Телеграм канал «The Гращенков»

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Время живых и мертвых
 
Открываю намедни Госуслуги, а там – реклама выставки в честь юбилея одного недавно умершего политика. И не сказать, чтоб юбилей какой-то столетний, всего-то 80 лет, а празднуют с госразмахом. Жириновский и при жизни-то был не то, чтоб очень популярный, его рейтинги доверия колебались посерединке между Зюгановым и Мишустиным – на уровне 36%, а ЛДПР при нем и вовсе набрала рекордно низкие 7,5% на выборах в ГД-2021. Однако, как только вождь умер, его рейтинги таинственным образом поползли вверх, а образ стал обживаться отдельно от тела.
 
Уже сейчас Жириновский превратился в миф, еще немного - и станет почти святым. На этом фоне рейтинги доверия вечно живому лидеру выросли до 66% с недавних 36%, что подтянуло рейтинги даже безнадежно потерявшейся партии. Предсказания Жириновского расходятся по сети как некогда пророчества бабы Ванги, а Путин осматривает в манеже пятиметровую кухоньку, на которой когда-то ютился кудрявый сын юриста. Трансформация из живого «Жирика» (как его многие называли) в икону идет ускоренными темпами, менее чем за пятилетку телевизионный фрик превратился в многомудрого старца, почти как «дедушка Ленин» при Сталине.
 
Потерять Жириновского было невозможно для тех, кто видел его важной функцией в современной политике, которую он закрывал лучше большинства других фигур.

Во-первых, это легализация нынешнего языка власти через прошлое. Если взять любого чиновника или губернатора, из него трудно сделать «пророка эпохи». А Жириновский тридцать лет говорил гротескно, резко, антизападно, по-имперски, иногда почти карикатурно. Теперь, когда часть этого языка стала официальной нормой, он уже не кажется маргиналом, а скорее человеком, который «раньше всех все понял».

Во-вторых, он нужен как символ управляемого радикализма. Никто не может совсем отменить недовольство, злость, обиду народа, его запрос на «жесткую руку» и антиэлитную риторику. Но можно дать этим эмоциям безопасный контейнер. Жириновский как раз был таким контейнером. Он позволял человеку чувствовать себя протестным, но оставаться внутри системы. Это очень ценная технология - не подавлять эмоцию полностью, а приручить ее.

В-третьих, Жириновский удобен тем, что он уже точно не является альтернативой верхушке рейтинга. Из того же Сталина, например, можно вырастить опасный миф: он слишком большой и может начать жить своей жизнью. Из Примакова когда-то пытались создать миф о «нормальной государственности», которая может выглядеть как альтернатива нынешней модели, из Немцова - оппозиционный миф и т.д. Из Жириновского же получается вполне безопасная легенда. Он не претендует на роль отца государства, победителя войны или спасителя страны. Он - именно «предсказатель», «голос эпохи», важный, но вторичный.

В-четвертых, дух Жириновского помогает удерживать ЛДПР как системную партию. А системные партии нужны чтобы структурировать выборы. Без ЛДПР часть правого, протестного, патриотического, антибюрократического электората начинает расползаться: кто-то - к КПРФ, кто-то - к НЛ, кто-то - в апатию, кто-то - в более злую внесистемную среду.

В-пятых, он нужен как мост к 1990-м. Путинская система позиционирует себя как преодоление хаоса девяностых, но для этого ей нужны персонажи, которые прошли через девяностые и остались внутри нынешней государственности. Жириновский идеально подходит: он был человеком ельцинской эпохи, но не стал символом либерального проекта. Он как бы доказывает, что из девяностых можно взять не демократию, а сильную парламентскую эксцентрику, которая в итоге пришла к государственному патриотизму.

В-шестых, Жириновский удобен для массовой политики, потому что он понятен. Его образ не требует сложной расшифровки. Он кричал, предсказывал, шутил, ругался, говорил простыми формулами. Для власти, которой нужен не философский пантеон, а узнаваемая эмоциональная фигура, это почти идеальный материал. Не надо объяснять биографию, не надо доказывать масштаб. Все и так все знают – однозначно!

Рынок на сотни миллиардов хотят снести как киоск. Обсуждение будущего реализации в стране электронных средств доставки никотина пытаются свести к бытовой фразе «запретить вейпы». Очередной пример видим в канале спикера Госдумы Вячеслава Володина.

Это, кстати, показательное продолжение сегодняшней темы относительно российской социологии и методов получения статистических данных. Володин берет за основу голосование в своем канале, где 74% респондентов выступили за запрет вейпов. Все мы понимаем, насколько эти показатели могут расходиться с реальностью.

Тем более, что за популистской инициативой стоит рынок на сотни миллиардов рублей. По оценке NeoAnalytics, соответствующий рынок в 2024 году превысил 250 млрд руб. По данным, приведённым «Ведомостями», оптовые продажи жидкостей для электронных средств доставки никотина в 2024 году достигли 284,6 млрд руб.

Это тысячи и тысячи малых торговых точек. В масштабе страны ЦРПТ говорил о более чем 170 тыс. легальных точек продажи жидкостей для электронных средств доставки никотина.

