Телеграм канал «The Гращенков»

Блокада Ормузского пролива - это уже не тактический шаг, а стратегический рубеж. Иран действительно останавливает движение нефтяных танкеров, что из логики «ограниченной операции» уже в ближайшее время приведет мир в пространство большой войны. Ормуз - это артерия мировой энергетики. Через пролив проходит до пятой части глобальных поставок нефти. Его перекрытие, удар не только по США или их союзникам, но по всей мировой торговле. Это автоматический скачок цен, давление на Азию, на Европу, на Китай. И здесь конфликт из регионального превращается в системный.

Судьба режима в Тегеране решается не только на улицах, но и в кабинетах. Однако блокада пролива - это уже решение, которое переводит кризис во внешнюю фазу без возможности отката к прежнему статус-кво. Это не протест, не информационная война, не локальные удары по инфраструктуре. Это вызов глобальному порядку. Если информация подтвердится, то перед США возникает дилемма без промежуточных опций. Либо доводить операцию до демонтажа режима, либо стратегически проиграть войну. В этом смысле Вашингтон вряд ли начинал масштабные бомбардировки, не понимая, что речь идёт не о давлении ради сделки, а о попытке закрыть «иранский вопрос» окончательно.

Но история учит: войны, начатые как «операции по принуждению», часто выходят из-под контроля. Вспоминается книга «Метро 2033», где локальный ядерный удар стал спусковым крючком для цепной реакции. Конечно, мы пока не в мире постядерного апокалипсиса, но сама структура эскалации работает по схожему принципу: одна красная линия, пересечённая в ответ на другую.
Если Иран перекрывает пролив, он сигнализирует: «цена будет глобальной». Это способ вынудить Китай, Индию, страны Залива, Европу включиться в процесс давления на США. Иран не может конкурировать в военной мощи, но может повысить стоимость конфликта до уровня, при котором последствия затронут всех.

Мир уже фактически разделился. Часть государств поддерживают действия США, рассматривая их как ликвидацию угрозы ядерной эскалации и терроризма. Другая часть видит в этом опасный прецедент - силовое изменение баланса в регионе. Многополярность, о которой так много говорят, проявляется именно в такие моменты: нет единой коалиции, нет универсальной легитимности решения.

Внешнее давление может либо ускорить внутренний раскол элит, либо сплотить общество вокруг флага. Блокада Ормуза тот шаг, который скорее ведёт ко второму сценарию. В условиях угрозы национальной катастрофы даже критики режима могут временно отложить претензии. Но и для самого Ирана это игра ва-банк. Перекрытие пролива фактически легитимизирует дальнейшую военную операцию против его инфраструктуры. Это переход от символических ударов к борьбе за контроль над морскими коммуникациями. А это уже не несколько дней бомбардировок, а кампания.

Главный риск не только в военном противостоянии США и Ирана, а в цепной реакции. Регион насыщен прокси-группировками, базами, союзными обязательствами. Любая ошибка может втянуть в конфликт больше игроков, чем изначально предполагалось.
В итоге мы находимся в точке предельного напряжения. Либо элиты Ирана сочтут цену блокады слишком высокой и вернутся к переговорам, либо мир действительно вступает в фазу серьёзной трансформации ближневосточного порядка.
Маятник истории качнулся резко. Но в отличие от прежних кризисов, сейчас его амплитуда глобальна. И если Ормуз действительно закрывается, это уже не региональная война, а испытание всей архитектуры мировой безопасности.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Агитбригада сдалась без боя

Иран полностью отключил интернет. Интересно, это ему поможет или, напротив – навредит? Ради защиты от внешней координации протестов пришлось сдать информационный фронт, отдав его полностью на откуп слухам, старлинкам и американо-израильской пропаганде. Ну или как они там справятся? Газеты печатать будут?

Отключение связи мало чем помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. Сегодня иранский режим полностью лишает себя возможности влиять на повестку. Вакуум заполняется извне, заявлениями вроде Трамповского: «у вас – есть президент!». И, если раньше «война в соцсетях» шла между государством и внутренней оппозицией, то теперь почти весь поток сообщений о конфликте будет формироваться исключительно внешними источниками. Да и сами военные останутся без связи.

