Телеграм канал «The Гращенков»

День России у каждого свой. Почему праздник для многих сегодня остается просто дополнительным выходным и можно ли с этим что-то сделать? Раньше праздник назывался Днем принятия Декларации о государственном суверенитете РФ. Этой декларацией провозглашались многие принципы устройства государства, вокруг которых сегодня вновь идут споры.

Прежде всего мы видим регулярные рассуждения о том, что СССР якобы был юридически неправильно ликвидирован, а значит, в каком-то смысле продолжает существовать. Такие заявления звучат не только от маргинальных ностальгирующих групп, но и от вполне публичных людей, иногда близких к официальной политике. Это говорит уже не просто о советской ностальгии, а об институциональном непринятии распада СССР как исторического факта.

Декларация 12 июня 1990 года, конечно, сама по себе не ликвидировала Советский Союз. СССР просуществовал еще полтора года. Но именно она стала одним из ключевых документов, которые символически и юридически запустили движение к новой российской государственности. Поэтому празднование Дня России неизбежно задевает болевые точки тех, кто до сих пор воспринимает распад Союза как ошибку, катастрофу или незаконченную историческую травму.

Во-вторых, декларация провозглашала верховенство Конституции, гражданских прав и свобод, принципы суверенитета и федерализма. А уже вокруг этой логики позднее оформлялись символы новой российской государственности - новый флаг, герб, идея национального единства. И здесь тоже возникают споры. Например, соответствует ли действующая Конституция тому пониманию «истинного суверенитета», которого хотели бы многие политики ультраконсервативного типа, сегодня претендующие на заметную роль в общественной дискуссии? Они часто считают, что Конституция слишком сильно наследует западной правовой модели, что она не отражает всей глубины российской самобытности и т.д.

Отсюда и периодические предложения переписать Конституцию, принять новую, внести дополнительные поправки, усилить в ней идеологические и цивилизационные формулы. То есть основные смыслы, связанные с Днем России, сегодня тоже находятся в зоне ревизии. Не обязательно со стороны государственных органов напрямую, но точно со стороны значимой части политического и экспертного поля. День России не стал по-настоящему народным праздником именно потому, что вокруг него слишком много неразрешенных смысловых конфликтов. Популярное в 90-е название «День независимости России», которое многими воспринималось по аналогии с американским Днем независимости, тоже не прижилось. Во-первых, потому что сам американизм в России довольно быстро утратил привлекательность. Во-вторых, потому что аналогия была не совсем точной.

Американский День независимости связан с декларацией разрыва с британской короной и последующей войной за независимость. Там логика понятна: колонии отделяются от метрополии, новая страна рождается в борьбе с внешним центром власти. У России ситуация была иной. Был большой Советский Союз, который распался. А Российская Федерация, с одной стороны, закрепила собственный суверенитет, с другой - для многих людей оказалась не новым началом, а уменьшенной версией прежней большой страны. Отсюда и главный вопрос, который мешал празднику укорениться: независимость от кого?

Поэтому для части общества этот праздник долго оставался не столько днем радости, сколько датой со сложным эмоциональным фоном. Кто-то воспринимал его как символ новой России. Кто-то - как напоминание о распаде СССР. А большинство просто привыкло относиться к нему как к дополнительному выходному. Государство, разумеется, пытается наполнить этот день содержанием. То есть праздник пытаются переосмыслить. Если в 90-е его смыслом была новая государственность после СССР, то сегодня его всё чаще подают как праздник суверенитета в условиях внешнего давления. Не просто «Россия как государство появилась», а «Россия сохраняет себя, несмотря на попытки ограничить ее развитие извне». И все же главная особенность Дня России в том, что он остается праздником с открытым смыслом.

Малый бизнес оживляет регионы

Политолог @thegraschenkov Илья Гращенков в эфире отметил, что устойчивое развитие регионов невозможно обеспечить только крупными инвестиционными проектами или государственными программами. По словам эксперта, важную роль играет малый и средний бизнес, который создаёт рабочие места, формирует локальную экономику и даёт людям возможность самостоятельно реализовывать свои идеи на собственной территории.

Главная мысль Ильи Гращенкова заключается в том, что для развития регионов людям нужны не только меры поддержки, но и понятные возможности для самореализации. Для России это означает необходимость создавать условия, при которых предпринимательство становится доступным и понятным инструментом роста. Чем больше людей могут открыть своё дело и связывать будущее с родным регионом, тем устойчивее становится экономика и социальная среда на местах

Главный политический показатель у ФОМ сегодня - уже не только рейтинг власти, но и уровень общественной тревожности.
Формально система сохраняет устойчивость. Президентский рейтинг остается высоким, доверие к Владимиру Путину держится в зоне, где говорить о кризисе власти невозможно. Но важна не только абсолютная цифра, а направление движения и общий фон, в котором эти цифры существуют.

