Телеграм канал «The Гращенков»

Хочется к посту Ильи Гращенкова добавить еще один важный на наш взгляд тезис. Очень метко им замечено “начальство и правда путает лояльность с доверием”. Но вот нельзя согласиться с другим - “Зрелое государство не держит граждан в состоянии хронической мобилизации”. Уточним: незрелое государство ДУМАЕТ, что держит граждан в состоянии хронической мобилизации. Но здесь снова речь о путанице. Незрелое государство путает “хроническую мобилизацию” с “хронической тревожностью”. Мобилизация - это состояние максимальной концентрации, сжатой пружины, готовности перед рывком. А для рывка, как известно, нужна цель и направление. Состояние же тревоги - это как раз напряжение без конкретизированной угрозы, изматывающая судорога в мышцах без понимания о том, придется ли делать прыжок и в какую сторону. Тревога опустошает, ведет к деградации и часто - к выплеску накопленного напряжения. Разница между одним и другим - колоссальная. То, что ее не видят политадминистраторы, крайне тревожит.

Второй момент: дело даже не в том, что общество не чувствует себя частью процесса принятия решений и выдвинуто за его рамки. Для российского общества это не то чтобы новое состояние. Дело в том, что решения эти теперь в основном качества “Бастрыкин проверит книгу “Вредные советы”. Дело не в том, что они принимаются авторитарно, дело в том, что они абсурдны и почему они таковы - никто не может объяснить. У этого есть опасный побочный эффект. Общество многократно за последнее время убедилось, что принимаемые инициативы бессмысленны, а подчас даже вредны. Теперь оно в штыки воспринимает УЖЕ ВООБЩЕ ВСЕ, то есть управляемость потеряна.

Ну и последний по списку, но не по значимости тревожный момент заключается в том, что мы уже как-будто легитимизировали сами для себя вот это обсуждение государства в качестве Левиафана, некой внематериальной и внечеловеческой сущности, довлеющей над нами. Мы говорим “государство в истерике”, как будто это какой-то биологический организм с нервными реакциями. Мы говорим о зрелом и незрелом государстве, о государстве плохом и хорошем так, будто это какая-то самостоятельная личность. И это очень плохой симптом. Это значит, что мы на уровне подсознания уже занимаемся отчуждением от себя своих прав и своей роли в государственном устройстве, принимаем идею о внешнем контроле над собой без упоминания о том, что любое государство - это пусть и широчайший, но все же список конкретных фамилий и имен. А вовсе не сакральная сущность и не полтергейст в нашем шкафу.

Продолжая эту мысль, стоит признать, что метафора «зрелого» или «незрелого» государства, при всей её наглядности, таит в себе именно эту ловушку. Она переносит ответственность с конкретных людей, принимающих решения, на абстрактный организм, который «срывается», «путает», «тревожится» или «истерит». Но государство не бывает «травмированным взрослым» — травмированными бывают чиновники, министры и те, кто отдаёт приказы. И когда мы говорим «государство перекладывает ответственность», мы невольно освобождаем от неё тех, кто сидит в кабинетах. Им всегда удобнее, чтобы их решения воспринимались как неумолимая стихия, погода, судьба или характер Левиафана, а не как результат конкретного выбора. Самое тревожное здесь даже не сам абсурд принимаемых решений, а то, как быстро мы привыкаем обсуждать этот абсурд в безличных категориях. Пока мы спорим, зрелое перед нами государство или незрелое, находится оно в мобилизации или в тревоге, конкретные фамилии продолжают принимать конкретные решения, которые делают нашу жизнь хуже. И эти решения не станут лучше от того, что мы удачно диагностировали «тип привязанности» государства. Они станут лучше только тогда, когда мы перестанем путать Левиафана с погодой и начнём спрашивать с тех, кто за ним стоит, поимённо. Пока же мы, как заворожённые, смотрим на поведение абстрактной сущности, забывая, что сущность эта состоит из живых людей, которые отлично понимают: пока общество обсуждает их «незрелость», они могут делать всё, что хотят, без личной ответственности. И это, пожалуй, самый зрелый их расчёт.

🎲@matter_of_chance

В региональной политике сегодня особенно важен один, на первый взгляд, не самый эффектный, но принципиальный навык - умение власти честно говорить о проблемах и одновременно показывать, какими инструментами она собирается эти проблемы решать. Именно такой подход просматривается в отчёте губернатора Архангельской области Александра Цыбульского о работе правительства за 2025 год: регион не скрывает, что столкнулся со снижением доходной базы, но и не уходит в язык оправданий.

