Телеграм канал «The Гращенков»

Паводки в Дагестане — сигнал политический. Третья волна подтоплений, более 15 тысяч пострадавших, компенсационная нагрузка порядка 4 млрд рублей — управленческая система проходит честный экзамен боем. В этой связи вполне закономерно возвращается вопрос обязательного страхования жилья от ЧС: действующая модель, при которой государство закрывает инфраструктуру, а материальные утраты граждан компенсируются частично, очевидно не выдерживает нагрузки.

Хорошая новость кроется в том, что решение давно сформулировано — нужна лишь политическая воля его реализовать. Откладывать больше некуда. Масштаб проблемы говорит сам за себя: только в 2024 в России зафиксированы 272 чрезвычайные ситуации, пострадали почти 700 тысяч человек, совокупный ущерб превысил 70 млрд рублей – и это официальные цифры. Один оренбуржский паводок "потратил" свыше ₽40 млрд из бюджета. А вот добровольное страхование жилья от ЧС охватывает у нас лишь около 7% граждан: за шесть лет после принятия соответствующего закона ни одна региональная программа так и не заработала в полную силу.

Вывод суров: добровольная модель исчерпала себя — и это основание для следующего законодательного шага.

Ключевой аргумент в пользу обязательного страхования — разгрузка бюджета от рисков. Сегодня Минфин вынужден в ручном режиме ребалансировать расходы каждый раз, когда стихия наносит удар по очередному региону. Переход к страховой модели означает системное перераспределение финнагрузки: бюджет не страдает, покрытие убытков обеспечивается страховыми механизмами.

Повысилось бы при отделении мух от котлет и качество социальной ответственности системы: бюджетные ресурсы пошли бы туда, где они действительно незаменимы, — в инфраструктуру и превентивные меры.

Не менее важно расширение реальной финансовой защиты граждан. Обязательное страхование гарантирует справедливое возмещение ущерба (а не малой его части, признанной по результатам кучи долгих комиссий). Это особенно актуально для регионов с хронически высоким уровнем природных и техногенных рисков — того же Дагестана, Оренбуржья, Сибири. Компенсации при обязательной модели по объёму и скорости выплат принципиально превосходят нынешнюю схему: гражданин получает деньги быстро и в предсказуемом размере, не ожидая решений из центра месяцами и не трепля себе нервы.

Россия обладает всеми необходимыми институциональными инструментами для запуска такой модели — и Дагестан как нельзя наглядней показывает, что тянуть с этим решением больше нельзя.

События вокруг Ирана, конкуренция США и Китая, политика ЕС и попытки «глобального Юга» вписаться в «шестой промышленный уклад» или революцию 4.0 - это все про переход к экономике, где ядром роста становятся технологии, но обеспечивают их ресурсы. AI, роботизация, новые материалы, биотех, квантовые технологии, цифровые платформы, чистая энергия и тесная связка науки с производством, базируются на контроле над ресурсами.

Страны переходят к этому укладу не одним прыжком, а через сочетание пяти процессов. Первый – массовые инвестиции в критические технологии. Второй – новая промышленная политика, когда государство уже не просто «не мешает рынку», а субсидирует ключевые цепочки стоимости, страхует риски и защищает технологический суверенитет. Третий – перестройка энергетики и логистики, потому что новая промышленность требует дешевой энергии, устойчивых цепочек поставок и доступа к сырью. Четвертый – борьба за кадры и научные экосистемы. Пятый – внедрение технологий не в лабораториях, а в реальном секторе.

У США переход идет через ставку на технологическое лидерство и возвращение производства. В официальных документах Белого дома среди приоритетов названы AI, квантовые и биотехнологии. Параллельно администрация подчеркивает развертывание ИИ в госаппарате (и как сейчас видно в военном блоке) и приток инвестиций в американское производство, включая полупроводники и фарму. Это типичный путь крупной державы: сначала собрать на своей территории знания, капитал и фабрики, а затем уже экспортировать стандарты.

