Телеграм канал «The Гращенков»

Меньше советского официоза, больше современных образовательных программ. Меньше протокольных мероприятий, больше работы с молодыми аудиториями. Меньше идеологической назидательности, больше культуры, языка, технологий, городских проектов, университетских обменов, цифровых платформ. То есть нужно превращать Россотрудничество из ведомства мероприятий в инфраструктуру человеческих связей.

Но именно этот второй сценарий сложнее всего. Потому что он требует доверия к самостоятельным акторам - университетам, экспертам, культурным институциям, медиа, городским сообществам, частным инициативам. А российская система традиционно предпочитает не доверять, а курировать. В этом смысле назначение Игоря Чайки может означать не столько гуманитарный разворот, сколько попытку навести порядок в старой конструкции. Сделать её более исполнительной, более вертикальной, более результативной с точки зрения государства. Но порядок сам по себе не создаёт мягкую силу. Можно идеально организовать сеть Русских домов, но если они не производят интереса, доверия и привлекательности, они останутся просто хорошо управляемыми советскими клубами за рубежом.

Россотрудничество сегодня - это зеркало более широкой проблемы российской внешней политики. Россия хочет иметь влияние, но всё хуже умеет быть привлекательной. Хочет говорить с миром, но часто говорит языком инструкции. Хочет сохранить исторические симпатии, но не всегда понимает, что симпатия не наследуется автоматически.
Мягкая сила - это не концерт к памятной дате и не круглый стол с правильными участниками. Это способность сделать так, чтобы люди сами хотели учить язык, читать книги, смотреть кино, ехать учиться, работать с российскими университетами, спорить с российскими интеллектуалами и видеть в России не только прошлое, но и будущее. Пока этого нет, Россотрудничество будет оставаться важной, но устаревшей структурой. Ведомством, которое обслуживает память о влиянии, но не производит новое влияние. А без этого никакая смена вывески, руководителя или управленческой модели не даст настоящего рывка.

Почему российская мягкая сила застряла в советском прошлом? Смена руководства Россотрудничества - хороший повод поговорить не только о кадровой перестановке, но и о состоянии всей российской гуманитарной политики за рубежом. Президент Путин назначил новым главой агентства Игоря Чайку, ранее занимавшего пост заместителя руководителя Россотрудничества. Новый руководитель уже обозначил задачу как «систематизацию опыта», повышение эффективности программ и создание более управляемой модели работы. Прежний руководитель, внук легендарного Примакова прокомментировал свой уход словами из Гарри Поттера: «Добби - свободен!».

Но главный вопрос не в том, кто именно возглавил структуру, а в том, возможно ли вообще модернизировать институт, который по своей логике во многом остался советским.
Россотрудничество формально должно быть инструментом мягкой силы: Русские дома, русский язык, культурные программы, гуманитарные проекты, работа с соотечественниками, образовательные связи. В нормальной модели такие структуры должны работать как Goethe-Institut, British Council или Institut Français, не через давление, а через привлекательность, не через лозунг, а через интерес и доверие.

Но российская модель мягкой силы во многом так и не вышла из позднесоветского Дома дружбы. Есть мероприятия, отчёты, выставки, круглые столы, концерты, встречи с «общественностью», работа с диаспорами. Но очень часто нет главного - современной среды, в которую хочется включаться. Нет ощущения живого интеллектуального, культурного, образовательного пространства. Есть ведомственная витрина, но нет настоящего магнита.
Именно поэтому никакого большого рывка Россотрудничества за последние годы не произошло. Более того, российская мягкая сила ослабла даже там, где у неё исторически были сильные позиции без особых административных усилий. Сербия - один из самых показательных примеров. Там десятилетиями существовал устойчивый пласт симпатии к России: историческая память, православие, тема Косово, антизападные настроения, энергетические связи, общее ощущение «братства». Но даже в Сербии российское влияние сегодня всё чаще становится не культурным, а кризисно-политическим. Россия воспринимается не столько как источник привлекательного будущего, сколько как фактор старой геополитической лояльности. На фоне давления ЕС, протестов внутри Сербии и санкционного удара по российским энергетическим активам в регионе Москва постепенно теряет даже те позиции, которые раньше казались почти естественными.