В отчёте прямо говорится о падении доходов. Такая открытость сама по себе политически значима. Власть не пытается сгладить углы, а признаёт реальные вызовы. Это важный элемент политической ответственности: честная диагностика всегда предшествует эффективным решениям. Для общества и для элит это сигнал, что руководство региона работает не в логике витрины, а в логике управления.

Но не менее важно и то, что за признанием трудностей последовали не разговоры о вынужденной паузе, а демонстрация управленческой реакции. Несмотря на снижение доходов, расходы выросли, а социальные обязательства были выполнены. Значит, региональная политика ориентирована прежде всего на защиту населения даже в условиях дефицита. Это важный маркер устойчивости: в ситуации внешнего давления власть не уходит в механическое сокращение обязательств, а старается удержать социальный контур.

Для этого задействован широкий набор механизмов поддержки. Это и федеральные дотации, и программы реструктуризации долгов, которые позволяют высвобождать ресурсы для текущих задач и развития. Это и налоговые льготы для резидентов Арктической зоны, которые создают условия для запуска новых производств и привлечения капитала. Это и поддержка малого и среднего бизнеса через льготные займы, поручительства и сервисы развития. Наконец, это и стимулирование инвестиций через режим АЗРФ, который уже привёл к запуску в Архангельской области 125 проектов и созданию 4,7 тысячи рабочих мест.

По сути, перед нами образец ответственной власти в её рабочем, а не парадном виде. Губернатор не рисует экономику в розовых тонах, признаёт объективные трудности, но показывает, что даже в непростой конъюнктуре власть может действовать рационально: удерживать социальную стабильность, смягчать удар по реальному сектору и развивать его, использовать федеральные механизмы, стимулировать инвестиции и не сворачивать работу с предпринимателями.
Для региона со сложной экономической структурой это, пожалуй, и есть главный показатель зрелости управления.

Перечитал свои любимые с детства «Вредные советы» Остера. Подумал, что для государства лучше всего подошел бы совет из стишка «нет приятнее занятья, чем в носу поковырять». Сентенция там простая: «а кому смотреть противно, тот пускай и не глядит, мы же в нос к нему не лезем? Пусть и он не пристаёт». Но, увы, незрелые взрослые, как и незрелые государства, часто ведут себя с гражданами как травмированный, импульсивный, контролирующий взрослый с плохими границами. То есть не защищает, не объясняет, не договаривается, а срывается, перекладывает ответственность и требует лояльности вместо доверия.

Такое государство часто посвящает граждан в свои страхи и требует от них понимания. «Вы должны потерпеть», «сейчас не время задавать вопросы». Такие фразы часто произносят, когда государство вместо внятной стратегии постоянно выгружает на общество свои тревоги, риски и управленческую неуверенность. Оно перекладывает на них эмоциональную и социальную нагрузку, с которой обязано справляться само. Граждане - не психотерапевты и не должны ими становиться. У них от этого лишь тревога растет.

Власть критикует общество и называет это заботой. «Люди у нас не готовы к свободе», «граждане сами виноваты, что их обманывают». Это не воспитание политической зрелости, а привычка унижать население, чтобы оправдать контроль над ним. Зрелое государство не строит легитимность на презрении к собственным гражданам. Ему не нужно делать человека маленьким, чтобы самому казаться большим.

Начальство упрекает граждан деньгами и кризисами. «Пенсионеры слишком дорого обходятся бюджету», «нужно затянуть пояса». Но граждане не отвечают за просчеты экономической политики, провалы институтов и неэффективность управления. Когда государство объясняет любое ограничение дефицитом ресурсов, оно нередко не решает проблему, а просто перекладывает цену своих ошибок вниз - туда, где меньше всего возможности сопротивляться.

Поэтому сообщение об угрозах чаще сеет страх, чем информирует. Войны, катастрофы, враги, заговоры, кризисы без конца - все это может быть частью реальности. Но когда общество живет в режиме постоянного психологического перегруза, страх становится технологией управления. Зрелое государство не держит граждан в состоянии хронической мобилизации. Оно снижает тревогу через ясность, правила и горизонт будущего.

Кстати, раньше такое было сплошь и рядом: ранние государства срывались и называли это наведением порядка. Запреты, внезапные ограничения, показательные наказания, резкие кампании «навести дисциплину» - это часто выдается за силу, но сила - это предсказуемость, а не истерика. Если власть регулярно действует рывками, через раздражение и принуждение, оно приучает общество не к уважению закона, а к жизни в атмосфере непредсказуемой агрессии. И потом само же получает недоверие как нормальную реакцию на эту модель отношений.