Евросоюз идет другим маршрутом. Он пытается совместить промышленную модернизацию с декарбонизацией. Их стратегические документы прямо увязывают конкурентоспособность с инновациями, снижением зависимостей, упрощением правил, промышленной декарбонизацией и расширением производства в Европе. То есть европейская модель шестого уклада – это не просто «цифра плюс роботы», а зеленая индустрия и стратегическая автономия (с которой как раз проблемы).

Китай движется иначе – через модель дирижирования, где государство задает направления, а рынок их масштабирует. Китай не просто модернизирует старую промышленность, а заранее строит отрасли следующего цикла и старается занять в них глобальные позиции до того, как стандарты окончательно сложатся.

Т.е. почти везде переход выглядит так: сначала цифровизируют и автоматизируют существующее производство, потом соединяют его с AI и данными, потом переупаковывают целые отрасли вокруг новых платформ, материалов и энергии. На ранней стадии страна еще может жить за счет импорта технологий. На поздней ей уже нужно иметь свои исследовательские центры, инженерные школы, свои производственные мощности и хотя бы частичный контроль над критической инфраструктурой.

В инфраструктуре это выражено в контроле над чипами и дата-центрами: без них разговоры о «новом укладе» остаются просто лозунгом. Главный барьер для перехода не отсутствие одной «супертехнологии», а разрыв между наукой, финансами и производством. Многие страны умеют делать хорошие исследования, но не умеют превращать их в массовый продукт. Другие умеют собирать заводы, но зависят от импортных чипов, софта, оборудования и кадров. Поэтому успешный переход почти всегда идет через коалицию государства, университетов, корпораций, венчурного капитала и оборонно-промышленного сектора. Так что политически это означает довольно простую вещь. Шестой уклад – это не только про технологии, но и про новую модель государства.

Что там на выборах у венгров? Для нас Венгрия сегодня интересна не только сама по себе (помню, как в свое время Путина удивили венгры в цилиндрах), но и как сохраняющееся поле влияния российских властей в Европе. Орбана называют пророссийским политиком, но на самом деле он просто прагматик. Но длительная зависимость порой приводит прагматиков к ситуации вроде Лукашенко.

В Венгрии долгое доминирование одной партии власти, усталость от несменяемости, эрозия старой оппозиции и резкий взлет нового игрока, пришедшего не с внешнего фланга, а изнутри самой системы, сулит серьезные перемены. Но они не одномоментные и тем самым интересны как опыт трансфера власти.

По последним агрегированным опросам, оппозиционная Орбану TISZA Петера Мадьяра идет первой с заметным преимуществом над правящим блоком Fidesz-KDNP. В парламент, помимо этих двух сил, с высокой вероятностью проходит еще только ультраправая Mi Hazánk, что-то вроде немецкой AfD, на фоне которой и Орбан кажется вполне умеренным. Остальные партии ушли в тень и отказались от полноценной борьбы, чтобы не дробить протестный голос.

Опыт Венгрии, как страны в том, что авторитарно-доминантные системы не обязательно рушатся под натиском классической оппозиции. Чаще всего они начинают давать сбой тогда, когда против них выступает не идейный антипод, а бывший человек системы, говорящий на понятном большинству языке. Петер Мадьяр опасен для Орбана именно потому, что он не выглядит как «чужой». Он не идет с программой культурной революции, не обещает перевернуть страну, а предлагает более прагматичную формулу: меньше коррупции, меньше изоляции, больше эффективности государства и нормализации отношений с ЕС. Это делает выборы не столкновением идеологий, а референдумом о качестве управления.

При этом важно понимать: даже лидерство в опросах в Венгрии еще не означает легкого транзита власти. Система, построенная Орбаном, дает Fidesz серьезные институциональные преимущества - от перекройки округов до контроля над значительной частью медиасреды и ключевыми государственными позициями. Поэтому венгерская интрига не только в том, кто выиграет по голосам, но и в том, хватит ли победы для реального перезапуска системы. Даже западные наблюдатели прямо пишут, что без крупного парламентского большинства новому победителю будет трудно быстро демонтировать орбановскую архитектуру.

