Телеграм канал «The Гращенков»

Почему в России повсеместно ограничивают мобильный интернет и сотовую связь

чего на самом деле опасаются власти, могут ли они в дальнейшем отключить домашний интернет и запретить VPN, что может привести к необратимому технологическому отставанию России, RTVI рассказывает политолог, автор телеграм-канала «The Гращенков» Илья Гращенков.

🔹 Политологи сейчас фиксируют в обществе нарастающую тревогу из-за отключения привычных способов связи, которая понятным образом трансформируется в подозрительность.

🔹 На данный момент у власти сложилось впечатление, что практически все ее решения проходят достаточно безболезненно. По какой причине это происходит, она не понимает — или общество действительно сплотилось вокруг флага, или оно сейчас индифферентно к любым проблемам, потому что занято в основном выживанием.

🔹 Рано или поздно может случиться запрет на использование VPN-сервисов и других способов обхода блокировок, если власть поймет, что все ее прежние запреты не достигают нужного результата.

🔹 В России теперь стоит опасаться всего, в том числе и отключения домашнего интернета. Это может произойти, если власть выберет северокорейский вариант суверенного интернета, предусматривающий полное отключение любого внешнего и несогласованного контента.

🔹 Россия первой вошла в эпоху удобных цифровых решений, но при этом она избрала путь не цифрового рая, а цифрового лагеря. Есть немалый риск того, что в будущем страна окажется на задворках новой технологической эры и навсегда выпадет из гонки великих держав

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции

#rtvi_колумнисты

⭕️ Подпишись на RTVI в Telegram | MAX

Бизнес потерял 5 ярдов на тестовых отключениях мобильного интернета в Москве, которые продолжаются уже несколько дней. Так что постепенно они начинают обретать не только технологическое, но и вполне политическое измерение. Да, цифра не выглядит катастрофической для мегаполиса с многотриллионной экономикой. Однако проблема здесь не столько в масштабе убытков, сколько в том, кому именно они приходятся.
Больше всего ограничения бьют по той части экономики, которая за последние десять лет и сформировала городской средний класс. Курьеры, водители такси, владельцы небольших магазинов, сервисы доставки, каршеринг, малые предприниматели - вся эта инфраструктура современной городской жизни построена на мобильной связи и постоянном доступе к сети. Для них интернет - не удобство, а производственная среда.

Даже несколько дней таких перебоев означают прямые потери доходов для тысяч людей, которые работают в гибких цифровых сервисах. В отличие от крупных корпораций, у них нет финансовой подушки, позволяющей пережить подобные остановки без последствий. Таким образом, речь идет не просто о временном техническом неудобстве, а о риске системного давления на городской средний класс. Именно он сильнее всего завязан на цифровую инфраструктуру и именно он первым начинает ощущать последствия подобных ограничений.

Политически это важная история по нескольким причинам. Во-первых, средний класс традиционно является наиболее чувствительной к качеству институтов группой. Он меньше зависит от прямых социальных трансфертов государства, но сильнее реагирует на изменения правил игры. Когда инфраструктура, на которой строится его экономическая активность, начинает давать сбои, возникает естественный вопрос о предсказуемости среды. Во-вторых, именно эта группа часто формирует ядро городского электората на выборах в Государственную думу. И если экономические потери будут повторяться, они постепенно могут трансформироваться в политический запрос - прежде всего на защиту нормальной экономической среды и технологической стабильности.

Большая часть политических партий сегодня почти не работает с этой проблемой. Традиционные парламентские силы по-прежнему ориентированы либо на социальную повестку бюджетников и пенсионеров, либо на крупные отраслевые интересы. Цифровая экономика и ее повседневная инфраструктура остаются для них во многом «невидимыми». Между тем именно вокруг таких вопросов может формироваться новая политическая повестка. Показательно, что единственным заметным экспериментом в этой сфере стала инициатива партии «Новые люди», которая в ряде городов запустила проект так называемых Wi-Fi-ангелов - волонтеров с рюкзаками-роутерами, раздающими мобильный интернет в местах с плохой связью. На первый взгляд это символическая акция, но в политическом смысле она демонстрирует важный сдвиг: признание того, что доступ к сети становится такой же базовой городской инфраструктурой, как транспорт или электричество.

