Телеграм канал «The Гращенков»

«На Севере – жить!»: пилот для федерального социального инжиниринга
 
Статья губернатора Мурманской области Андрея Чибиса в журнале «Государство» — это не региональный отчёт, а политический маркер. Издание курирует Александр Харичев - главный социальный архитектор Кремля.
Ещё на ПМЭФ Харичев приводил мурманскую стратегию как успешный кейс социального инжиниринга, прямо заявив: «России нужен проект "В России – жить!"». Теперь Чибис раскрывает механику, которая превратила лозунг в управленческий стандарт.
 
Самое интересное тут сама концепция развития северных территорий. Андрею Чибису удалось сместить фокус с ресурсной ренты на человеческий капитал. Логика прозрачна: вахтовый метод для Арктики не работает. Без закреплённого населения все мегапроекты рискуют остаться «стройками без строителей». Освоение Арктики должно начинаться с инвестиций в инфраструктуру для жизни северян.
 
На этом фоне — результаты:
• ВРП на душу вырос в 2,3 раза, средняя зарплата >120 тыс. руб.;
• Впервые с 1989 года — миграционный прирост;
• Рост многодетных семей +42,5%;
• В топе продаж по Арктической ипотеке (2%) — семейные квартиры, а не «инвестиционные» студии.
 
Отдельный момент — федеральное масштабирование. Чибис, возглавляющий комиссию Госсовета по Арктике, уже тиражирует модель: мастер-планы опорных пунктов, 5-процентная квота в нацпроектах, реновация ЗАТО (10 млрд ₽/год). Региональная оптика становится важной частью государственной политики для всех регионов Арктической зоны. А это примерно треть площади России.
 
Мурманск перестаёт быть просто субъектом — он становится лабораторией нового социального контракта. Главный вопрос не в том, сработает ли модель в других регионах, а в том, готовы ли федеральные институты к её адаптации без бюрократического искажения.

Скоро должно выйти одно мое интервью о чрезвычайных ситуациях в России. Тема, на первый взгляд, не совсем моя, так как я точно не специалист по ГО, только в школе натягивал противогаз. Но, я тут подумал, что в российской системе любая чрезвычайная ситуация очень быстро перестает быть только технической. Она становится политической.

Глеб Павловский когда-то точно сформулировал одну из ключевых особенностей российской управленческой модели: система стремится решать проблемы не через профилактику, институты и нормальную настройку механизмов, а через эскалацию. Там, где конфликт можно было погасить заранее, его доводят до состояния, когда уже требуется ручное управление, мобилизация ресурсов, чрезвычайный штаб, показательная реакция и фигура «спасителя».

Это касается не только политических конфликтов. Это касается аварий, паводков, пожаров, коммунальных катастроф, экологических кризисов, техногенных сбоев. Сначала проблема долго считается локальной, неприятной, но «рабочей». Потом она игнорируется, потому что признать ее масштаб - значит признать сбой в управлении. Затем она выходит из-под контроля. И только после этого система начинает действовать на полную мощность.

В этом и состоит главный парадокс. Российское государство умеет реагировать на катастрофы гораздо лучше, чем предупреждать их. Оно может быстро собрать совещание, прислать комиссию, найти виновных, выделить деньги, показать федеральное внимание. Но гораздо хуже работает там, где нужна регулярная профилактика: контроль инфраструктуры, ответственность на местах, прозрачная отчетность, независимая экспертиза, уважение к сигналам снизу.

ЧС в России часто становится не просто бедствием, а способом проявления власти. Пока все идет нормально, институты незаметны. Но когда происходит катастрофа, включается другая логика: кто приехал, кто доложил, кто получил выговор, кто спас, кто компенсировал, кто наказал. Политический смысл оказывается не в том, чтобы доказать, что система не допустила беды, а в том, чтобы показать, что система сильнее беды.

Отсюда и культ «ручного управления». Он создает ощущение эффективности, но одновременно консервирует слабость обычного управления. Если каждая большая проблема решается только после вмешательства сверху, значит, все этажи ниже учатся не предотвращать, а ждать сигнала. Не брать ответственность, а не высовываться. Не чинить систему, а пережить проверку.