Иногда начальство и правда путает лояльность с доверием. «Раз не протестуете - значит поддерживаете», «раз молчите - значит согласны». Но молчание не равно доверию, как страх не равен уважению. Незрелое государство постоянно путает внешнюю покорность с внутренней легитимностью. Оно хочет не диалога, а эмоционального подчинения. Проблема в том, что в критический момент такие конструкции рушатся очень быстро: там, где не было доверия, не из чего собирать устойчивость.

Это аналогия помогает понять: где государство действительно выполняло взрослую функцию защиты, а где просто воспроизводило незрелую модель власти - через страх, стыд, давление и перекладывание ответственности. Это важно не только для критики настоящего, но и для понимания будущего. Чтобы однажды не воспроизвести ту же самую систему заново. Эх, вечная мечта повзрослеть. А не как у Остера, где «если мама вам купила очень новое пальто, нужно сделать его старым – это делается так».

За последний год вокруг национального мессенджера произошла, пожалуй, самая важная вещь - у него появился не только статус, но и функционал. А это уже принципиально другой этап. Пока продукт существует только как административная идея, он воспринимается как обязанность. Но как только в нем появляются удобные сервисы, понятные сценарии использования, новые опции для общения, звонков, каналов, интеграций - он начинает восприниматься как реальный инструмент. И именно с этого момента можно говорить о конкуренции.

Вообще путь сервиса почти всегда эффективнее, чем путь административного давления. Пользователь редко переходит на новую платформу потому, что ему приказали. Он переходит тогда, когда ему там либо удобнее, либо выгоднее, либо спокойнее. Особенно если речь идет о такой чувствительной сфере, как коммуникация. Люди выбирают не “правильный” мессенджер, а тот, который лучше встроен в их повседневную жизнь. Поэтому ставка на развитие функций, на удобство, на экосистему - это разумная стратегия.

Если государство или крупный игрок действительно хочет создать сильную отечественную платформу, то главный вопрос, как сделать свой сервис незаменимым. В этом смысле появление нового функционала - хороший признак. Это означает, что начинается борьба не только за лояльность, но и за интерес. Такую конкуренцию выиграть сложнее, но зато и результат у нее будет гораздо устойчивее.

Директор Центра развития региональной политики Илья Гращенков – о росте тревожности в российском обществе – специально для телеграм-канала «Депутатские будни».

Рост тревожности сегодня действительно означает рост запроса на перемены, но важно понимать характер этого запроса. Речь пока идет не о запросе на радикальный политический перелом, а скорее о запросе на нормализацию жизни, снижение напряжения и возвращение чувства предсказуемости.

По данным ФОМ, в конце марта тревожное настроение в окружении респондентов фиксировали 42%, а в начале апреля - 43%, то есть тревожный фон держится на устойчиво высоком уровне.
Одновременно ФОМ отмечает, что россияне регулярно слышат в своем окружении критику властей и фиксируют недовольство действиями государства, хотя это пока не превращается в массовый протестный сценарий.

Люди ждут, прежде всего, не абстрактных реформ, а вполне конкретных перемен в повседневности. Это запрос на снижение тревоги, на более понятные правила, на меньшую степень вмешательства в частную жизнь, на устойчивую экономическую ситуацию, на работающие сервисы и на отсутствие новых ограничений, которые ломают привычный уклад.
Иными словами, сегодня общественный запрос - не столько на большую идеологию, сколько на возвращение нормальности. Это очень важный момент, потому что в такие периоды люди особенно чувствительны к темам безопасности, доходов, занятости, цен, связи, интернета и общего ощущения будущего.
На этом фоне даже при сохраняющихся высоких показателях президента его оценки и уровень доверия в конце марта начали снижаться, что тоже указывает на накопление общественной усталости.

Что может предложить власть? Прежде всего - не новые мобилизационные формулы, а политику снижения тревожности. Это значит меньше запретительной логики, больше ясности, больше социальной и экономической предсказуемости, больше внимания к качеству повседневной жизни. Иначе говоря, сегодня выигрывает не тот, кто сильнее пугает вызовами, а тот, кто убедительнее показывает, что способен удержать страну в состоянии управляемости и нормальной жизни. Именно такой запрос сейчас, на мой взгляд, становится главным.

«Зеленых» оптимизируют. Объединение «зеленых» в единую партию - это, прежде всего, попытка собрать разрозненный экологический электорат и превратить нишевую повестку в хотя бы минимально заметный политический ресурс. Партия «Зеленые» и «Зеленая альтернатива» действительно готовят слияние под эгидой «Зеленых», чтобы сохранить право выдвигаться в Госдуму без сбора подписей и побороться как минимум за 3% голосов, которые дают государственное финансирование. То есть речь идет не просто об идейном объединении, а о вполне рациональной электоральной сборке перед думской кампанией.

