Не ельцинский хаос реформ. Не зюгановская реставрация СССР. А жесткий военный порядок как обещание безопасности, дисциплины и прекращения распада.

Именно поэтому Лебедь получил 14,52% в первом туре и стал третьим кандидатом президентской гонки. Его избиратель голосовал не столько за программу, сколько за ощущение: вот человек, который не будет бесконечно объяснять, почему государство не работает, а заставит его работать.

В этом и заключается главный урок 1996 года. Когда общество слишком долго живет в неопределенности, оно начинает искать не идеологию, а фигуру порядка. Не сложную программу, а понятный тип власти. Не красивые обещания, а человека, который выглядит способным остановить распад.

Такие фигуры появляются не из воздуха. Их рождает слабость институтов, усталость от элит, раздражение коррупцией, ощущение несправедливости и страх перед будущим. Лебедь был политическим симптомом своего времени. Симптомом страны, которая устала от хаоса, но еще не хотела возвращаться назад.

И поэтому его феномен важен не только для историков. Он показывает, что в российской политике всегда существует скрытый запрос на «третью силу» - не обязательно либеральную, не обязательно советскую, а силовую, дисциплинарную, антибюрократическую. Вопрос только в том, кто и как этот запрос сможет выразить.

Настроения избирателей за три месяца до выборов – стремительно меняются. Нерв кампании еще предстоит найти, однако, уже сейчас видно, что главным фактором думских выборов может стать не классическая партийная повестка, а столкновение трех запросов.

Первый – запрос на безопасность и отпор терроризму. Он будет усиливаться при новых атаках ВСУ, ударах по инфраструктуре, приграничной тревожности и ощущении, что конфликт входит в повседневную жизнь. Этот запрос выгоден прежде всего «Единой России», которая старается отвечать на него языком государственной устойчивости. Власть держит ситуацию на контроле, армия работает, страна выдерживает давление. Есть и мобилизационное крыло с более жесткой риторикой вроде ЛДПР. Однако призывы к возмездию хорошо работают в моменте, но на дальней дистанции, вызывают разочарование и апатию. Отсюда и скачущие рейтинги жириновцев.

Второй запрос – усталость от ограничений и запретов. Это уже другая логика: люди могут поддерживать государство в вопросах безопасности, но не хотят, чтобы под этим предлогом им всё время сужали пространство нормальной жизни. Интернет, сервисы, продажи, поездки, бытовые правила, цифровые ограничения – всё это превращается в политический раздражитель. Здесь естественным бенефициаром становятся «Новые люди», партия нормализации, выступающая против избыточного давления, требующая «разблокировать жизнь» для достижения победы.

Третий запрос – цены, топливо и бытовая экономика. Как ни странно, но этот запрос в 2026 году не выглядит главным. Хотя именно такие темы часто становятся самыми электорально чувствительными ближе к голосованию. Потому что абстрактная геополитика далеко, а бензин, продукты и ограничения продаж – рядом. На этом поле будут работать КПРФ и СРЗП. КПРФ попробует перевести раздражение в социальный протест: цены, олигархи, неэффективное управление, бедность регионов. СРЗП будет говорить о справедливости, выплатах, защите пенсионеров и семей. Но проблема обеих партий в том, что они давно говорят похожим языком, критики, а не решений.

Главная интрига кампании – какой из этих запросов станет центральным. Поэтому финальный электоральный коридор сейчас может выглядеть так: «Единая Россия» - примерно 34-38%, в зависимости от уровня мобилизации и явки, ЛДПР, КПРФ и «Новые люди» - плотная борьба в зоне 10-17%, где второе место будет зависеть от доминирующей повестки, СРЗП, Пенсионеры, Яблоко – 3-5%, если удержат социальный минимум.

Но важнее даже не сами проценты. Эти выборы могут стать голосованием не только за партии, а за разные модели адаптации к новой реальности. Одни будут продавать гражданам жесткость, другие – стабильность, третьи – социальную защиту, четвертые – нормальность. И именно последний запрос пока кажется самым недооцененным.

К описанию ситуации с бензином (или с кризисом вокруг бензина), которую описал ув. Илья Гращенков, не хватает еще одной детали - фактора спекуляций. И мы сейчас не о тех частниках, которых принято обвинять во всех бедах, а о коррупции более масштабной и системной.