В долгосрочной перспективе именно вопрос цифровой инфраструктуры может стать одним из маркеров будущих электоральных кампаний. Потому что современная городская экономика все меньше зависит от заводов и все больше от стабильности сетей, платформ и сервисов. Если перебои с интернетом будут восприниматься как новая норма, то политическая реакция неизбежно появится. И тогда борьба за голоса городского среднего класса будет вестись уже не только вокруг налогов или зарплат, но и вокруг гораздо более простой вещи - права на стабильную цифровую среду, без которой современный город просто перестает работать.

Разговор о конституционализме в русле «возвращения к нормальности» - это неизбежность, но некоторые вопросы к действующей Конституции слишком упрощают реальную природу власти. Надеюсь тут к дискуссии подключится уважаемый Олег Румянцев, как один из отцов нашего Основного закона.

Во-первых, российская система власти далеко не монолитна. Это не единый субъект, который однажды принял решение «игнорировать конституцию» и последовательно его реализует. Внутри любой сложной политической системы всегда существует несколько типов акторов. Есть те, кто заинтересован в максимальном упрощении правил игры, потому что в условиях неопределённости легче конвертировать административный ресурс в политическое преимущество. Есть те, кто, наоборот, заинтересован в чётких и стабильных правилах, поскольку только в такой среде можно строить долгосрочные проекты. И, наконец, есть третья группа - те, кто понимает, что зрелая система не может быть простой.

Сложность институтов - это не дефект, а признак зрелости политической архитектуры. Конституция - не жена царя и не романтический документ про свободы, не абстрактная декларация ценностей. В политической реальности конституции почти всегда являются инструментом элит. Классический пример - Соединённые Штаты. Отцы-основатели создали не идеалистическую, а чрезвычайно прагматичную систему сдержек и противовесов. Она была призвана не столько реализовать «народную волю», сколько предотвратить разрушительные конфликты между различными центрами власти: штатами, федеральным центром, различными группами элиты. Именно поэтому эта конструкция работает более двухсот лет и до сих пор удерживает американскую систему от распада, позволяя ей оставаться глобальным центром силы.

Проблема российской дискуссии о конституции сегодня в том, что значительная часть политической верхушки воспринимает её чрезмерно упрощённо. Если документ кажется сложным, непонятным или неудобным, то он автоматически записывается в разряд второстепенных. Но политические системы не живут в статике. Любая система рано или поздно подходит к точке бифуркации - моменту, когда прежние механизмы управления перестают работать.

В такой точке у системы есть два сценария. Либо она начинает пожирать саму себя через внутренние конфликты элит и разрушение институтов. Либо она находит баланс. И именно в такие моменты конституционные нормы внезапно оказываются крайне востребованными. Если говорить грубо, конституция в этом смысле - это своего рода строительный СНиП для политической системы. Это набор фундаментальных правил, которые регулируют взаимодействие между различными центрами силы: властью, обществом, экономическими группами, регионами, институтами. Эти правила позволяют системе не каждый раз доводить конфликт до точки обвала, а переводить его в управляемую форму.

Поэтому вопрос конституционализма - это не вопрос партийной конкуренции и не вопрос того, «дадут ли кому-то больше или меньше мест в Думе». Это вопрос долгосрочной устойчивости самой системы. Как только в элите появляется запрос на планирование будущего, а такой запрос неизбежно возникает у крупных капиталов, у политических династий, у тех, кто думает не о ближайшем электоральном цикле, а о передаче власти и активов следующим поколениям - потребность в фундаментальных правилах резко возрастает.

Именно поэтому разговор о конституционализме не стоит воспринимать как наивную попытку «вернуть нормальность» через парламентскую арифметику. Гораздо точнее рассматривать его как симптом того, что внутри системы постепенно формируется спрос на более сложную и устойчивую институциональную конструкцию. А это процесс куда более глубокий, чем просто распределение мест между фракциями в ГД. «Новые Люди» просто первыми задают этот тренд, в силу того, что думают не про здесь и сейчас, а про план на хотя бы лет 100 вперед.

Заявление ФАС о возможном запрете рекламы на платформах с ограниченным доступом затрагивает тему трансформации всего российского медиарынка и рекламной экономики. Теперь официально запрещено размещать рекламу на информационных ресурсах организаций, признанных экстремистскими, нежелательными или на площадках, доступ к которым ограничен в соответствии с российским законодательством. В этом контексте ведомство упомянуло целый ряд популярных платформ: от YouTube до Telegram и WhatsApp, а также VPN-сервисы.