И теперь этот рынок хотят поставить в положение региональной рулетки. В одном субъекте продавать по лицензии можно, в другом - нельзя, в третьем завтра запретят, в четвертом начнут готовить аналогичный закон. Для федерального рынка это не регулирование, а фрагментация.

Особенно безумно это выглядит после новости о снижении налоговых поступлений от МСП. Когда малый бизнес проседает, государство должно сохранять легальный оборот, а не создавать новые причины для закрытия точек и ухода торговли в тень.

Новые данные ВЦИОМ и ФОМ снова показали, что в российской социологии сегодня важны не только цифры, но и способ их получения. У ФОМ «Единая Россия» получает 39%, у ВЦИОМ - 27,7%. Вопрос о том, какую именно реальность измеряет каждый из центров. ФОМ в своей апрельской волне фиксирует более высокий результат партии власти, тогда как ВЦИОМ показывает более заметное проседание ее поддержки и одновременно выводит «Новые люди» на второе место с 13,4%.

Один опрос показывает уровень лояльности, который человек готов назвать интервьюеру. Другой - уровень раздражения, который уже начинает просачиваться в ответы. Где-то респондент отвечает как гражданин, где-то как избиратель, а где-то как человек, который еще не решил, пойдет ли он вообще голосовать. Разница в методике здесь принципиальна: ФОМ в актуальном выпуске описывает поквартирный опрос, а ВЦИОМ - телефонный опрос со средним значением за семь дней. То есть на выходе мы получаем не одну и ту же температуру, а разные способы ее измерения.

Отсюда и появляется третий уровень интерпретации - когда политтехнологи и социологи пытаются не просто читать «сырые» цифры, а пересчитывать их в электоральный прогноз с учетом явки и мобилизационного потенциала партий. Это и есть попытка все сложить и поделить: отделить декларацию от реального голосования.

Рейтинги все больше похожи на прогноз погоды. Когда на улице +5, а ощущается как -3. Так и здесь: рейтинг «Единой России» может стоять на уровне 37-39%, но политически ощущаться как 10% - из-за накопленного раздражения, усталости и снижения эмоциональной поддержки. А рейтинг «Новых людей», наоборот, может быть 12-13%, но ощущаться как 30% - потому что партия собирает на себя весь запрос на обновление, который пока еще не до конца проявился в цифрах. Иными словами, сегодня важен не только сам рейтинг, но и то, как он ощущается обществом. Именно это ощущение часто и становится главным фактором кампании.

Новые данные ВЦИОМ и ФОМ снова показали, что в российской социологии сегодня важны не только цифры, но и способ их получения. У ФОМ «Единая Россия» получает 39%, у ВЦИОМ - 27,7%. Вопрос о том, какую именно реальность измеряет каждый из центров. ФОМ в своей апрельской волне фиксирует более высокий результат партии власти, тогда как ВЦИОМ показывает более заметное проседание ее поддержки и одновременно выводит «Новые люди» на второе место с 13,4%.

Один опрос показывает уровень лояльности, который человек готов назвать интервьюеру. Другой - уровень раздражения, который уже начинает просачиваться в ответы. Где-то респондент отвечает как гражданин, где-то как избиратель, а где-то как человек, который еще не решил, пойдет ли он вообще голосовать. Разница в методике здесь принципиальна: ФОМ в актуальном выпуске описывает поквартирный опрос, а ВЦИОМ - телефонный опрос со средним значением за семь дней. То есть на выходе мы получаем не одну и ту же температуру, а разные способы ее измерения.

Отсюда и появляется третий уровень интерпретации - когда политтехнологи и социологи пытаются не просто читать «сырые» цифры, а пересчитывать их в электоральный прогноз с учетом явки и мобилизационного потенциала партий. Это и есть попытка все сложить и поделить: отделить декларацию от реального голосования.

Рейтинги все больше похожи на прогноз погоды. Когда на улице +5, а ощущается как -3. Так и здесь: рейтинг «Единой России» может стоять на уровне 37-39%, но политически ощущаться как 10% - из-за накопленного раздражения, усталости и снижения эмоциональной поддержки. А рейтинг «Новых людей», наоборот, может быть 12-13%, но ощущаться как 30% - потому что партия собирает на себя весь запрос на обновление, который пока еще не до конца проявился в цифрах. Иными словами, сегодня важен не только сам рейтинг, но и то, как он ощущается обществом. Именно это ощущение часто и становится главным фактором кампании.

Российско-китайские отношения часто описывают простой формулой: Китай сильнее, Россия зависимее. Но в реальности эта схема уже не объясняет происходящее. Да, Китай занимает огромную долю во внешней торговле России. Да, для Москвы Пекин стал главным технологическим, финансовым и промышленным окном после 2022 года. Но и Китай получает от России не просто сырье по выгодным ценам. Он получает то, что в нынешней мировой турбулентности становится стратегическим ресурсом: устойчивые поставки энергии, продовольствия и маршруты, не завязанные на морские коридоры.