Поэтому разговор о ЧС - это разговор и о губернаторах, муниципалитетах или аварийных службах, и о том, почему в одних случаях проблема решается до катастрофы, а в других - только после того, как становится федеральной новостью. Сильное государство определяется не тем, сколько штабов оно способно собрать после беды. А тем, сколько бед оно способно не допустить.

После публикации о проблемах с управляемостью вологодским обкомом в КПРФ, на происходящее обратили внимание в ЦК. Говорят, на рейтинге Останиной это никак не сказалось, она только выиграла, а вот аппарат недоволен. В том числе связью руководителя обкома Морозова с "идеологическим противником коммунистов олигархом Мордашовым".

По моей информации, решение о смене председателя вологодского обкома в ЦК КПРФ принято. Токсичного Морозова заменит более адекватный и договороспособный Николай Варнавский из Череповца.

Варнавскому 68 лет, он кадровый офицер, окончил Череповецкое высшее военное инженерное училище радиоэлектроники. Сейчас - депутат местного Заксобрания от коммунистов. В его биографии есть два весьма примечательных факта. Последнее место его службы - город Одесса. Уволился в связи с отказом принимать украинскую присягу и гражданство в звании подполковник. В отличие от Морозова, Варнавский транслирует четкую позицию по СВО, что снимает излишнее напряжение в отношениях КПРФ и внутриполитического блока. В апреле 2022 года его сын, тоже кадровый офицер, погиб на Украине.

Николай Варнавский начал подготовку к тому, чтобы возглавить Вологодское отделение КПРФ заблаговременно и по-умному. Заметно возросла его активность в медиа пространстве, сообщают местные наблюдатели Он поднимает острые вопросы, регулярно встречается с гражданами и готов вывести вологодских коммунистов из затяжного кризиса.

Решение, принятое в ЦК, не опубликовано, поэтому, очевидно, что до момента фактического назначения Варнавский будет все отрицать. Однако о принципиальных разногласиях между Морозовым и Варнавским известно давно, часть из них попадала в публичное поле.

В Москве Николая Варнавского оценивают как человека, способного выстроить конструктивную работу КПРФ, не вызывая аллергии и неприятия со стороны региональной власти.

Куда уходят протестные голоса: к Новым Людям, в «политическое болото» или куда-то еще? Важную тему поднял коллега Калачев. Он считает, что рост НЛ нельзя объяснять простой формулой «они забирают голоса у Единой России», так как это слишком примитивное представление о политическом рынке. У партий есть не только рейтинги, но и разные электоральные бассейны: ядро, периферия, избиратели второго выбора, ситуативный протест и те, кто обычно вообще не приходит на выборы.

Калачев абсолютно прав. Если смотреть на данные ВЦИОМ, ФОМ, Russian Field и иноагента Левада, то по ним НЛ не конкурируют с ЕР, а работают с другим типом избирателя: более мобильным, городским, молодым, менее встроенным в административную и бюджетную систему, чаще ориентированным не на идею «державности любой ценой», а на качество жизни, развитие, свободу от лишних запретов и возможность нормально работать.

Поствыборная социология хорошо это показывала. Уже через несколько месяцев после выборов 2021 года электоральный рейтинг НЛ был почти вдвое выше их результата на голосовании: около 10% против 5%. Но ключевой прирост шел не за счет массового оттока от ЕР, почти 4% в этом рейтинге давали те, кто на выборах вообще не голосовал. Еще примерно 2,5% - собственные избиратели партии. Это важная пропорция.

Да, часть периферии ЕР теоретически может смотреть в сторону НЛ. Но допустить голосование и реально сменить политическую идентичность - разные вещи. НЛ меньше про порядок и вертикаль, больше про обновление, предпринимательство, цифровую нормальность и качество повседневной жизни. Главный мотив поддержки НЛ тоже не сводится к протесту. В поствыборных замерах главным фактором привлекательности партии была именно новизна: новые лица, новая партия, ощущение обновления. Дальше шли программа, перемены, молодость, конкретные представители. То есть это скорее позитивный запрос на обновление.

Именно поэтому «Новые люди» опасны для старой модели системной оппозиции. Раньше значительная часть недовольного, но не радикального избирателя просто не имела удобного варианта. В 2021 году КПРФ во многом стала контейнером протестного голосования: за нее голосовали не только убежденные левые, но и те, кто хотел проголосовать «не за власть». Для части городского и либерального избирателя КПРФ была не идеологическим выбором, а технической кнопкой несогласия.