Парадокс в том, что, хотя лояльность режим действительно растерял, но удары ракетами – штука такая, сплачивает ради выживания. «Гуманитарная интервенция», о которой говорит Пехлеви, для части общества звучит как шанс, но при выключенной связи этот фактор не может стать организующим. Без координации протест и вправду сложно организовать, зато он может начаться стихийно, как персидский бунт, бессмысленный и беспощадный. И здесь стоит вспомнить более широкий контекст. Любая попытка построить управляемый и отфильтрованный интернет, неизбежно приводит к расколу аудитории. Поскольку технологическая грамотность растет быстрее, чем регуляторные мощности, иранцы наверняка найдут лазейку.

Изоляция разбивается о спутниковый интернет, прокси и VPN. В этом смысле цифровая автаркия работает как катализатор нелояльности. Человек, вынужденный ежедневно обходить запреты, психологически дистанцируется от государства. Иран сейчас демонстрирует крайний вариант с мгновенным «выключением рубильника», но это еще не значит выключить недовольство. Никакие внешние силы не могут раскачать протест, он зреет изнутри. Если внутренний кризис легитимности достиг критической точки, отсутствие связи лишь отложит развязку или она пойдет по бесконтрольному варианту, наподобие киевского майдана. Более того, в условиях информационной изоляции растет недоверие ко всему официальному. Люди начинают верить слухам больше, чем официальным заявлениям.

К тому же, выходя из конкурентной медиасреды в режим гиперконтроля, иранские пропагандисты теряют навыки борьбы за аудиторию. Ранее модель строилась на доминировании внутри общего поля. Теперь – на его сужении. Но сужение поля автоматически означает потерю контакта с наиболее активной, образованной и критически мыслящей частью общества. Достаточно вспомнить, как во время одного из эфиров в Тегеране туда прилетел израильский снаряд. Так что пока иранский «чебурнет» варился в собственном соку, внешние нарративы продолжали проникать через внешние каналы. Информационная изоляция не создала монолита, скорее, информационный пузырь, который транслировал обманчивую уверенность.

Трудно отрицать, что цифровое пространство стало продолжением политического. И победить в физической фазе конфликта, проиграв информационную, практически невозможно. Давление всегда лишь усиливает революционный настрой, а интернет – это не только канал протеста, но и канал легитимности. Да, в краткосрочной перспективе отключение связи дает ощущение контроля, но в долгосрочной – Иран уже вряд ли перехватит инициативу у внешних сил, а значит, маятник неизбежно качнется в сторону обновления.

СШАнс от Трампа. Американские военные вступили в открытую фазу конфликта с Ираном. Речь Трампа уже не дипломатия давления и не привычная риторика о «красных линиях», а объявление войны с ясной целью: уничтожение ракетной инфраструктуры, армии и, по сути, попытка окончательно закрыть «иранский вопрос». Формула звучит жестко: Иран никогда не получит ядерного оружия. А теперь еще Трамп призвал жителей Ирана к свержению правительства после завершения американских бомбардировок. «Возможно, это ваш единственный шанс на поколения вперед», – заявил президент США.

Но судьба режима решается не столько на улицах, сколько в кабинетах. Протест – это скорее ландшафт, а настоящая развилка – в элитном расколе. Трамп обращается не только к обществу, но и к КСИР. Это принципиально. Он предлагает силовикам выбор: сложить оружие и получить гарантии. Политически – это попытка демонтировать режим через раскол его силового каркаса. Мы уже видели подобные сценарии, где без перехода части силовиков на сторону революционеров, авторитарная система редко быстро сдается.

Тут вступает в действие тот самый «закон маятника». Внешний удар может либо ускорить внутренний распад, либо, напротив, сплотить общество вокруг флага. Протестовать против аятолл – одно. Протестовать, когда по твоей стране наносят удары США и Израиль – немного другое. История показывает: внешняя агрессия часто становится кислородной подушкой для ослабевших режимов. Реза Пехлеви делает ставку на синхронизацию улицы и удара извне. Его призыв к военным – это зеркальное отражение обращения Трампа. Но выйдут ли люди? Массовый протест в условиях войны возможен только тогда, когда часть элиты уже договорилась о правилах транзита. В ином случае улица рискует стать жертвой, а не субъектом.

