Телеграм канал «The Гращенков»

Поговорили с New York Times о том, насколько прекращение трехсторонних переговоров при содействии США, а также ухудшение мировой экономики отражается на рейтингах власти, особенно в контексте выборов в Госдуму.

Действительно, есть и усталость, и тревожность: это фиксируют ФОМ и другие социологи. Если сравнивать с прошлым годом, главный источник тревоги - исчезновение надежды на то, что боевые действия могут закончиться в ближайшее время. К этому добавляются ухудшение экономической и социальной ситуации, новые запреты, ощущение, что жизнь меняется не в лучшую сторону. Усталость, которая раньше существовала скорее фоном, постепенно перерастает в раздражение.

Еще недавно часть общества жила ожиданием скорого завершения конфликта: «дух Анкориджа», надежды на Трампа, вера в то, что дипломатический трек еще может сработать. Сейчас МИД говорит о прекращении трехсторонних переговоров, а президент Путин заявляет, что конфликт не будет завершен до полного вывода войск с Донбасса. Для тех, кто надеялся на мир, это убивает надежду на быстрое решение.

Тревожность усиливается и слухами: о возможной новой мобилизации, об ограничениях на снятие вкладов и т.д. Все больше граждан уже не удовлетворяет старая формула «царь хороший, бояре плохие». Возникает ощущение, что власть в целом не вызывает больше чувства стабильности. Особенно важно, что никто, кажется, не пытается остановить этот процесс: накануне выборов власть продолжает разгонять неустойчивость новыми запретами. Да и риторика «затягивания поясов» ради великих целей бьет по простому потребителю. Пока это рождает скорее абсентеистские настроения: многие уже не готовы безоговорочно поддерживать решения власти, особенно если считают их несправедливыми, но еще не готовы уходить в открытую оппозицию.

В состоянии тревоги общество становится менее предсказуемым. Власть, вероятно, впервые за последние годы сталкивается с более низким уровнем контроля. Это не недовольство в духе «бунта Пригожина», но у него более фундаментальные основания. Мы видим не просто внешнеполитический или мобилизационный стресс, а экономическую просадку. То, что раньше казалось гипотетической угрозой, становится реальностью.

Значительная часть власти долго вообще не признавала экономику самостоятельной сферой. Считалось, что нефть и газ продаются, политические решения принимаются, а бизнес всегда как-нибудь выкрутится. Предыдущие годы это вроде бы подтверждали: параллельный импорт, перестройка логистики, адаптация компаний. Возникла иллюзия, что любые политические решения можно принимать без серьезной оглядки на экономику, потому что рынок все равно подстроится.

Но теперь эта модель дала сбой. Если инвестиции не приходят, через некоторое время угасает развитие производства, а затем начинается сокращение. Санкции, которые сначала казались терпимыми, спустя несколько лет бьют сильнее: старое оборудование, станки, автомобили, расходники изнашиваются, а заменить их становится все сложнее. Возникает эффект домино: проблемы одной отрасли отражаются на другой, даже если они не связаны напрямую.

Система власти опиралась на представление, что в тылу все стабильно, а экономика - сердце, которое будет биться всегда. При Пригожине экономическая ситуация еще выглядела устойчивой. Но сейчас кризис может оказаться качественно иным: 2008 год с ним не сопоставим, а после 1998-го Путину помогли восстановление и цены на нефть. Теперь система сталкивается с ситуацией, к которой, возможно, не была готова.

На этом переломном этапе, когда быстрая победа не очевидна, а экономика испытывает трудности, Путину нужно предложить понятный сценарий выхода из кризиса. Но пока видны только намеки на сценарий, тревожный для элит: переход на военные рельсы, национализация, смена управленческой парадигмы. Радикальные представители власти готовы превращать Россию то ли в Иран, то ли в Северную Корею. Но такие образы не нравятся ни элитам, ни большинству населения. Люди могут поддерживать антизападную риторику, но жить хотят не хуже Запада, а лучше него.

"Лишь бы не было войны", День Победы 2002, Москва ©️ Александр Гращенков

"Настоящие ветераны", День Победы 2002, Москва ©️ Александр Гращенков

📺 Политолог Илья Гращенков — новый гость программы «Что это было?» с Василием Кучушевым на RTVI. Собрали главное

💬 О катастрофе в Туапсе: «Прежде всего [ошибки] политические. Надо быть честными со своими гражданами, с людьми. Раньше, даже в Советском Союзе, когда происходил какой-то катаклизм, людям честно говорили, например, что надо покинуть территорию... Наверное, единственное, с чего началась эпоха такого недоверия со стороны и граждан, и власти, — это Чернобыль».

💬 О наводнении в Дагестане и выводах после катастроф: «Опыт показывает, что нет [выводов]. То есть что-то будет вот сейчас, пока ситуация остра, пока федеральный центр держит внимание, пока медиа держат внимание. <...> Но как только это выходит из топа событий, внимание ослабевает, соответственно, региональные чиновники тоже выдыхают. <...> То есть все это остается»

💬 О дефиците мэров: «У нас сейчас проблема — дефицит не губернаторов, а дефицит мэров: никто не хочет идти в мэры, главы администраций, особенно маленьких городов. Почему? Потому что ответственности вагон, тебя за любую историю могут посадить: что-то тут подписал не так, что-то из бюджета неправильно израсходовал, что-то сказал не так. <...> А полномочий у тебя вот столько, то есть тебе что-то прописали — ты, как врач в больнице, должен исполнять какие-то алгоритмы».