А фон заметно меняется. В обществе растет не протестность в классическом смысле, а бытовая тревога. Люди меньше спорят о больших идеологических конструкциях и больше думают о ценах, доходах, безопасности, мобилизационных слухах, ограничениях интернета, доступности привычных товаров и будущем семьи. Это не обязательно превращается в открытую политическую нелояльность, но меняет качество поддержки власти.

Поддержка становится более условной: «в целом доверяем», но «жить стало тревожнее». И именно эта связка сейчас ключевая. Отсюда разрыв между рейтингом президента и оценками правительства. Президент по-прежнему воспринимается как верховный арбитр и символ стабильности. Правительство - как институт, отвечающий за повседневность: цены, экономику, инфраструктуру, цифровые ограничения, социальные решения. Поэтому именно кабинет министров и правящая партия первыми принимают на себя раздражение от ухудшения бытовых ожиданий.

Для «Единой России» это особенно чувствительно. Партия остается первой, но ее рейтинг уже не выглядит как автоматическое продолжение президентского доверия. ЕР превращается в главный политический «громоотвод» для накопленной усталости. Любая непопулярная мера - от штрафов до ограничений - легче всего прилипает именно к партии власти.

Интересна и динамика оппозиционных партий. Рост ЛДПР показывает спрос на жесткость, простые ответы и эмоциональную разрядку. В тревожном обществе лучше слышны те, кто говорит резко и обещает быстрое действие. КПРФ сохраняет ядро, но хуже конвертирует новую тревожность в рост, потому что ее повестка часто выглядит привычной и возрастной. «Новые люди» остаются партией запроса на нормальность, свободу и менее запретительный стиль государства, но их поддержка пока волатильна: аудитория есть, но она требует постоянного подтверждения, что партия действительно защищает повседневные интересы.

СРЗП пытается работать с социальной тревогой, но ее проблема - в избытке популистских сигналов и нехватке образа будущего. Социальная риторика сама по себе уже не гарантирует роста, если избиратель не видит в ней управленческой состоятельности.

В итоге политическая картина становится более сложной. У власти нет электоральной катастрофы, но есть накопление тревожного фона. А тревожность опасна тем, что она не всегда сразу видна в рейтингах. Она может долго существовать рядом с высоким доверием к президенту, но постепенно размывать оценки правительства, партии власти и вообще готовность людей верить в позитивные сценарии.

Для кампании в Госдуму это означает одно: выигрывать будут не те, кто громче всех отчитывается об устойчивости, а те, кто сможет убедительно ответить на простой вопрос избирателя - как государство собирается возвращать людям ощущение нормальной, предсказуемой жизни.

Мобилизации не будет? Заявление Андрея Клишаса о том, что новая волна мобилизации сейчас не обсуждается, важно не только как успокоительный сигнал. Оно важно еще и потому, что сама тема никуда не исчезла из публичной политики.

Формально власть действительно не говорит о новой мобилизации. Более того, публичная линия остается прежней: необходимости в ней нет, армия решает поставленные задачи, решения такого уровня принимаются военными и президентом. Но здесь есть тонкий момент. Мобилизация не обсуждается политически, однако юридическая рамка, созданная указом 2022 года, окончательно не демонтирована. А значит, сам инструмент остается в системе как возможность.

Это не означает, что решение уже принято. Но это означает, что вопрос не закрыт институционально. Он как бы вынесен за скобки публичной дискуссии, но не убран из набора государственных опций. Отсюда и нервозность. В патриотической среде регулярно звучит требование “перевести страну на военные рельсы”. У Дугина это часто формулируется шире - как духовная, идеологическая, тотальная мобилизация общества. У части военных публицистов - проще и жестче: нужно больше людей, больше ресурсов, больше давления. То есть мобилизационный запрос существует, даже если государство сегодня от него публично дистанцируется.
Но новая мобилизация - это крайне опасное политическое решение.

Опасное не только социально, потому что любое массовое изъятие людей из привычной жизни ударяет по семьям, рынку труда, регионам и экономике. Опасное и управленчески: мобилизация 2022 года показала, насколько болезненно общество реагирует не только на сам факт призыва, но и на ошибки администрирования, неравномерность нагрузки, проблемы снабжения, ощущение несправедливости.

Главный риск здесь даже не в цифрах. Главный риск - в доверии. Пока СВО воспринимается значительной частью общества как удаленный конфликт, государство сохраняет пространство маневра. Но новая волна мобилизации резко приблизит СВО к повседневной жизни миллионов людей. Это уже не телевизионная повестка, а личная биография каждой семьи, каждого предприятия, каждого региона.

