Телеграм канал «The Гращенков»

Заявление ФАС о возможном запрете рекламы на платформах с ограниченным доступом затрагивает тему трансформации всего российского медиарынка и рекламной экономики. Теперь официально запрещено размещать рекламу на информационных ресурсах организаций, признанных экстремистскими, нежелательными или на площадках, доступ к которым ограничен в соответствии с российским законодательством. В этом контексте ведомство упомянуло целый ряд популярных платформ: от YouTube до Telegram и WhatsApp, а также VPN-сервисы.

Формально речь идет лишь о юридическом уточнении: если доступ к платформе ограничивается, реклама на ней автоматически становится нарушением закона. Однако сама постановка вопроса демонстрирует важный сдвиг в регулировании цифровой среды. Государство начинает рассматривать рекламный рынок как один из ключевых инструментов контроля над интернет-пространством.

В современном медиаландшафте реклама - это не просто коммерческий механизм. Это основа экономики большинства платформ, блогеров и медиа. Фактически именно рекламные бюджеты поддерживают существование значительной части информационного поля. Поэтому ограничение рекламной деятельности на той или иной площадке неизбежно ведет к ее постепенной маргинализации: аудитория может оставаться, но экономическая база начинает разрушаться.

Подобная логика уже применялась ранее. После признания компании Meta экстремистской организацией российские рекламодатели оказались фактически вынуждены уйти из Instagram и Facebook. Формально речь шла о правовой норме, но по сути это стало механизмом перераспределения рекламных потоков. Часть бюджета ушла на российские платформы, часть - в серую зону, где реклама размещается через посредников, нативные интеграции или иностранные юридические лица.

Теперь аналогичная логика может распространиться и на другие площадки. В этом смысле особенно показательно появление в списке Telegram. В отличие от заблокированных западных социальных сетей, этот мессенджер стал за последние годы фактически центральной площадкой для политической, медийной и экспертной коммуникации. Именно здесь сосредоточена значительная часть общественно-политической дискуссии, а рекламные интеграции стали одним из ключевых источников дохода для многих каналов и независимых медиа.

Если реклама на таких платформах будет ограничена или поставлена вне закона, медиарынок столкнется с несколькими сценариями. Первый - резкий рост нативной рекламы. Бренды и авторы будут стараться оформлять коммерческие интеграции как личные рекомендации, обзоры или редакционный контент. Второй - дальнейший переток бюджетов на российские платформы вроде VK, Дзен или Rutube. Третий - расширение серого рынка, где реклама будет размещаться без формальной маркировки и через непрозрачные финансовые схемы.

Таким образом, вопрос рекламы оказывается не только экономическим, но и политическим. Контроль над рекламными потоками означает контроль над инфраструктурой публичной коммуникации. Ограничивая возможность монетизации на одних площадках и стимулируя ее на других, государство фактически перенастраивает архитектуру информационного пространства.

При этом подобная политика неизбежно сопровождается побочными эффектами. Чем жестче формальные ограничения, тем больше стимулов у рынка искать обходные механизмы. История последних лет показывает, что аудитория и контент часто оказываются более мобильными, чем регуляторные конструкции. Поэтому регулирование рекламы в интернете становится своеобразной гонкой между государственными правилами и адаптационными возможностями цифровой экономики.

В этом смысле заявление ФАС можно рассматривать как сигнал о следующем этапе этой гонки. Речь идет уже не столько о блокировке конкретных платформ, сколько о постепенной перестройке всей финансовой модели российского интернет-пространства. И именно эта перестройка может оказаться куда более значимым фактором для будущего медиарынка, чем любые формальные ограничения доступа.

Встреча Владимира Путина с главой Дагестана Сергеем Меликовым стала предметом обсуждения среди политических наблюдателей. Причина - довольно сдержанная коммуникация со стороны Кремля: по итогам встречи не появилось большого медиапакета и развернутых комментариев, которые иногда сопровождают подобные события. Однако если смотреть на ситуацию в логике российской политической системы, такая сдержанность вовсе не обязательно является сигналом проблемы.

В российской бюрократической практике работает довольно простое правило: когда у главы региона всё находится в рабочем режиме, федеральный центр не всегда стремится дополнительно подчеркивать такие встречи публично. Напротив, демонстративная медийная поддержка чаще появляется тогда, когда необходимо усилить позиции губернатора или показать особое внимание к ситуации в регионе.