власти пытаются удержать доступность топлива любой ценой - даже ценой качества
Мы здесь согласны, когда речь идет о политической власти в целом, будь то отдельные регионы, министерства или страна в целом. Но если допустить крамольную мысль, что на каждом литре дефицитного топлива можно поиметь 5-10 рублей навара, а потом умножить все это на количество литров, которое можно распределять-перераспределять, то математика получится очень впечатляющей. А если брать Х2 от цены? Считаете?

Топливный кризис на текущий момент характеризуется тем, что бензина действительно не хватает. Локально, в силу логистических проблем - не так важно. Важнее то, что все окутано туманом неопределенности. Панические слухи и бравурные доклады не позволяют получить четкую картину происходящего. Вы можете представить более удобную ситуацию для получения сверхприбыли? Крымские заправки, которые первыми получили доступ к топливу по новым ценам, в буквальном смысле озолотились. А вместе с ними озолотились и те самые местные власти, которые и рады бы выровнять ситуацию, но уж больно цифры большие на кону.

Поэтому власть, конечно же, будет выступать за стабильность. И будет под флагом стабилизации рынка топлива что-то делать. Чтобы вроде бы как стабилизировать, но главное - успеть заработать. Быстрые большие деньги способны творить чудеса с мотивацией.

Ситуация с топливом ухудшается, но именно этим создает предпосылки для огромных коррупционных заработков. И чем эти заработки больше, тем сильнее ухудшится ситуация. Круг замкнулся с наличием мощного самоподдерживающего механизма. А там уже и РЖД приостановила продажу билетов на некоторые поезда, следующие с юга России в сентябре, из-за ремонта железнодорожной инфраструктуры. Если железнодорожное сообщение начнет слабеть сильнее и раньше, то это для дестабилизации тоже плохо, но для имеющих доступ к власти над распределением топлива уже вроде бы как хорошо.

Так что мы сознательно усложняем картину, описанную Ильей Александровичем. Не до экологии как-то стало.

Принял участие в проекте «Ельцин против всех» запущенном Лентой - к годовщине президентской кампании 1996 года. В нем разбираем, почему эти выборы до сих пор остаются одной из ключевых травм российской политики.

Выборы 1996 года - это не просто исторический сюжет про Ельцина и Зюганова. Это момент, когда российская политика впервые окончательно поняла: победа на выборах может быть не только результатом общественного доверия, но и продуктом правильно собранной технологии.

Ельцин заходил в кампанию с крайне слабых позиций. Для многих он уже был президентом, при котором рухнули привычные социальные опоры - стабильная работа, советские гарантии, понятный образ будущего. Как отмечает Гращенков в спецпроекте, в гипотетическом втором туре Зюганов на старте кампании, скорее всего, выиграл бы у Ельцина.

Но именно поэтому кампания 1996 года стала поворотной. Она показала, что избирателя можно не столько убедить, сколько мобилизовать через страх. Не за будущее, а против прошлого. Не за программу, а против угрозы реванша. Именно тогда родилась большая технология «меньшего зла», которая потом много раз воспроизводилась в российской политике.

Парадокс 1996 года в том, что эти выборы одновременно спасли постсоветский курс и подорвали доверие к политической конкуренции. С одной стороны - страна не вернулась в коммунистический реванш. С другой - общество увидело, что правила игры могут быть растянуты до предела, если на кону стоит сохранение власти.

Поэтому 1996-й до сих пор важен. Это не архив. Это матрица. Там были заложены многие элементы будущей российской политики: ставка на мобилизацию элит, союз власти с крупным бизнесом, доминирование телевизора, страх как главный политический аргумент и представление о выборах как об операции, которую нужно выиграть любой ценой.

Гращенков резюмирует это точно: выборы 1996 года сохранили постсоветский курс на новую Россию и отвоевали молодое государство, но одновременно подорвали веру в честную политическую конкуренцию.

Именно поэтому спор о 1996 годе не заканчивается. Для одних это была победа над реваншем. Для других - момент, когда демократия проиграла технологам. Правда, как часто бывает, находится между этими оценками. Выборы 1996 года отвоевали молодое государство у прошлого, но оставили ему очень тяжелое наследство - недоверие к самим выборам.