Если проецировать эту картину на российское политическое поле, то Венгрия показывает сразу несколько важных вещей. Во-первых, доминирующая партия может долго сохранять власть, даже теряя былую мобилизационную энергию, пока оппоненты остаются раздробленными. Во-вторых, в определенный момент избиратель устает не столько от идеологии власти, сколько от ощущения политического тупика. И в-третьих, самым сильным вызовом системе нередко становится не радикальная оппозиция, а новый крупный игрок, который забирает у части акторов язык порядка, государственности и патриотизма, но соединяет его с запросом на обновление.

Венгерский пример показывает, что в случае усталости от старых парламентских партий, популярность получают силы, которые начинают говорить с большинством от имени «нормальности» и обещания вернуть власти рациональность. В этом смысле TISZA отчасти напоминает не классическую оппозицию, а «партию перераспределения ожиданий». Она собирает голоса тех, кто не хочет обрушения системы, но хочет, чтобы система перестала быть собственностью одной политической корпорации через коррумпированное управление.

Интересный прецедент формируется прямо сейчас. В начале года регионы наперебой предлагали, как регулировать кикшеринг, но на федеральном уровне остались недовольны - многие пользователи проката новые меры не одобрили. Жалобы из Перми, Тюмени и других городов массово посыпались в Госдуму и Правительство: слишком жесткое снижение скорости, запреты на использование ночью, проблемы с парковками. Получилось, что вместо удобства — сплошные ограничения.

И что сейчас делает Новосибирск?

Вместо того чтобы подождать внятного федерального решения, мэр Кудрявцев сломя голову копирует тюменский опыт. Ночной запрет, скорость 15 км/ч только для арендных самокатов, а частные самокаты, на которых дети и курьеры носятся без правил, он просто игнорирует. Что ключевой вопрос именно в частниках осознали уже крупные регионы, например Петербург.

Теперь вопрос наверху решают по принципу «хочешь сделать хорошо сделай сам». Володин дал добро Москве, и председатель Мосгордумы Шапошников займётся выработкой «качественного решения, отвечающего реальным запросам времени». Новосибирску стоило бы подождать и не суетиться, а теперь в это будет втянут еще и губернатор Травников, которому будут задавать вопросы из разных ведомств по поводу огромного количества жалоб.

Встреча Путина с Воскресенским – это не столько отчет, сколько фиксация политического статуса региона. Ивановская область в данном случае выступает как пример управляемой территории, где нет ни срывов, ни лишнего шума, а есть главное – предсказуемость и движение вперед. В нынешней системе это ценится не меньше, чем любые «прорывы».

Воскресенский за эти годы выстроил довольно точную модель регионального управления – без лишних деклараций, но с понятной логикой: не ломать через колено, а постепенно перенастраивать экономику. Ивановская область уходит от прежней зависимости от одной отрасли, аккуратно собирая новую структуру – через малые производства, новые инвестиции, обновление промышленной базы. Это не эффектная политика, но именно она дает устойчивость.
Важно и то, что регион не выпадает из социальной повестки. В таких территориях качество жизни – это уже не «дополнение», а ключевой ресурс. Если люди остаются, значит система работает. Судя по тому, как строится разговор с президентом, эта логика в Ивановской области удерживается: инфраструктура, среда, социальные проекты – все это не декорация, а инструмент удержания населения и, шире, будущего.

Отдельный момент – стиль. Воскресенский не пытается играть в «громкого губернатора», он скорее про точную настройку. В этом смысле встреча с президентом – это сигнал: модель работает, доверие есть, корректировка курса не требуется. Федеральный центр сегодня ищет не столько героев, сколько операторов устойчивости – и здесь Ивановская область выглядит вполне собранной конструкцией.

Вообще, позитив здесь в трех конкретных вещах. Первая – регион вышел из логики инерции и начал собирать новую экономическую ткань. Вторая – удержан баланс между экономикой и качеством жизни. Третья – сохранена управляемость без кризисных перекосов.
Интересно, что сейчас важнее говорить не про «рывок», а про то, что гораздо сложнее – про удержание траектории. И в текущих условиях именно это и становится главным признаком эффективной региональной политики.