Тем более что всего пять месяцев назад Путин и Меликов уже проводили публичную встречу, которая транслировалась в прямом эфире и сопровождалась полноценной информационной подачей. В российской политической культуре такие сигналы обычно имеют вполне конкретный смысл - они фиксируют поддержку или стабилизируют политическую конфигурацию. Если подобный сигнал уже был дан недавно, последующие контакты вполне могут проходить в более рабочем формате.

Поэтому нынешняя встреча скорее укладывается в логику регулярного взаимодействия между федеральным центром и регионами. И для российской системы управления именно такие рабочие контакты часто оказываются более важными, чем громкие публичные мероприятия. Куда показательнее практический результат разговора. Одной из тем стала ситуация с дагестанскими грузоперевозчиками, которые оказались в сложной ситуации на иранской границе. Фактически речь шла о международной логистической проблеме, затронувшей значительную часть бизнеса. После встречи вопрос был оперативно решен, что как раз показывает прикладной характер подобных контактов между региональными властями и федеральным центром.

С политической точки зрения встреча также демонстрирует, что Дагестан остается в устойчивом управленческом контуре федеральной власти. Регулярные контакты главы региона с президентом означают наличие прямого канала коммуникации, который позволяет оперативно обсуждать возникающие проблемы и находить решения.
Для российской политической системы подобные встречи важны и как сигнал для региональных элит. Сам факт регулярного диалога с президентом фиксирует статус руководителя региона внутри федеральной вертикали и задает рамку для внутриполитической ситуации.

Поэтому нынешняя встреча скорее подтверждает существующий баланс. Дагестан остается в зоне внимания федерального центра, а его руководство сохраняет возможность напрямую поднимать вопросы, включая те, которые выходят на уровень международной повестки. И в логике российской управленческой системы это зачастую более важный показатель стабильности, чем масштабная медийная подача подобных встреч.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Новые «кадеты»

Как говорил Шарль наш де Голль, «Конституция – это дух институтов», намекая, что это не только текст на бумаге, но и принцип построения и функционирования государства. Собственно, нормализация, о которой я так давно говорю – это не революция и не попытка «переучредить» государство. Напротив, это довольно простая мысль о том, что если страна когда-то приняла основной закон, то логично выстраивать институты именно вокруг него, а не заниматься бесконечными упражнениями по его ревизии.

Увы, в последние годы мы видим обратную тенденцию. Конституцию то предлагают переписать, то понизить в статусе, то вписать в нее официальную идеологию, то, наоборот, вычеркнуть из нее неудобные нормы. Получается странная ситуация, когда вместо того, чтобы достраивать государство на уже принятом фундаменте, мы регулярно пытаемся этот фундамент перекопать. Коллега точно пишет о появлении в России партии конституционализма – в широком смысле. И, надо сказать, сам факт возвращения этой темы в политическую повестку уже выглядит симптоматично.

Сама Конституция изначально задумывалась как рамка для довольно сложного и многообразного общества. Она допускает политическую конкуренцию, идеологическое многообразие, баланс институтов. И именно поэтому в ней содержится тот самый механизм нормальности, когда разные политические силы могут спорить, конкурировать, продвигать свои программы, но делают это внутри общих правил игры. В этом смысле интересен и курс, который обозначили «Новые люди» и их попытка построить партийную программу вокруг тех положений Конституции, которые формально существуют уже десятилетиями, но в реальной политике часто оказываются на периферии, выглядит довольно логичным шагом. Ниша умеренного правового модернизма в России действительно долгое время оставалась пустующей. Между идеологическим радикализмом одних и административным прагматизмом других не хватало силы, которая бы просто напоминала: у государства уже есть нормы, и их неплохо было бы начать исполнять.

Разумеется, скепсис по поводу любой партийной инициативы в России понятен. Нередко звучит аргумент о том, что партии у нас возникают и исчезают по воле политических конструкторов. Но и это, если честно, не отменяет главного. Политическая система сегодня переживает очевидный период трансформации. Старые партийные бренды постепенно теряют связь с запросами общества, а новые ищут свою нишу. И если одна из таких ниш оказывается связана именно с конституционной нормальностью – это, скорее, хороший знак.

Потому что чем сильнее размываются базовые институты, тем выше риски для самого государства. Сегодня мы видим немало сил, которые называют себя ультрапатриотами, но при этом предлагают довольно радикальные рецепты: от переписывания Конституции до введения официальной идеологии и превращения государства в крепость с жестким дресс-кодом для граждан. Проблема в том, что подобные эксперименты нередко подрывают как раз те основы, на которых держится современная государственность. И в итоге вместо укрепления государства можно получить обратный эффект.