Формально речь идет лишь о юридическом уточнении: если доступ к платформе ограничивается, реклама на ней автоматически становится нарушением закона. Однако сама постановка вопроса демонстрирует важный сдвиг в регулировании цифровой среды. Государство начинает рассматривать рекламный рынок как один из ключевых инструментов контроля над интернет-пространством.

В современном медиаландшафте реклама - это не просто коммерческий механизм. Это основа экономики большинства платформ, блогеров и медиа. Фактически именно рекламные бюджеты поддерживают существование значительной части информационного поля. Поэтому ограничение рекламной деятельности на той или иной площадке неизбежно ведет к ее постепенной маргинализации: аудитория может оставаться, но экономическая база начинает разрушаться.

Подобная логика уже применялась ранее. После признания компании Meta экстремистской организацией российские рекламодатели оказались фактически вынуждены уйти из Instagram и Facebook. Формально речь шла о правовой норме, но по сути это стало механизмом перераспределения рекламных потоков. Часть бюджета ушла на российские платформы, часть - в серую зону, где реклама размещается через посредников, нативные интеграции или иностранные юридические лица.

Теперь аналогичная логика может распространиться и на другие площадки. В этом смысле особенно показательно появление в списке Telegram. В отличие от заблокированных западных социальных сетей, этот мессенджер стал за последние годы фактически центральной площадкой для политической, медийной и экспертной коммуникации. Именно здесь сосредоточена значительная часть общественно-политической дискуссии, а рекламные интеграции стали одним из ключевых источников дохода для многих каналов и независимых медиа.

Если реклама на таких платформах будет ограничена или поставлена вне закона, медиарынок столкнется с несколькими сценариями. Первый - резкий рост нативной рекламы. Бренды и авторы будут стараться оформлять коммерческие интеграции как личные рекомендации, обзоры или редакционный контент. Второй - дальнейший переток бюджетов на российские платформы вроде VK, Дзен или Rutube. Третий - расширение серого рынка, где реклама будет размещаться без формальной маркировки и через непрозрачные финансовые схемы.

Таким образом, вопрос рекламы оказывается не только экономическим, но и политическим. Контроль над рекламными потоками означает контроль над инфраструктурой публичной коммуникации. Ограничивая возможность монетизации на одних площадках и стимулируя ее на других, государство фактически перенастраивает архитектуру информационного пространства.

При этом подобная политика неизбежно сопровождается побочными эффектами. Чем жестче формальные ограничения, тем больше стимулов у рынка искать обходные механизмы. История последних лет показывает, что аудитория и контент часто оказываются более мобильными, чем регуляторные конструкции. Поэтому регулирование рекламы в интернете становится своеобразной гонкой между государственными правилами и адаптационными возможностями цифровой экономики.

В этом смысле заявление ФАС можно рассматривать как сигнал о следующем этапе этой гонки. Речь идет уже не столько о блокировке конкретных платформ, сколько о постепенной перестройке всей финансовой модели российского интернет-пространства. И именно эта перестройка может оказаться куда более значимым фактором для будущего медиарынка, чем любые формальные ограничения доступа.

Встреча Владимира Путина с главой Дагестана Сергеем Меликовым стала предметом обсуждения среди политических наблюдателей. Причина - довольно сдержанная коммуникация со стороны Кремля: по итогам встречи не появилось большого медиапакета и развернутых комментариев, которые иногда сопровождают подобные события. Однако если смотреть на ситуацию в логике российской политической системы, такая сдержанность вовсе не обязательно является сигналом проблемы.

В российской бюрократической практике работает довольно простое правило: когда у главы региона всё находится в рабочем режиме, федеральный центр не всегда стремится дополнительно подчеркивать такие встречи публично. Напротив, демонстративная медийная поддержка чаще появляется тогда, когда необходимо усилить позиции губернатора или показать особое внимание к ситуации в регионе.

Тем более что всего пять месяцев назад Путин и Меликов уже проводили публичную встречу, которая транслировалась в прямом эфире и сопровождалась полноценной информационной подачей. В российской политической культуре такие сигналы обычно имеют вполне конкретный смысл - они фиксируют поддержку или стабилизируют политическую конфигурацию. Если подобный сигнал уже был дан недавно, последующие контакты вполне могут проходить в более рабочем формате.