Сейчас эта конструкция начинает меняться. Если у избирателя появляется возможность выразить недовольство не через советскую символику и не через архаичную риторику, а через партию обновления, нормальности и будущего, то часть такого протеста естественно перетекает к «Новым людям». Поэтому, говорят, Зюганов и жалуется на партию.

Отдельно стоит смотреть на ЛДПР. Если избиратель ЕР разочаровывается в партии власти, он не обязательно идет к НЛ. Часто для него более естественный адрес - ЛДПР: более жесткая, эмоциональная, но системная партия «озлобленных патриотов». Это не запрос на модернизацию, а запрос на сильный голос, резкость, порядок и простые ответы. Поэтому ЛДПР может быть конкурентом ЕР за часть полулоялистского недовольства, а НЛ - конкурентом КПРФ за часть протестного и модернизационного избирателя.

Все это говорит о серьезной перестройке оппозиционного поля. НЛ приводят часть неголосующих, собирают запрос на обновление и вытаскивают из старых партий ту часть электората, которая голосовала за них не из-за идеологии, а из-за отсутствия лучшего варианта. Для кампании-2026 это принципиально. Борьба идет не просто за проценты, а за статус главной альтернативы. И здесь «Новые люди» претендуют не на ядро партии власти, а на тех, кто хочет перемен без радикализма, развития без идеологической войны и нормальной жизни без постоянного расширения запретов.

КПРФ, судя по последним сигналам, пытается перезапустить себя как «главную оппозицию» перед выборами-2026. Но делает это довольно показательно - через усиление риторики и попытку перехватить повестку, а не через реальное обновление.

Партия все чаще говорит жестче, поднимает темы «свободного интернета», давления на актив и несправедливости политической конкуренции. Это не случайно. Кампания начинает смещаться в сторону эмоций и конфликтности, где КПРФ традиционно чувствует себя комфортно.

При этом важно понимать: это не столько рост ресурса, сколько попытка компенсировать его ограниченность. КПРФ сегодня находится в довольно сложной позиции. С одной стороны, у нее есть стабильный электорат и узнаваемость. С другой - нет убедительного образа будущего, который мог бы расширить базу.
Поэтому ставка делается на проверенную стратегию - быть «самыми громкими» в системе. Не новыми, не альтернативными, а максимально конфликтными внутри допустимого поля.

Проблема в том, что эта стратегия имеет потолок. Она позволяет удерживать и частично мобилизовать ядро, но плохо работает на расширение. Особенно в условиях, когда протестная энергия уходит не только в классическую оппозицию, но и в новые форматы - от аполитичного индивидуализма до «цифрового недовольства».
Фактически мы видим не столько усиление КПРФ, сколько обострение конкуренции за второе место. И в этой борьбе выигрывает не тот, кто громче критикует, а тот, кто предлагает более понятную и привлекательную модель будущего.

КПРФ пока остается партией реакции - на события, на решения, на ограничения. Но кампания-2026, судя по всему, будет выиграна не реакцией, а предложением. И в этом смысле главный вопрос для партии даже не в рейтингах, а в том, сможет ли она выйти из привычной роли «главного критика» и стать субъектом будущего, а не прошлого.

Насколько серьезной потерей для Башкортостана является смерть Толкачева и удастся ли найти ему достойную замену.