Это и есть ключевая проблема. Мягкая сила не может жить только на памяти о прошлом. Она должна производить образ будущего. Советский Союз когда-то предлагал миру проект - пусть спорный, идеологический, конфликтный, но проект. Современная Россия часто предлагает не проект, а ностальгию, оборону, антизападную риторику и набор культурных символов без убедительной модели завтрашнего дня.
Поэтому Россотрудничество оказывается в институциональной ловушке. Оно должно заниматься гуманитарным влиянием, но работает в системе, где гуманитарное всё чаще подчинено политико-административному. Оно должно создавать доверие, но ассоциируется с государственным контролем. Оно должно быть мягким инструментом, но вокруг него формируется образ жёсткой внешнеполитической инфраструктуры. А мягкая сила перестаёт быть мягкой в тот момент, когда культурный центр начинают воспринимать как продолжение внешнеполитического аппарата.

Смена руководства может повлиять на этот институт в двух направлениях. Первый сценарий - аппаратная мобилизация. Россотрудничество станет более собранным, управляемым, дисциплинированным. Появится больше отчётности, больше координации с другими структурами, больше внимания к измеримым результатам. Возможно, усилится работа с СНГ, миграционной повесткой, соотечественниками, гуманитарными проектами в дружественных странах. Это может повысить управляемость, но не обязательно повысит привлекательность. Второй сценарий - реальная модернизация. Для него нужно не просто «систематизировать опыт», а изменить саму философию работы.

Запретительный маятник. В преддверии выборов в ГД власть начинает сталкиваться с очевидной проблемой: запреты, ограничения и наказания всё хуже воспринимаются населением. Причём речь уже не только о протестной аудитории. Усталость от запретительной риторики становится массовым ощущением, потому что она всё чаще касается повседневности: интернета, мессенджеров, рекламы, сервисов, поездок, платежей, бизнеса, бытовых привычек.

Поэтому слова Владимира Путина о том, что законодателям не стоит «зацикливаться» только на запретах и наказаниях, выглядят не просто как общая ремарка, а как важный политический сигнал. Президент фиксирует, что избыточные барьеры начинают тормозить развитие, а бесконечное ужесточение уже не работает как универсальный ответ на любые вызовы.

Здесь возникает интересная конструкция. Ранее сам подход к ограничениям, в том числе вокруг Telegram и цифровой среды, мог описываться как в целом правильный, необходимый и продиктованный соображениями безопасности. Но теперь, когда общественная реакция становится всё более раздражённой, негатив неизбежно будет перенаправляться вниз - на исполнителей, регуляторов, ведомства, региональные власти, силовой и административный аппарат. То есть на тех, кто «перегнул», «не так понял», «слишком усердно исполнял», «создал излишние барьеры».

Это классический механизм политического перераспределения ответственности. Стратегическое решение остаётся в сфере больших государственных интересов, а раздражение граждан переводится на уровень бюрократического исполнения. Не запрет как таковой оказывается проблемой, а его грубая реализация. Не сама логика ограничений, а «излишества на местах». Не политический курс, а административный перегиб.
Перед выборами такая схема особенно важна. Думская кампания 2026 года будет проходить в условиях накопленного раздражения - экономического, социального, бытового, цифрового. И если запретительная повестка продолжит расширяться, она начнёт работать не только против конкретных ведомств, но и против всей конструкции парламентского большинства, которое эти нормы поддерживало, оформляло и голосовало. А ответственными могут и вовсе назначить исполнительную власть.

Поэтому сейчас власть переходит от языка наказания - к языку развития, от запретов - к гибкости, от «надо ограничить» - к «нельзя тормозить будущее». Это не означает немедленной либерализации. Скорее, речь идёт о корректировке публичной упаковки. Запреты останутся, но их постараются сделать менее политически токсичными. Часть ответственности за них будет вынесена за пределы верхнего уровня власти.

Для исполнительной вертикали это тревожный сигнал. В ближайшие месяцы именно она может стать главным адресатом общественного недовольства: чиновники, регуляторы и контролёры окажутся теми, кто «переусердствовал» с запретами. А законодательная власть, наоборот, попробует показать, что она не только запрещает, но и «снимает барьеры», «создаёт условия», «ищет баланс».

Но проблема глубже. Когда государство долго говорит с обществом языком запретов, потом трудно быстро перейти на язык доверия. Запретительная риторика создаёт ощущение, что гражданин по умолчанию подозреваемый, бизнес по умолчанию нарушитель, а любая свободная среда - потенциальная угроза. Такая модель может быть удобна для контроля, но плохо работает как предвыборная повестка. На выборах людям нужно обещать будущее, а не объяснять, почему им снова что-то нельзя. Именно поэтому фраза о том, что «излишние барьеры тормозят развитие», может стать важным маркером нового этапа. Власть осознает, что на запретах выборы не выигрывают. Особенно если запреты уже пришли в телефон каждого избирателя.