При этом сама экологическая повестка в России почти отсутствует. Да, она существует, но носит в основном не идеологический, а бытовой и локальный характер. ВЦИОМ фиксировал, что среди экологических проблем на местах россияне чаще всего называют мусор, транспортные выбросы, загрязнение лесов и водоемов, а в отдельном исследовании 2025 года именно состояние водных ресурсов оказалось в народном рейтинге наиболее актуальных экологических проблем региона. ФОМ также отмечал, что люди считают экологическую ситуацию ухудшающейся и в числе самых острых проблем называют загрязнение водоемов, воздуха, вырубку лесов и рост мусора. Иными словами, запрос на экологию есть, но он пока редко превращается в запрос именно на отдельную «зеленую» партию. Скорее эту повестку время от времени используют «Новые Люди».

В этом и состоит главная проблема «зеленых». Российский избиратель воспринимает экологию не как большую мировоззренческую платформу, а как часть коммунальной, городской и региональной повестки. Его волнует не абстрактный климатический дискурс, а свалка под окнами, грязная вода, вырубка леса, неприятный запах от полигона, проблемы с застройкой или промышленными выбросами. Поэтому на федеральном уровне экологическая тема пока уступает темам доходов, социальной поддержки, безопасности и общего ощущения стабильности. Даже в первых рейтингах думской кампании-2026 ВЦИОМ фиксирует конкуренцию за второе место между уже устоявшимися партиями, а не появление нового сильного экологического игрока.

Тем не менее я бы не стал недооценивать эту нишу. Объединение дает «зеленым» шанс стать не партией большой федеральной волны, а партией точечного влияния. Они могут сыграть в городах, агломерациях и регионах, где накопились яркие экологические конфликты, а также среди части образованного городского избирателя, молодежи и тех групп, которые ищут менее токсичную, менее идеологизированную альтернативу традиционным партиям. ВЦИОМ, например, отдельно отмечал, что молодежь чаще поддерживает такие экологические практики, которые сочетают ценности и повседневную выгоду, то есть экологическая тема может работать там, где она связана не с морализаторством, а с качеством жизни.

На результаты выборов в Госдуму 2026 года «зеленые», скорее всего, повлияют не как претендент на полноценную парламентскую фракцию, а как дополнительный игрок на периферии партийной системы. Их реальная задача выглядит скромнее - не 5%, а борьба за 3%, госфинансирование, узнаваемость и закрепление за собой нескольких территорий, где экологическая повестка особенно чувствительна. Именно так это сейчас и описывают наблюдатели: федерально тема не выглядит сверхвостребованной, но объединение может позволить защитникам экологии собрать собственную нишу и использовать льготу на выдвижение без подписей.

Так что экологическая повестка в России востребована, но пока не как самостоятельная идеология, а как язык конкретных претензий к качеству жизни. Поэтому «зеленые» вполне способны оттянуть на себя часть городского и протестно-чувствительного электората, а также навязать другим партиям необходимость включать экологию в свои кампании.

Михаил Мишустин вновь акцентировал внимание на механизме комплексного развития территорий, подчеркнув необходимость наращивания его возможностей. «Важно обеспечить устойчивое развитие российских городов, территорий на годы вперёд», — зафиксировал премьер. И это, по сути, перевод КРТ из статуса успешного инструмента в разряд системообразующего.

КРТ стал настоящим социальным и градостроительным драйвером: он позволяет создавать целые жилые районы сразу со школами, больницами, дорогами и инженерной инфраструктурой, объединяя усилия нацпроекта «Инфраструктура для жизни», программ благоустройства и переселения из аварийного жилья. За последние годы благодаря этому механизму и смежным инициативам более миллиона россиян улучшили жилищные условия, а в новых регионах запущены первые комплексные проекты. При этом работа ведётся преимущественно за счёт инвесторов, с минимальной нагрузкой на бюджет. А это уже классический пример эффективного государственно-частного партнёрства, которое Мишустин последовательно поддерживает.

В этом контексте отмечу, что ключевой момент — это изменение роли самого механизма. Если раньше он воспринимался как один из инструментов развития, то сейчас именно КРТ становится базовой моделью роста, поскольку свободные площадки в значительной степени исчерпаны.

Внушает оптимизм, что правительство Мишустина упорно донастраивает главный мультипликатор роста (стройка даёт до 14% ВВП), а КРТ становится связующим элементом между бюджетной политикой, инвестициями и качеством жизни. Именно поэтому акцент премьера на развитии механизма можно интерпретировать как переход к следующему этапу: более сложной, но и более качественной урбанистике, через переосмысление уже застроенных территорий, а не экстенсивное расширение городов.