Поэтому нынешняя встреча скорее укладывается в логику регулярного взаимодействия между федеральным центром и регионами. И для российской системы управления именно такие рабочие контакты часто оказываются более важными, чем громкие публичные мероприятия. Куда показательнее практический результат разговора. Одной из тем стала ситуация с дагестанскими грузоперевозчиками, которые оказались в сложной ситуации на иранской границе. Фактически речь шла о международной логистической проблеме, затронувшей значительную часть бизнеса. После встречи вопрос был оперативно решен, что как раз показывает прикладной характер подобных контактов между региональными властями и федеральным центром.

С политической точки зрения встреча также демонстрирует, что Дагестан остается в устойчивом управленческом контуре федеральной власти. Регулярные контакты главы региона с президентом означают наличие прямого канала коммуникации, который позволяет оперативно обсуждать возникающие проблемы и находить решения.
Для российской политической системы подобные встречи важны и как сигнал для региональных элит. Сам факт регулярного диалога с президентом фиксирует статус руководителя региона внутри федеральной вертикали и задает рамку для внутриполитической ситуации.

Поэтому нынешняя встреча скорее подтверждает существующий баланс. Дагестан остается в зоне внимания федерального центра, а его руководство сохраняет возможность напрямую поднимать вопросы, включая те, которые выходят на уровень международной повестки. И в логике российской управленческой системы это зачастую более важный показатель стабильности, чем масштабная медийная подача подобных встреч.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Новые «кадеты»

Как говорил Шарль наш де Голль, «Конституция – это дух институтов», намекая, что это не только текст на бумаге, но и принцип построения и функционирования государства. Собственно, нормализация, о которой я так давно говорю – это не революция и не попытка «переучредить» государство. Напротив, это довольно простая мысль о том, что если страна когда-то приняла основной закон, то логично выстраивать институты именно вокруг него, а не заниматься бесконечными упражнениями по его ревизии.

Увы, в последние годы мы видим обратную тенденцию. Конституцию то предлагают переписать, то понизить в статусе, то вписать в нее официальную идеологию, то, наоборот, вычеркнуть из нее неудобные нормы. Получается странная ситуация, когда вместо того, чтобы достраивать государство на уже принятом фундаменте, мы регулярно пытаемся этот фундамент перекопать. Коллега точно пишет о появлении в России партии конституционализма – в широком смысле. И, надо сказать, сам факт возвращения этой темы в политическую повестку уже выглядит симптоматично.

Сама Конституция изначально задумывалась как рамка для довольно сложного и многообразного общества. Она допускает политическую конкуренцию, идеологическое многообразие, баланс институтов. И именно поэтому в ней содержится тот самый механизм нормальности, когда разные политические силы могут спорить, конкурировать, продвигать свои программы, но делают это внутри общих правил игры. В этом смысле интересен и курс, который обозначили «Новые люди» и их попытка построить партийную программу вокруг тех положений Конституции, которые формально существуют уже десятилетиями, но в реальной политике часто оказываются на периферии, выглядит довольно логичным шагом. Ниша умеренного правового модернизма в России действительно долгое время оставалась пустующей. Между идеологическим радикализмом одних и административным прагматизмом других не хватало силы, которая бы просто напоминала: у государства уже есть нормы, и их неплохо было бы начать исполнять.

Разумеется, скепсис по поводу любой партийной инициативы в России понятен. Нередко звучит аргумент о том, что партии у нас возникают и исчезают по воле политических конструкторов. Но и это, если честно, не отменяет главного. Политическая система сегодня переживает очевидный период трансформации. Старые партийные бренды постепенно теряют связь с запросами общества, а новые ищут свою нишу. И если одна из таких ниш оказывается связана именно с конституционной нормальностью – это, скорее, хороший знак.

Потому что чем сильнее размываются базовые институты, тем выше риски для самого государства. Сегодня мы видим немало сил, которые называют себя ультрапатриотами, но при этом предлагают довольно радикальные рецепты: от переписывания Конституции до введения официальной идеологии и превращения государства в крепость с жестким дресс-кодом для граждан. Проблема в том, что подобные эксперименты нередко подрывают как раз те основы, на которых держится современная государственность. И в итоге вместо укрепления государства можно получить обратный эффект.