Илья Гращенков, политолог, президент Центра развития региональной политики (ЦРРП):

Как я понимаю, система воссоздаёт некую модель общества, и уже на её основе оценивает реакцию на разные вопросы.

Это интересный подход: получается, это не чат в привычном смысле. Пользователь заранее задаёт варианты ответов — примерно как в голосовании в Telegram-канале — и смотрит, как на них реагирует аудитория.

То есть ты формируешь набор возможных ответов, задаёшь вопрос этой модели общества и получаешь представление о том, как могут распределиться мнения.

Прогнозист Цифрового мира

Кризиса нет, но касса не сходится. Спор между ЦБ, Минфином и бизнесом сегодня напоминает спор о погоде: один смотрит в официальный прогноз, другой — в окно, третий уже стоит по колено в воде. Формально позиция Банка России понятна. Первый квартал был слабым из-за набора разовых факторов: календарь, меньше рабочих дней, погода, адаптация к налоговым изменениям. То есть не кризис, а временное искажение статистики. Дальше, по логике регулятора, часть этих эффектов должна отыграться, а экономику корректнее оценивать не по одному кварталу, а хотя бы по итогам полугодия.

В этом смысле ЦБ может оказаться прав по форме. Во втором квартале действительно возможен статистический отскок. Больше рабочих дней, сезонное оживление, восстановление части отложенного спроса, техническое выравнивание налоговых платежей — всё это позволит сказать: видите, первый квартал был не обвалом, а временной просадкой.

Но есть и другая правда — правда Минфина, бизнеса и кассового разрыва. Если налоговые поступления от малых и средних предприятий на специальных режимах в первом квартале снизились на 22,2% год к году, это сложно объяснить одной только погодой. Да, в этой цифре могут быть технические нюансы: сроки уплаты, переносы, особенности патента и спецрежимов. Но сама величина просадки показывает, что с малым бизнесом происходит нечто более серьёзное, чем просто неудачно сложившийся календарь.

Проблема в том, что макроэкономика и предпринимательская реальность говорят на разных языках. Для ЦБ это «охлаждение спроса», «жёсткие денежно-кредитные условия», «сдержанная инвестиционная активность». Для предпринимателя это аренда, зарплаты, налоги, касса, кредит под высокий процент и вопрос: закрывать точку летом или ещё дотянуть до осени. В макростатистике это может выглядеть как управляемое замедление. В малом бизнесе — как кризис. Не обязательно громкий, не обязательно одномоментный, без больших заголовков и драматических очередей к бирже труда. Но вполне реальный: кто-то уходит в тень, кто-то режет персонал, кто-то отменяет инвестиции, кто-то перестаёт брать кредит, кто-то закрывает неприбыльные направления, а кто-то просто перестаёт платить вовремя.

Кто прав? ЦБ, скорее всего, выиграет спор по форме. Во втором квартале найдутся цифры, которые позволят подтвердить тезис о разовых факторах. Минфин и бизнес выиграют спор по содержанию: тенденция всё равно указывает на ухудшение качества роста и на то, что малый бизнес проходит через очень тяжёлую фазу. Ключевая проблема здесь не только экономическая, но и политическая. Когда сверху говорят: «это временно, ничего страшного», а снизу отвечают: «спасибо, но мы уже закрылись», возникает разрыв доверия. Государство смотрит на агрегаты, бизнес — на платежный календарь. Власть видит отсутствие катастрофы, предприниматель видит невозможность нормально планировать хотя бы на три месяца вперёд.

Можно, конечно, ещё квартал прожить на объяснении про разовые факторы. Потом наступит лето, политическое внимание снизится, затем выборная кампания, очередная надежда на ветер перемен. Главная тенденция года, на мой взгляд, в ползучем ухудшении положения МСП. Это гораздо опаснее политически, потому что не даёт одного яркого момента, на который можно отреагировать. Нет катастрофы — есть тысяча малых решений: не нанимать, не расширяться, не вкладываться, продать остатки и переждать.

И вот здесь становится понятно: кризиса в телевизоре может не быть, но кризис в кассе малого бизнеса уже есть. Формально экономика может оставаться на плаву, ВВП может не обрушиться, безработица может не зашкаливать. Но если малый и средний бизнес перестаёт быть источником роста, занятости и налоговой устойчивости, то это не просто статистический шум. ЦБ говорит языком макроэкономической осторожности. Минфин фиксирует бюджетные сигналы. Бизнес говорит языком выживания.