Думаю, что в ближайшие дни мы увидим попытку максимально разрушить инфраструктуру режима. Это военная логика. Но далее – политическая пауза. Если протест не станет масштабным, последует предложение сделки: либо новое ядерное соглашение, либо продолжение давления. Фактически Трамп выстраивает коридор принуждения к капитуляции без формального вторжения. И здесь возникает главный вопрос: выдержит ли иранская элита этот стресс-тест? Страх религиозного руководства перед усилением КСИР сегодня может стать фатальным. Если силовики увидят, что религиозная верхушка теряет контроль, они могут перехватить управление. Это будет не либерализация, а еще более жесткий военный режим.

Парадокс в том, что уничтожение ядерных объектов может временно ослабить внешнюю угрозу, но не решит проблему легитимности. А без внутренней легитимности любой режим превращается в крепость под осадой. История исламской революции уже демонстрировала, как уличный протест способен снести монархию. Теперь режим боится повторения собственной истории. Однако существует и более отдаленный риск. Если военное давление приведет к хаосу, а новая власть окажется слабой или зависимой, маятник может качнуться в сторону еще более радикальных сил. Это логика Ближнего Востока последних десятилетий: Ирак, Ливия, Сирия – разрушить проще, чем построить.

Таким образом, перед нами не просто военная операция, а попытка ускорить исторический процесс. Но история редко идет по прямой линии. Если протесты вспыхнут и элиты дрогнут – мы увидим транзит власти. Если же общество временно сплотится вокруг флага, режим получит отсрочку и будет жить в режиме осажденной крепости. В конечном счете, вопрос не в ракетах и не в ядерной программе. Вопрос в том, исчерпал ли режим внутренний ресурс легитимности. Если да – даже самые мощные вооруженные силы не спасут. Если нет, то внешний удар лишь укрепит систему. Маятник качнулся, но как он остановится, решат не столько Вашингтон и Тель-Авив, сколько Тегеран и его элиты. История, как всегда, делается не лозунгами, а балансом страха и интересов. И именно этот баланс сейчас находится в точке предельного напряжения.

Архангельский губернатор Цыбульский попал в нерв национальных приоритетов

Есть в российской региональной политике один безошибочный индикатор приоритета. Если в город приезжает федеральный руководитель и первым делом едет не в кабинет, а на стройплощадку - значит, объект живёт не только в сметах, но и в большой повестке.
Именно это мы видим в Архангельске. Вице-премьер Дмитрий Чернышенко во время визита в Архангельскую область посетил стройку межвузовского кампуса «Арктическая звезда». Почти каждый федеральный руководитель, приезжающий в регион, считает необходимым доехать до этой площадки. В российской управленческой культуре такие маршруты не бывают случайными.

Высокие гости приезжают на стройку по двум причинам. Либо дать жёсткий сигнал и устроить публичный разбор, либо продемонстрировать поддержку и политическое одобрение. Третьего не дано. Когда объект показывают профильному вице-премьеру, отвечающему за науку, образование и технологическое развитие, это уже не контроль ради контроля. Это подтверждение статуса.
Для губернатора Александра Цыбульский это, по сути, признание: ставка на кампус была им сделана верно. В современной системе координат самое сложное - не построить стены, а попасть в нерв национальных приоритетов. Убедить центр, что именно твой региональный проект отвечает стратегическим задачам страны. Судя по вниманию Москвы, Цыбульскому это удалось.

Посмотрите на специализации кампуса. Инженерные решения для Арктики. Судостроение и Северный морской путь. Глубокая переработка древесины. Арктическое здравоохранение. Это ответ на конкретные вызовы. Арктика сегодня - территория интересов, маршрутов, ресурсов и технологий. Здесь пересекаются экономика, безопасность и геополитика. И если государство всерьёз говорит о приоритете Севера, то без собственной научно-образовательной базы это пустые слова.

Кампус «Арктическая звезда» - это попытка изменить траекторию региона. Север десятилетиями сталкивается с утечкой молодёжи. Самый талантливый выпускник школы уезжает - и часто не возвращается. Новый кампус создаёт другую логику: учись здесь, работай здесь, развивай отрасли, которые действительно нужны экономике региона.