Поэтому разговор о конституционализме – это, по сути, разговор о нормализации. О возвращении к тем правилам, которые уже однажды были приняты обществом и государством. Возможно, именно сейчас, на фоне общей усталости от идеологических крайностей и бесконечных экспериментов над системой, такой разговор начинает звучать особенно актуально. Если так, то появление сил, которые делают ставку именно на укрепление конституционных основ, вполне может оказаться не просто электоральной технологией, а отражением более глубокого запроса общества. Запроса на нормальность. А нормальность, как показывает практика, иногда оказывается самой недооцененной политической идеей.

Исламская революция в Иране подошла к пределу своего исторического цикла. Любая революция живёт не только идеями, но и энергией – тем самым революционным зарядом, который позволяет элитам и обществу находится в состоянии постоянной мобилизации. Революционный импульс постепенно исчерпывается и проект либо трансформируется в устойчивую государственность, либо постепенно вырождается в систему самосохранения элит. И если в Иране революцию нужно было сторожить пол века – значит она так и не стала чем-то постоянным.

После периода потрясений должна наступить институционализация – создание работающих государственных институтов, способных интегрировать разные группы общества. Но если режим слишком сильно отличается от общемировой политической и экономической среды, если он может существовать только в режиме постоянной осады, под санкциями и в конфронтации, то со временем такая модель начинает вырождаться. В Иране за последние десятилетия предпринималось несколько попыток модернизации системы изнутри, но каждый раз система отвечала усилением контроля и подавлением оппозиции.

Сейчас, когда страна столкнулась с беспрецедентным внешним давлением, ожидаемого эффекта «сплочения вокруг лидера» не произошло, народная поддержка оказалась исчерпана. Режим оказался в ситуации двойного давления, где самое главное – прямая война с США. Одновременно вести внутреннюю и внешнюю борьбу длительное время КСИР не сможет. Предполагать, что в такой конфигурации Иран просто выдержит давление и рано или поздно заставит от него «отстать», было бы слишком наивно. Раз уж Трамп принял решение довести конфликт до окончательного разрешения «иранского вопроса», значит сценариев всего несколько.

Первый – раскол внутри элит между гражданскими и силовыми группами. Такой вариант может привести к внутренней дестабилизации и даже гражданскому конфликту, если противоречия выйдут из-под контроля. Второй – попытка договорённости внутри правящего класса и постепенный трансфер власти от религиозно-силового блока к более прагматичным группам, способным договориться с внешним миром. Сворачивание исламской революции и ослабление КСИР, примерно так же, как в СССР после смерти Сталина и ликвидации Берии была радикально перестроена система силовых органов МГБ.

Третий сценарий – продолжение конфронтации до последнего, без каких-либо компромиссов. Судя по последним событиям, именно этот путь пока и выбран. Назначение на пост верховного лидера сына предыдущего рахбара выглядит не как попытка обновления системы, а как её инерционное воспроизводство. Династическая преемственность в условиях войны и изоляции лишь сохраняет привычный модус власти, который всё меньше соответствует реальности. Силовой блок, вероятно, опасается, что любые переговоры с Западом могут закончиться его демонтажем. Поэтому он выбирает стратегию максимальной жёсткости, даже если она ведёт систему в тупик.

При этом нельзя исключать, что в какой-то момент США предложат иранским элитам сценарий «организованного отступления» – формат договорённости, который позволил бы сохранить часть влияния и избежать полного разрушения системы. В таком случае раскол может возникнуть уже внутри нынешней коалиции, поддерживающей нового рахбара: между теми, кто будет готов к переговорам, и теми, кто сочтёт любые компромиссы капитуляцией. В любом случае предположить, что Иран сможет не только выстоять, но и вернуться к прежней модели автаркии, крайне сложно. Даже при наиболее благоприятном исходе ему неизбежно придётся искать серьёзную внешнюю опору.

И здесь единственным потенциальным партнёром остаётся Китай. Но Пекин, несмотря на собственные геополитические интересы, пока предпочитает стратегию осторожного баланса, позицию «середины мира», избегая прямого вхождения в роль глобального антагониста США. В любом случае, проект исламской революции, начавшийся полвека назад будет завершен. Вопрос лишь в том, каким именно будет её финал – трансформацией системы, её внутренним расколом или затяжной борьбой за выживание.