Перемирие и открытие Ормузского пролива — это не шаг к миру, а вынужденная пауза, вероятность долгосрочного урегулирования пока низка.

Такое мнение ТАСС высказал политолог, руководитель Центра развития региональной политики Илья Гращенков, комментируя договоренности о прекращении ударов.

▪️ Президент США объявил о двухнедельном обоюдном прекращении огня с Ираном. Это решение, по его словам, принято с учетом предложения премьер-министра Пакистана Шахбаза Шарифа и «при готовности Исламской Республики Иран полностью, немедленно и безопасным образом открыть Ормузский пролив». Шариф пригласил делегации Ирана и США на переговоры в Исламабад 10 апреля для «достижения окончательного соглашения по урегулированию всех споров».

«Перемирие и возможное открытие Ормузского пролива — это не столько шаг к миру, сколько вынужденная пауза, продиктованная рисками для глобальной энергетики и давлениями со стороны ключевых внешних игроков», — сказал Гращенков.

По мнению политолога, переговоры будут носить тактический характер.

«Стороны попробуют зафиксировать баланс сил, а не решить конфликт, поэтому вероятность долгосрочного урегулирования пока остается низкой», — отметил Гращенков.

Он считает, что Трамп в долгосрочном плане будет стараться добиться цели сменить руководство Ирана.

«На этом будет настаивать Израиль», — пояснил собеседник агентства.

Фото: AP/Rafiq Maqbool

#Иран #США #Ближний_Восток

Подписывайтесь на ТАСС-Аналитику в Макс и Дзене.

Губернатор нормального человека в условиях боевых действий. Если смотреть на итоги первого срока Вячеслава Гладкова не изнутри повседневных забот, а с более холодной управленческой дистанции, то его главный результат в том, что он сумел сохранить для области не только относительный комфорт мирной жизни, но и саму экономику как работающий механизм. В ситуации, когда регион много лет живет под постоянным давлением, сама способность удерживать нормальность - это уже не рутина, а политическое достижение.

Важно, что это не только ощущение, но и цифры. Экономика области не остановилась: валовый региональный продукт вырос примерно с 1,36 до 1,5 трлн рублей, а сам регион остается одним из лидеров в ЦФО по уровню экономики на человека. Инвестиции не исчезли, а, наоборот, увеличились – сейчас это более 230 млрд рублей в год. И главное – сформирован задел на будущее: почти полторы сотни инвестпроектов на сумму свыше 460 млрд рублей, то есть бизнес продолжает верить в регион и заходить в него.

Отдельно показательно, что удалось удержать предпринимательскую среду. Поддержка малого и среднего бизнеса выросла в разы – с сотен миллионов до нескольких миллиардов рублей, а занятость в этом секторе остается высокой. Это означает, что сохраняется повседневная экономика – магазины, услуги, локальные производства, то есть сама ткань мирной жизни.
Сильной остается и базовая отрасль региона – сельское хозяйство. Белгородская область по-прежнему в числе лидеров страны по эффективности аграрного производства и выпуску мяса. Объем продукции за последние годы заметно вырос, а государство дополнительно вложило десятки миллиардов рублей в поддержку отрасли и компенсацию ущерба. Это позволило не только удержать позиции, но и продолжить развитие даже в сложных условиях.

И здесь важно понимать одну вещь. Людям изнутри региона не всегда видно, что именно удалось сохранить. Когда жизнь продолжается – это воспринимается как норма. Но в белгородской ситуации сама эта «норма» – уже результат сложной управленческой работы. Поэтому даже если есть недовольство, это не означает, что существует простое альтернативное решение.

Скорее наоборот: Гладков сегодня делает не просто максимум возможного, а в каком-то смысле больше этого – удерживает баланс между безопасностью, жизнью людей и развитием экономики. И именно поэтому его главный итог за первый срок – он сохранил регион и людей в нем для страны.