Поэтому разговор о конституционализме – это, по сути, разговор о нормализации. О возвращении к тем правилам, которые уже однажды были приняты обществом и государством. Возможно, именно сейчас, на фоне общей усталости от идеологических крайностей и бесконечных экспериментов над системой, такой разговор начинает звучать особенно актуально. Если так, то появление сил, которые делают ставку именно на укрепление конституционных основ, вполне может оказаться не просто электоральной технологией, а отражением более глубокого запроса общества. Запроса на нормальность. А нормальность, как показывает практика, иногда оказывается самой недооцененной политической идеей.

Исламская революция в Иране подошла к пределу своего исторического цикла. Любая революция живёт не только идеями, но и энергией – тем самым революционным зарядом, который позволяет элитам и обществу находится в состоянии постоянной мобилизации. Революционный импульс постепенно исчерпывается и проект либо трансформируется в устойчивую государственность, либо постепенно вырождается в систему самосохранения элит. И если в Иране революцию нужно было сторожить пол века – значит она так и не стала чем-то постоянным.

После периода потрясений должна наступить институционализация – создание работающих государственных институтов, способных интегрировать разные группы общества. Но если режим слишком сильно отличается от общемировой политической и экономической среды, если он может существовать только в режиме постоянной осады, под санкциями и в конфронтации, то со временем такая модель начинает вырождаться. В Иране за последние десятилетия предпринималось несколько попыток модернизации системы изнутри, но каждый раз система отвечала усилением контроля и подавлением оппозиции.

Сейчас, когда страна столкнулась с беспрецедентным внешним давлением, ожидаемого эффекта «сплочения вокруг лидера» не произошло, народная поддержка оказалась исчерпана. Режим оказался в ситуации двойного давления, где самое главное – прямая война с США. Одновременно вести внутреннюю и внешнюю борьбу длительное время КСИР не сможет. Предполагать, что в такой конфигурации Иран просто выдержит давление и рано или поздно заставит от него «отстать», было бы слишком наивно. Раз уж Трамп принял решение довести конфликт до окончательного разрешения «иранского вопроса», значит сценариев всего несколько.

Первый – раскол внутри элит между гражданскими и силовыми группами. Такой вариант может привести к внутренней дестабилизации и даже гражданскому конфликту, если противоречия выйдут из-под контроля. Второй – попытка договорённости внутри правящего класса и постепенный трансфер власти от религиозно-силового блока к более прагматичным группам, способным договориться с внешним миром. Сворачивание исламской революции и ослабление КСИР, примерно так же, как в СССР после смерти Сталина и ликвидации Берии была радикально перестроена система силовых органов МГБ.

Третий сценарий – продолжение конфронтации до последнего, без каких-либо компромиссов. Судя по последним событиям, именно этот путь пока и выбран. Назначение на пост верховного лидера сына предыдущего рахбара выглядит не как попытка обновления системы, а как её инерционное воспроизводство. Династическая преемственность в условиях войны и изоляции лишь сохраняет привычный модус власти, который всё меньше соответствует реальности. Силовой блок, вероятно, опасается, что любые переговоры с Западом могут закончиться его демонтажем. Поэтому он выбирает стратегию максимальной жёсткости, даже если она ведёт систему в тупик.

При этом нельзя исключать, что в какой-то момент США предложат иранским элитам сценарий «организованного отступления» – формат договорённости, который позволил бы сохранить часть влияния и избежать полного разрушения системы. В таком случае раскол может возникнуть уже внутри нынешней коалиции, поддерживающей нового рахбара: между теми, кто будет готов к переговорам, и теми, кто сочтёт любые компромиссы капитуляцией. В любом случае предположить, что Иран сможет не только выстоять, но и вернуться к прежней модели автаркии, крайне сложно. Даже при наиболее благоприятном исходе ему неизбежно придётся искать серьёзную внешнюю опору.

И здесь единственным потенциальным партнёром остаётся Китай. Но Пекин, несмотря на собственные геополитические интересы, пока предпочитает стратегию осторожного баланса, позицию «середины мира», избегая прямого вхождения в роль глобального антагониста США. В любом случае, проект исламской революции, начавшийся полвека назад будет завершен. Вопрос лишь в том, каким именно будет её финал – трансформацией системы, её внутренним расколом или затяжной борьбой за выживание.