На фоне ударов по Ирану и рисков вокруг Ормузского пролива это уже не техническая деталь. Если значительная часть ближневосточной нефти для Китая проходит через уязвимые морские маршруты, то российская трубопроводная инфраструктура превращается из обычного торгового канала в элемент геополитической безопасности.
И здесь возникает главный вопрос: может ли Пекин продолжать прежнюю двойную бухгалтерию? С одной стороны - «партнерство без ограничений», совместные проекты, разговоры о новой инфраструктуре и технологическом сотрудничестве. С другой - осторожность банков, комплаенс, страх вторичных санкций, снижение активности крупных компаний, когда возникает риск давления со стороны Вашингтона.

Для бизнеса такая логика понятна. Комплаенс-отдел всегда мыслит не стратегией, а рисками. Но для государства, которое само находится под нарастающим давлением США, эта логика становится все менее рабочей. Американская политика последних лет направлена не только против России. Она все больше ограничивает маневр самого Китая: тарифы, санкции, давление на торговые маршруты, попытка перекроить глобальные цепочки поставок. В этих условиях Россия для Китая - не младший партнер на периферии, а один из немногих крупных источников ресурсов, который физически трудно заблокировать извне. Поэтому нынешний момент важен. Российско-китайское партнерство должно перестать существовать в режиме политических деклараций и бюрократической осторожности.

Если стороны действительно говорят о долгосрочной связке, то ей нужна новая синхронизация скоростей. Москва уже живет в логике санкционной войны. Пекин пока пытается сохранить пространство для маневра между стратегическим партнерством и страхом перед долларовой системой. Но чем жестче действует Вашингтон, тем меньше остается возможностей сидеть на двух стульях. Партнерство России и Китая не отменяет прагматизма. Наоборот, оно на нем и держится. Но прагматизм сегодня означает не дистанцию, а расчет на долгую устойчивость. А в новом мире устойчивость дают не красивые формулы, а маршруты, ресурсы, инфраструктура и способность не отступать при первом окрике из Вашингтона.

Интересная история всплыла в контексте исследования Объединения самозанятых России об обязательных ежедневных медосмотрах в такси — той самой нормы, из-за которой почти 80% водителей по всей стране живут в режиме постоянного нарушения закона.

В Госдуме эта повестка также актуальна: ещё в прошлом году депутат Сергей Лисовский сделал простой расчёт. Если распространить требования 580-ФЗ на всех водителей такси честно — то есть так, как написано в законе, — только в рамках одной поликлиники это означает 124 посещения в день исключительно от таксистов. Суммарно по стране — 45 400 посещений в год на каждое медучреждение. Чтобы это физически обработать, потребовалось бы 78 медработников в каждом учреждении, занятых только водителями такси. Для справки: именно столько медработников в среднем работает во всей больнице.

Получается замкнутый круг. Норма есть, а инфраструктуры для её исполнения нет и физически быть не может. Исследование это подтверждает прямо: 28% водителей называют отсутствие доступной инфраструктуры одной из главных причин, по которым они не проходят осмотры. В результате государство тратит ресурс медучреждений на имитацию контроля, водители тратят деньги на фиктивные путевые листы, а реальной безопасности это не добавляет — 60% водителей сами называют систему полностью формальной. Проигрывают все: и медицина, которую перегружают бессмысленным потоком, и водители, и пассажиры, которые в итоге получают не безопасность, а её видимость.

В итоге получается удивительно редкий случай, когда норма одновременно не работает, всем мешает и при этом продолжает действовать. 

Депутат ГД РФ Андрей Свинцов, известный своей последовательной позицией по ограничению деятельности Телеграма, неожиданно сменил регистр. Вместо ожидаемых предупреждений о новых запретах, он заговорил о международном научно-техническом сотрудничестве, диалоге с частным капиталом, партнерами, международной кооперации, рыночных механизмах, возможностях для независимых игроков рынка микроэлектроники и высоких технологий.
 
В этом контексте выступление Свинцова выглядит как минимум неоднозначно. Депутат, чьё имя ассоциировалось с жёсткой линией, транслирует повестку развития и поддержки. По сути, он отвечает на публичные дискуссии представителей отрасли: власть готова к диалогу, а не к эскалации. Вполне вероятно, что наряду с масштабными программами развития всё же готовятся непопулярные решения, но позитивный посыл Свинцова говорит об обратном — или, по крайней мере, о попытке создать именно такое впечатление.
 
Интервью Свинцова, судя по всему, имеет непосредственное отношение к продвижению следующего нарратива: «Была необходимость в принятии определённых мер в отрасли, но к настоящему моменту цели национальной безопасности достигнуты, поэтому эскалация не требуется». То есть, технологический сектор может получить долгожданную передышку. Однако остаётся вопрос: насколько реальные шаги последуют за риторикой?
 
Смена тона Свинцова — симптом глубокого процесса. Очевидно, в элитах зреет понимание, что дальнейшее «закручивание гаек» в отношении технологического сектора контрпродуктивно, а в некоторых случаях, рискованно, если даже «ястребы» заговорили о сотрудничестве и развитии. В краткосрочной перспективе станет понятно, отходит ли государственная политика в сфере высоких технологий от тотального контроля и репрессивных мер в сторону селективного стимулирования.