Поэтому власть, судя по всему, старается идти другим путем: контрактники, добровольцы, финансовые стимулы, технологизация фронта, дроны, связь, разведка, повышение эффективности оборонной промышленности. Это менее взрывной сценарий, чем массовая мобилизация.

Но у этого сценария есть слабое место: он работает, пока хватает времени, денег, людей и темпа. Если СВО будет затягиваться, а фронт потребует больше ресурсов, вопрос снова вернется. И тогда власти придется выбирать между тремя неприятными вариантами: повышать эффективность нынешней модели, искать политико-дипломатическую развязку или возвращаться к мобилизационному сценарию.

Именно поэтому слова Клишаса надо читать не как окончательное закрытие темы, а как фиксацию текущего состояния: сейчас не обсуждается. Но сама проблема остается. Чем дольше длится СВО, тем жестче становится главный вопрос: если не мобилизация, то какая альтернатива? И именно на этот вопрос пока нет убедительного публичного ответа.

Рабочая поездка Дмитрия Миляева в Элисту - один из примеров того, как межрегиональное взаимодействие может выйти за привычные рамки.

За один день губернатор объехал несколько принципиально разных объектов. Центр военно-спортивной подготовки «ВОИН», фиджитал-центр, агропромышленный парк, генетическая лаборатория КалмГУ - маршрут охватывает сразу несколько повесток: патриотическую, спортивную, экономическую, научную. Миляев подчеркнул, что опыт каждой из этих площадок важен и будет изучен для применения в Тульской области.

Наиболее конкретный сигнал - по фиджитал-центру. Миляев обозначил, что аналогичный объект появится в Туле до конца 2026 года, место уже определено - в центре города. Показателен акцент на совмещении с Центром адаптивных видов спорта: инфраструктура изначально проектируется с прицелом на реабилитацию и социализацию участников СВО. Это часть концепции.

Агропромышленное направление - отдельная история. Калмыкия обладает уникальными компетенциями в животноводстве, включая работу с аборигенными породами и молекулярную генетику. Для Тульской области, активно развивающей АПК, это потенциальный источник не просто опыта, но и конкретных технологических решений по селекции и племенной работе.

Итогом поездки стало подписание соглашения о сотрудничестве между правительствами двух регионов и отдельное соглашение между институтами развития - Корпорацией развития Тульской области и Фондом развития Калмыкии. Миляев прямо сказал, что такие договоренности должны давать измеримый результат: новые деловые связи, совместные проекты, возможности для жителей обоих регионов. Это важная рамка - соглашение воспринимается не как самоцель, а как инструмент.

Межрегиональная кооперация в России долгое время оставалась в тени федеральной повестки. При этом именно горизонтальные связи между регионами - обмен практиками, совместные проекты, институциональное взаимодействие - постепенно становятся одним из реальных драйверов развития. Элистинский визит Миляева - хорошая иллюстрация того, как это работает на практике.

Приемлемо ли штрафовать за критику талибов? Российские власти могут исходить из прагматики. Афганистан существует, «Талибан» контролирует территорию, с ним приходится решать вопросы безопасности, наркотрафика, торговли, миграции, региональной стабильности. В международной политике не всегда выбирают приятных партнеров - часто выбирают тех, кто реально контролирует ситуацию на земле.

Но из этого вовсе не следует, что российские граждане обязаны спокойно и уважительно воспринимать сам образ жизни, который несет талибский режим.
Здесь важно отделять одно от другого. Критика «Талибана» - это не критика афганского народа, не критика мусульман и не разжигание ненависти к какой-либо национальности. Это оценка конкретного политико-религиозного режима, его практик и ценностей.

А с этими практиками у многих россиян неизбежно возникает внутренний конфликт. Отношение к женщинам, ограничения образования для девочек, давление на культуру, закрытость к модернизации, идея тотального контроля над частной жизнью - всё это выглядит не просто чуждым, а прямо противоположным тому, что значительная часть российского общества считает нормой. Международные правозащитные структуры регулярно фиксируют ограничения прав женщин и девочек в Афганистане, включая запреты в сфере образования, труда и публичной жизни.

Россия - большая страна, исторически умеющая работать с разными цивилизациями. Но умение вести диалог с Востоком не означает отказа от собственной культурной оптики. Есть страны и модели, которые нам более понятны - европейские, постсоветские, привычные модерные государства. А есть радикально иные, экзотические для российского обывателя формы общественного устройства. Их можно учитывать дипломатически, но нельзя требовать, чтобы граждане принимали их как норму.