Мы живём в эпоху, когда Арктика из географического понятия превращается в политическое. Кто контролирует маршруты, технологии и компетенции, тот формирует правила игры. Архангельск в этой конструкции может быть не периферией, а точкой сборки. И повышенное внимание центра - это, по сути, высшая оценка роли региона.
Визиты такого уровня - это всегда про доверие управленческой команде. Про готовность делегировать ответственность и одновременно держать проект в зоне стратегического внимания. Для региона это и шанс, и вызов. Шанс закрепиться в статусе опорной территории освоения Арктики. Вызов - не сбавлять темп и соответствовать заявленным амбициям.

Губернатор Камчатского края Владимир Солодов опроверг сообщения о сворачивании туристического проекта «Три вулкана», подчеркнув, что работы идут по графику.

По сути это — управленческая калибровка. Инвестор и государство изначально рассматривали «Три вулкана» как переход к иному вектору развития, от экспедиционного туризма к организованной инфраструктурной модели мирового уровня. В проектах такого масштаба уточнение параметров неизбежно: туристическая отрасль меняется, требования к экологии и инфраструктуре за последние два года серьёзно ужесточились, и крупные инициативы обязаны на это реагировать.

Любая стратегия в регионе упирается в логистику. Массовый туризм здесь невозможен по определению. Значит, ставку нужно делать на продуманную инфраструктуру, умеренность и устойчивость. В конце концов, российская практика знает множество случаев, когда в развитие территории бездумно вбухивали десятки миллиардов, которые спустя годы возвращались в виде уголовных дел и посадок.

Ключевую роль играет связка акторов, а она неизменна: «Интеррос» заходит в проект длинным капиталом, губернатор края Владимир Солодов работает в логике системного развития края — не только турпоток, но и дороги, коммунальная инфраструктура, занятость, малый бизнес вокруг якорного объекта.

В более широком ключе «Три вулкана» сегодня — тест на способность крупного капитала и региональной власти действовать в долгую. Если управленческая коалиция сохранится, Камчатка получит устойчивую точку роста с понятной экономической моделью, которую можно будет масштабировать на федеральном уровне.

Не существует абстрактной федеральной экономики – это сумма экономик конкретных территорий. Сегодня страна держится на «каркасе» из опорных регионов, которые даже в текущих условиях демонстрируют рост. Ставропольский край под руководством Владимира Владимирова входит в этот каркас, и презентация его стратегии до 2036 года в Национальном центре «Россия» это подтверждает.

В Москве состоялась программа «Регион-2030» – новый формат диалога губернаторов с экспертным сообществом и СМИ. Формат показателен: федеральный центр выстраивает публичную стратегическую вертикаль, где от регионов ждут не отчётов, а образа будущего. Презентация стратегии Ставрополья до 2036 года – не просто региональный документ, а заявка на роль в общенациональной повестке.

Девиз «Ставрополье – край для жизни» отражает сдвиг от инфраструктурной логики к человекоцентричной. Если раньше ключевыми индикаторами были километры дорог и тонны урожая, то сегодня акцент на качестве жизни, демографии и удержании населения. Цель – довести численность жителей до 3,5 млн человек, превращая демографию в главный KPI. Экономика, социальная политика и поддержка семей становятся инструментами демографической конкуренции между регионами.

Ставрополье традиционно позиционирует себя как опора продовольственной безопасности. Лидерство по зерну, развитие садоводства, тепличных комплексов, селекции и мелиорации – устоявшийся бренд. Но стратегически важнее переход от сырьевой модели к переработке. Намерение удвоить объёмы пищевой переработки – шаг к увеличению добавленной стоимости внутри региона. В условиях трансформации внешних рынков именно глубина переработки определяет устойчивость аграрных территорий.

Промышленная часть стратегии амбициозна: рост объёма производства на 60% к 2036 году. Это курс на диверсификацию и технологизацию. Регион, десятилетиями ассоциировавшийся с аграрным сектором и курортами, заявляет о формировании «индустрии будущего». Вопрос в инструментах – инвестиционных режимах, индустриальных парках, кооперации с федеральными корпорациями. Но сам факт такой цели говорит о желании выйти за пределы аграрной идентичности.

Усиление роли края как логистического узла Юга России связано с геополитическим разворотом страны на южные и восточные направления. Модернизация аэропортов Минеральных Вод и план по пассажиропотоку до 10 млн человек в год – это не только туризм, но и инвестиции, транзит, деловая мобильность.