📊Рейтинг федеральных и региональных каналов, оказавших наибольшее влияние на региональную политику за 20 - 26 апреля 2026 года

🔺Федеральные каналы

1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. ⁠Землянка
6. ⁠Телеграбля
7. Политика Онлайн
8. ⁠⁠ЭИСИ-регионы
9. Депутатские будни
10. Региональная политика

🔺Региональные каналы

1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Та самая тюменская матрешка
6. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9.E-область
10. ЛенTVZ4
11. То самое северное измерение
12. ⁠Блэтгород
13. ⁠Архангельский кот
14. Вечерний Хабаровск
15. Шорохи Кумычки
16. Башня
17. Спросите у Расула
18. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
19. Кировчано
20. Кубанские Инсайды

#Рейтинг

Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Время живых и мертвых
 
Открываю намедни Госуслуги, а там – реклама выставки в честь юбилея одного недавно умершего политика. И не сказать, чтоб юбилей какой-то столетний, всего-то 80 лет, а празднуют с госразмахом. Жириновский и при жизни-то был не то, чтоб очень популярный, его рейтинги доверия колебались посерединке между Зюгановым и Мишустиным – на уровне 36%, а ЛДПР при нем и вовсе набрала рекордно низкие 7,5% на выборах в ГД-2021. Однако, как только вождь умер, его рейтинги таинственным образом поползли вверх, а образ стал обживаться отдельно от тела.
 
Уже сейчас Жириновский превратился в миф, еще немного - и станет почти святым. На этом фоне рейтинги доверия вечно живому лидеру выросли до 66% с недавних 36%, что подтянуло рейтинги даже безнадежно потерявшейся партии. Предсказания Жириновского расходятся по сети как некогда пророчества бабы Ванги, а Путин осматривает в манеже пятиметровую кухоньку, на которой когда-то ютился кудрявый сын юриста. Трансформация из живого «Жирика» (как его многие называли) в икону идет ускоренными темпами, менее чем за пятилетку телевизионный фрик превратился в многомудрого старца, почти как «дедушка Ленин» при Сталине.
 
Потерять Жириновского было невозможно для тех, кто видел его важной функцией в современной политике, которую он закрывал лучше большинства других фигур.

Во-первых, это легализация нынешнего языка власти через прошлое. Если взять любого чиновника или губернатора, из него трудно сделать «пророка эпохи». А Жириновский тридцать лет говорил гротескно, резко, антизападно, по-имперски, иногда почти карикатурно. Теперь, когда часть этого языка стала официальной нормой, он уже не кажется маргиналом, а скорее человеком, который «раньше всех все понял».

Во-вторых, он нужен как символ управляемого радикализма. Никто не может совсем отменить недовольство, злость, обиду народа, его запрос на «жесткую руку» и антиэлитную риторику. Но можно дать этим эмоциям безопасный контейнер. Жириновский как раз был таким контейнером. Он позволял человеку чувствовать себя протестным, но оставаться внутри системы. Это очень ценная технология - не подавлять эмоцию полностью, а приручить ее.

В-третьих, Жириновский удобен тем, что он уже точно не является альтернативой верхушке рейтинга. Из того же Сталина, например, можно вырастить опасный миф: он слишком большой и может начать жить своей жизнью. Из Примакова когда-то пытались создать миф о «нормальной государственности», которая может выглядеть как альтернатива нынешней модели, из Немцова - оппозиционный миф и т.д. Из Жириновского же получается вполне безопасная легенда. Он не претендует на роль отца государства, победителя войны или спасителя страны. Он - именно «предсказатель», «голос эпохи», важный, но вторичный.

В-четвертых, дух Жириновского помогает удерживать ЛДПР как системную партию. А системные партии нужны чтобы структурировать выборы. Без ЛДПР часть правого, протестного, патриотического, антибюрократического электората начинает расползаться: кто-то - к КПРФ, кто-то - к НЛ, кто-то - в апатию, кто-то - в более злую внесистемную среду.

В-пятых, он нужен как мост к 1990-м. Путинская система позиционирует себя как преодоление хаоса девяностых, но для этого ей нужны персонажи, которые прошли через девяностые и остались внутри нынешней государственности. Жириновский идеально подходит: он был человеком ельцинской эпохи, но не стал символом либерального проекта. Он как бы доказывает, что из девяностых можно взять не демократию, а сильную парламентскую эксцентрику, которая в итоге пришла к государственному патриотизму.

В-шестых, Жириновский удобен для массовой политики, потому что он понятен. Его образ не требует сложной расшифровки. Он кричал, предсказывал, шутил, ругался, говорил простыми формулами. Для власти, которой нужен не философский пантеон, а узнаваемая эмоциональная фигура, это почти идеальный материал. Не надо объяснять биографию, не надо доказывать масштаб. Все и так все знают – однозначно!