— За столько лет Толкачев фактически стал символом башкирской политики, но в этом смысле он был не столько публичным политиком, сколько человеком института, который продемонстрировал аппаратную устойчивость. Можно по-разному оценивать такую модель парламентаризма. С одной стороны, она, конечно, не давала образа бурной политической дискуссии, с другой — именно такие фигуры обеспечивали преемственность власти в сложных национальных республиках.
Толкачев застал и позднего Муртазу Рахимова (президент Башкортостана с 1993 по 2010 год — прим. ред.), где еще сохранялась автономная региональная политическая традиция, и Рустэма Хамитова (глава республики с 2010 по 2014 год — прим. ред.), где еще только шла настройка отношений с федеральным центром, и Радия Хабирова, где регион полностью встроен в новую вертикаль и логику управления мобилизационной политики. Толкачев во всех этих эпохах оставался символом не перемен, а устойчивости аппарата, который он же создал.
Если вспоминать его не только как архитектора парламентской системы, но и как самого участника, при нем Башкортостан действительно выстроил самую большую правовую базу. Толкачев сам обозначал цифры: около 250 базовых законов и 3,5 тысячи законодательных актов за почти 30 лет работы. Потом при нем Курултай был одним из самых активных региональных парламентов. Только в 2025 году Башкортостан внес 38 проектов местных законов, которые ушли в Москву. Здесь же вспомним «шумный» закон о комендантском часе для детей, который был внесен республикой.
Ну и от себя не могу не добавить историю из 1999 года, когда в РБ запретили трансляцию программ журналиста Сергея Доренко — Толкачев выступал против его киллерской подачи информации. Это был первый случай демонстрации, когда федерального журналиста, тогда почти всемогущего, на уровне региона осадили. Башкортостан тогда действовал как самостоятельный политический субъект.
В 2012-м Толкачев возглавил комиссию совета законодателей при Госдуме при Федеральном Собрании по законодательному обеспечению национальной безопасности — момент федеральной законотворческой деятельности. Как раз в то время борьба с коррупцией была одним из главных приоритетов государственных дел.
Как и с любым трансфером власти, после его ухода вскрывается, что часть полномочий и договоренностей были очень личными и непередаваемыми, что неминуемо приведет к конфликтам, выстраиванию новых границ и поиску новых людей. Какую-то турбулентность сейчас уход Константина Борисовича вызовет — не только из-за его возраста, но и из-за влияния, которое складывалось годами. Заместителя ему найдут. Вопрос в конкуренции, поскольку четкого преемника никогда нет, а уж тем более в законодательной власти. Борьба в ближайшее время возможна, кто в ней победит — вопрос времени.
Поскольку РБ — одна из ключевых национальных республик на уровне всей России (государство в государстве, как мы обычно говорим), ее законодательная власть довольно влиятельна: это не только штамповка федеральных законов, которые должны быть переведены на региональный уровень, но и самостоятельная политика с инициативами на федеральном уровне. Понятно, что, конечно, у нас в системе вертикали власти более влиятельные губернаторы, но заксобрания всегда были задуманы как некая уравновешивающая система сдержек и противовесов. Башкирское Заксобрание возглавлял человек с почти 30-летним опытом, что придавало субъектности. И орган, и персоналия высоко значимы в системе власти Башкортостана.

Президент Путин назначил врио главы Дагестана, им стал бывший судья Федор Щукин. Занимавший пост главы республики Сергей Меликов ушел в отставку по собственному желанию. Ранее Высшая квалификационная коллегия судей РФ прекратила полномочия Щукина, как председателя Верховного суда Дагестана.

Интересно, что Щукин не дагестанец, т.е. как до него Владимир Васильев, который руководил республикой в 2017-2020 гг. Щукин родился в 1976 году в Нижегородской области, карьеру с 2004 года строил в судебной системе от мирового судьи до заместителя председателя областного суда. В феврале 2024 года был назначен председателем ВС Дагестана.

Логика назначения в целом понятна. Дагестан - один из самых сложных регионов России. Это многонациональная республика, где власть всегда вынуждена балансировать между территориями, кланами, этническими группами, силовыми и хозяйственными элитами. Поэтому глава Дагестана здесь не просто администратор, а арбитр. В этом смысле судейский опыт Щукина выглядит не случайностью, а политическим сигналом: нужен человек, который умеет работать с конфликтами, процедурами и балансом интересов.

Важно и то, что это не одиночная замена, а новая управленческая связка. На пост председателя правительства Дагестана предложен Магомед Рамазанов, работавший в системе полпредств. Путин его кандидатуру поддержал. То есть Щукин может выполнять роль политического арбитра и гаранта баланса, а Рамазанов - отвечать за исполнительную, хозяйственную и кризисную повестку.

Законодательную власть в республике сохраняет Заур Аскендеров - председатель Народного собрания Дагестана с 2021 года. Именно он публично предложил кандидатуру Щукина, подчеркнув, что тот не родом из Дагестана, но уже «вписался» в республику и нацелен на долгосрочную работу. Поэтому назначение Щукина - это попытка поставить во главе Дагестана не представителя одной из внутренних групп, а внешнего арбитра. Для такой республики это может быть даже преимуществом, ведь чем меньше глава встроен в местные расклады, тем больше у него шансов удерживать баланс между ними.