Поэтому история со штрафом опасна не столько размером наказания, сколько политическим сигналом. Получается, что вчера поддержка «Талибана» могла выглядеть как проблема, а сегодня проблема - уже его резкая критика. Для гражданина это выглядит как подмена внутренней логики внешнеполитической конъюнктурой.

Государство вправе строить ситуативные союзы. Но оно не должно переносить эти союзы внутрь общества в виде обязанности симпатизировать новым партнерам. Партнерство власти с тем или иным режимом - это вопрос дипломатии. Право граждан критически относиться к чуждому образу жизни - это вопрос общественной свободы.

И если решения начинают приниматься не из интересов собственных граждан, их чувств, ценностей и представлений о нормальности, а ради аккуратного сопровождения очередного внешнеполитического разворота, то это уже проблема. Потому что государственная прагматика не должна превращаться в цензуру моральной оценки.

Слухи об отставке правительства Мишустина пока стоит воспринимать именно как слухи. Тиражируемая версия с переводом Андрея Белоусова в премьеры выглядит логично с точки зрения мобилизационной экономики, но сама по себе не доказывает близкую отставку Мишустина. Скорее это отражение нервозности элит вокруг состояния экономики, инструмент давления и зондаж ожиданий. Но сам сценарий отставки правительства нельзя считать фантастическим. В российской политической системе кадровое обновление часто используется как способ снять накопленное раздражение и показать обществу, что власть видит проблему и готова что-то менять.

Правительство Мишустина в этом смысле накопило достаточно негатива. Рост цен, высокая стоимость кредитов, усталость бизнеса от постоянного регулирования, раздражение вокруг цифровых ограничений, блокировок, проблем с интернетом и действий Минцифры - всё это постепенно превращается в бытовое недовольство, которое граждане часто адресуют именно кабмину.

Понятно, что правительство в российской системе не является самостоятельным политическим субъектом. Оно исполняет общий курс, заданный политическим руководством. Но массовый избиратель в таких деталях не разбирается. В его восприятии именно правительство отвечает за цены, тарифы, кредиты, связь, ЖКХ, дороги и повседневное качество жизни. Поэтому обновление кабмина может быть использовано как политический сигнал: проблемы признаны, управленческий контур обновляется, появляется шанс на новый этап.

Похожая логика была в январе 2020 года, когда ушло правительство Дмитрия Медведева и появился кабинет Мишустина. Формально это было не прямо перед выборами в Госдуму 2021 года, но уже в начале нового политического цикла. Тогда замена выглядела как технологическое обновление: вместо уставшего и раздражающего общество премьера пришёл образ эффективного администратора, цифровизатора и человека без лишней публичной политики. Сегодня ситуация принципиально другая. Одно дело менять правительство в относительно спокойный период, другое - на переправе. Экономика находится в режиме высокой нагрузки, бюджетные ограничения усиливаются, пространство для простых решений сужается. Поэтому вопрос не только в том, уйдёт ли Мишустин, а в том, какой именно мандат получит возможное новое правительство.

Если это будет просто косметическое обновление, эффект окажется краткосрочным. Поменяются лица, но не изменится логика управления. Более того, новый кабинет может оказаться ещё менее субъектным: осторожнее, зависимее и слабее в публичной политике. С точки зрения профессионального состава вряд ли можно будет сказать, что новый набор вице-премьеров и министров сам по себе станет прорывным. Проблема сегодня не только в качестве министров. Экономическая развилка носит политический характер. Специалисты могут считать, моделировать, предлагать сценарии, но стратегический выбор лежит выше уровня правительства.

Именно поэтому возможная фигура Белоусова обсуждается не случайно. Он воспринимается как человек мобилизационного подхода, способный вписаться в логику экономики длительного противостояния. Но его перевод в премьеры означал бы не просто кадровую перестановку, а гораздо более серьёзный сигнал: государство готово переходить от модели адаптации к модели жёсткой мобилизационной экономики. И здесь развилка предельно ясна. Либо новое правительство получает мандат на новую экономическую систему - условный Госплан, экономику военного заказа, ручное распределение ресурсов и приоритет промышленной мобилизации. Либо оно продолжает делать то же, что и прежнее: тушить пожары, сдерживать цены, закрывать бюджетные дыры, переносить непопулярные решения, отодвигать девальвационные и налоговые риски на потом.

Поэтому возможная отставка правительства - это не ответ, а вопрос. Если она случится, важно будет понять: власть действительно готовит смену экономической модели или просто ищет новый фасад для старой конструкции. В первом случае это будет политический разворот. Во втором - электоральная технология, призванная добавить обществу немного социального оптимизма перед выборами.