📊Рейтинг федеральных и региональных каналов, оказавших наибольшее влияние на региональную политику за 2 - 8 марта 2026 года

🔺Федеральные каналы

1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. ⁠Землянка
6. ⁠Телеграбля
7. Политика Онлайн
8. ⁠⁠Региональная политика
9. Депутатские будни
10. ЭИСИ-регионы

🔺Региональные каналы

1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
6. ⁠Та самая тюменская матрешка
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9. ЛенTVZ4
10. E-область
11. То самое северное измерение
12. ⁠Блэтгород
13. ⁠Архангельский кот
14. Земский
15. Сибирский цирюльник
16. Вечерний Хабаровск
17. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
18. Кировчано
19. Башня
20. Подмосква

#Рейтинг

Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

В честь сегодняшнего праздника, взглянул на гендерный состав партий. В действующем созыве ГД женщины составляют примерно 17% депутатского корпуса. Это немного по европейским меркам, но для российской политики показатель уже давно стабилизировался примерно на этом уровне. Состав таков: «Новые люди» - 27%, затем «Единая Россия» - 18,5%, СРЗП - 14,8%, КПРФ - 12%, ЛДПР- 4%.

При этом распределение женщин по фракциям заметно различается. У ЕР – около 60 женщин, что объясняется прежде всего масштабом самой партии и её кадровой системой. Новые люди и СР, доля женщин также довольно заметна. А вот во фракции ЛДПР – она лишь одна. На первый взгляд это может выглядеть случайностью или результатом конкретной кампании. Но на самом деле за этим стоит более глубокая логика партийного строительства.

Лидеры по количеству женщин во власти – «Новые люди». Эта партия с самого начала делала ставку на обновление политического класса и демонстративно старалась показывать более разнообразную кадровую структуру. Поэтому в её фракции доля женщин заметно выше средней по парламенту. К тому же у НЛ очень много женщин в регионах и на местах, а в будущем созыве их численность может еще более возрасти.

Вторая – «Единая Россия» – это партия власти и большая кадровая машина. Она активно работает с социальным сектором – образованием, здравоохранением, муниципальной политикой. Именно в этих сферах традиционно много женщин. Поэтому при формировании списков партия автоматически получает достаточно высокий женский процент. «Справедливая Россия» исторически также опирается на социальную повестку – защиту пенсионеров, социальной сферы, муниципальных депутатов. Это тоже те области, где женское политическое участие традиционно выше. КПРФ замыкает эту четверку.

Совсем иначе устроена кадровая модель ЛДПР. Партия долгое время была ярко выраженным лидерским проектом, сформированным вокруг фигуры Жириновского. В таких партиях кадровый отбор строится не через социальные лифты и региональные сети, а через личную политическую лояльность и принадлежность к узкому кругу политических менеджеров. В результате формируется довольно однородная по типу элита и в российском контексте она чаще всего мужская. Кроме того, ЛДПР исторически апеллировала к специфическому электоральному стилю – подчеркнуто «маскулинному». В такой политической культуре женщинам гораздо сложнее встроиться в партийную карьеру.

Есть и более широкий фактор – структура российской политики в целом. В отличие от многих европейских стран, в России нет формальных гендерных квот. Поэтому состав партийных списков определяется не институциональными правилами, а внутренними решениями партийных элит. Там, где партии осознанно работают с кадровым разнообразием, женское представительство выше. Там, где кадровая модель закрытая и персоналистская – оно ниже.

Однако важно понимать и другое. Российская политика постепенно меняется. Женщины все активнее участвуют в региональной и муниципальной политике, в общественных движениях, в экспертной среде. Это постепенно влияет и на партийные структуры. Даже те партии, которые традиционно выглядели «мужскими», со временем начинают расширять кадровую базу. Поэтому гендерный баланс в парламенте – это не просто статистика. Это индикатор того, как партии строят свою кадровую политику и какие социальные группы они готовы вовлекать в политический процесс.

Еще разок напомню: в новом выпуске программы «Мозговой штурм» обсуждаем один из самых тревожных слухов последних недель - могут ли уже 1 апреля признать Telegram экстремистским и закрыть его в России. Насколько реалистичен такой сценарий, кому это может быть выгодно и какие последствия ждут пользователей, медиа и политику? Политологи разбирают возможные сценарии и отвечают на главный вопрос: что делать, если привычная площадка вдруг исчезнет.

Смотрите здесь: https://vkvideo.ru/video-225991003_456239083?t=0г