Туризм остаётся ключевой точкой роста. Кавминводы – исторический бренд федерального масштаба. Вызов – совместить рост турпотока с сохранением природного наследия. Экологическая повестка становится стратегической: без неё невозможно долгосрочное развитие курортной экономики.

Социальная часть стратегии – обновление школ и детских садов, модернизация дорог, сотни локальных проектов ежегодно – укладывается в логику «малых дел», формирующих повседневное качество жизни. На фоне крупных федеральных проектов именно региональный уровень даёт людям осязаемые изменения.

Особое внимание уделяется поддержке участников СВО и их семей. Более 30 мер поддержки демонстрируют готовность институционализировать новую социальную группу, формируя систему реабилитации, обучения и трудоустройства. Это важный фактор социальной стабильности.

В целом стратегия Ставрополья до 2036 года – пример встраивания в федеральную повестку при сохранении собственной идентичности. Человекоцентричность, демографическая цель, ставка на переработку и индустриализацию, развитие логистики и туризма – всё это элементы конкурентной борьбы за людей и ресурсы. Вопрос не в амбициях – они заявлены чётко. Вопрос в способности превратить стратегию из набора целевых показателей в реальный общественный контракт с жителями.

Сегодняшняя социология от ВЦИОМ показывает, что за второе место в Госдуме-2026 готовы побороться все три парламентские оппозиционные партии: КПРФ, ЛДПР и НЛ. Если смотреть на конфигурацию политического рынка на старте кампании, то он по-прежнему выглядит как система с доминирующим центром и фрагментированной периферией. Повторю: порядка 60–70% политического пространства стратегически зарезервировано под партию власти - ЕР. Оставшиеся 30–40% - это поле конкуренции оппозиции, где сегодня складывается парадоксально равная ситуация.
По данным ВЦИОМ (16–22 февраля), электоральные рейтинги выстроились почти в одну линию: ЛДПР — 9,8%, КПРФ — 9,8%, Новые люди — 9,4%. Формально разрыв статистически минимален. Это и есть состояние «равновесной неопределённости»: ни у кого нет преимущества, но у каждого есть шанс.

При этом «Единая Россия» держит 32,6%. Это не 50%+, но при текущем уровне одобрения президента (72,9%) и доверия к Владимиру Путину (76,9%) система остаётся устойчивой. Владимир Путин - главный интегратор политического поля. Но для оппозиции каждое десятое процента - вопрос конкуренции.
Второе место становится главным призом этой кампании. Традиционно за него борются КПРФ и ЛДПР. Но их проблема в идеологической эрозии. КПРФ замкнулась на социальном протесте и электорате «обедневшей стабильности». ЛДПР после смены лидера продолжает эксплуатировать патриотическую повестку, но во многом дублирует риторику власти. В результате обе партии все чаще воспринимаются как элементы системного баланса, а не как альтернатива.

И вот здесь возникает окно возможностей для «Новых людей». Партия демонстрирует рост (+0,7 п.п. за неделю) и это означает, что бренд начинает жить собственной логикой - как умеренно-либеральная альтернатива без радикализма и без прямой конфронтации. В условиях усталости от старых политических проектов именно «Новые люди» выглядят как единственная партия, способная стать второй без прямого лобового столкновения с КПРФ и ЛДПР.

Отдельная интрига - Справедливая Россия. 5,3% - это зона риска. Формально барьер преодолевается, но запас минимален. При этом партия почти гарантированно сохранит фракцию за счёт одномандатников и региональной сетки. Вопрос не в выживании как таковом, а в масштабе представительства.
Таким образом, модель кампании–2026 выглядит так: «Единая Россия» удерживает стратегическое большинство; оппозиция делит ограниченное пространство; борьба идёт не столько за протест, сколько за статус главной альтернативы. Если тенденция равных рейтингов сохранится, мы получим редкую ситуацию, когда второе место будет определяться не идеологией, а технологией кампании и качеством повестки.

Сегодня партии находятся в равных стартовых условиях: около 9–10%. Но равные цифры не означают равные перспективы. У кого будет более чёткий образ будущего, тот и заберёт серебро. А в российской политике второе место - это уже серьёзный ресурс на следующий электоральный цикл. И пока, учитывая что только НЛ представляют альтернативный курс власти, в отличии от «назад в СССР», как КПРФ, так и ура-патриотов, мобилизация электората на выборы будет происходить вокруг них, как это уже было во время президентской кампании.