➡️ Полный выпуск — по ссылке

⭕ Подпишись на RTVI в Telegram | МАКС

Системность дальневосточной стратегии кабмина Мишустина вновь подтверждается практическими решениями. Накануне празднования Дня Победы премьер-министр подписал постановление о расширении границ ТОР «Хабаровск» (готовится аналогичное решение по ТОР «Забайкалье»). Уже сейчас ДФО демонстрирует опережающий рост, нарастающим итогом за 10 лет в макрорегион привлечено более 6 трлн рублей частных инвестиций, открыто 181 тысяч рабочих мест. Причём ставка делается на конкретные инфраструктурные проекты, логистику, промышленность и международную кооперацию.

Особенно показателен кейс острова Большой Уссурийский. В границы ТОР включаются участки острова и акватории Амура, что открывает возможности для создания полноценного российско-китайского инвестиционного и туристического узла. Здесь появятся инфраструктура для перевалки грузов, туробъекты, деловой центр и современная набережная. Остров постепенно становится элементом новой трансграничной экономики, а сам ДФО укрепит позиции логистического и сервисного хаба на восточном направлении.

Забайкалье развивается в той же логике. Расширение ТОР позволит запустить производство стройматериалов и транспортно-логистический центр. И здесь принципиально важно, что механизм ТОР при Мишустине работает как инструмент точечной настройки экономики под конкретные задачи территориального развития. Иначе говоря, государство через управляемые преференции создаёт условия для закрепления бизнеса, населения и капитала. Более 22 млрд рублей частных инвестиций только по этим двум постановлениям - весомое подтверждение.

Необходимо зафиксировать, что решения по Дальнему Востоку сегодня принимаются с высокой скоростью и в рамках единой долгосрочной стратегии. Только в ТОР «Хабаровск» уже работают 130 резидентов с заявленными инвестициями на полтриллиона рублей. Параллельно запускаются проекты в переработке, судостроении, добыче полезных ископаемых, экологических технологиях. Можно с уверенностью говорить, что Михаил Мишустин продолжит масштабировать этот инструмент, а сам макрорегион только укрепит свой статус как ключевой драйвер российской экономики.

Раз ФОМ и ВЦИОМ ушли на праздники, решили посмотреть опросы иноагента Левады. Майские праздники обычно работают как короткая общественная анестезия. Люди переключаются на семью, дачу, поездки, День Победы, бытовую нормальность. Но свежая социология показывает, что в 2026 году общество входит в май не столько в праздничном, сколько в тревожно-усталом состоянии.

Это не паника, а другой политический климат: тревога становится не вспышкой, а фоном. В апреле внимание к событиям вокруг Украины снизилось до минимума - внимательно за ними следят 43% опрошенных, на 7 пунктов меньше, чем в марте. На первый взгляд, это выглядит как успокоение. Но скорее это признак привыкания к затяжному кризису. Люди меньше следят за ежедневной хроникой, потому что она стала частью постоянного шума. Конфликт уже не воспринимается как новость - он воспринимается как среда.

При этом события, которые запомнились россиянам в апреле, показывают: тревожная повестка никуда не исчезла. Самым заметным событием месяца стала ситуация на Ближнем Востоке - ее назвали 15% опрошенных. Еще 9% запомнили налеты БПЛА на территорию России, 8% - события, связанные со спецоперацией. То есть массовое сознание перед майскими праздниками заполнено не столько внутренней повесткой развития, сколько ощущением внешних угроз и расширения конфликтного пространства.
Очень важна динамика поддержки СВО. Большинство по-прежнему поддерживает действия российских вооруженных сил - 69%. Но за год этот показатель снизился на 11 пунктов. Доля тех, кто не поддерживает, выросла до 21%, плюс 8 пунктов к маю прошлого года. Это еще не политический перелом, но уже явная эрозия мобилизационного консенсуса. Общество не разворачивается резко против власти, но часть электората выходит из режима безусловного одобрения.

Еще показательнее вопрос о переговорах. 62% считают, что сейчас следует переходить к мирным переговорам, и только 27% выступают за продолжение военных действий. Это не обязательно антисистемное настроение. Скорее, это запрос на прекращение неопределенности. Люди хотят не столько политической альтернативы, сколько возвращения предсказуемости и нормальной жизни. В этом смысле главный запрос майских праздников - не на победную риторику, а на снижение давления.

Президентский рейтинг в открытом вопросе дополняет эту картину. Владимир Путин остается безальтернативной фигурой: если бы выборы прошли в ближайшее воскресенье, его самостоятельно назвали бы 49% опрошенных. Все остальные политики находятся на уровне около 1% или ниже. Но важно, что в феврале 2024 года этот же показатель достигал 68%. То есть мобилизационный пик ушел. Персональная доминанта сохраняется, но она уже не равна прежнему эмоциональному подъему.

Политически это означает не рост классической оппозиционности, а расширение серой зоны. Часть людей не ищет нового лидера и не готова к открытому протесту, но эмоционально дистанцируется от повестки. Тревога в российской политике часто не превращается в бунт. Она превращается в усталость, молчание, уход от новостей, желание переговоров и ожидание, что власть сама снизит температуру.

Именно поэтому майские данные важны перед новым электоральным циклом. Если раньше тревога работала как мобилизация вокруг флага, то теперь она все чаще работает как усталость от самой мобилизации. Ядро поддержки остается, особенно среди старших возрастов и телевизионной аудитории. Но вокруг него растет слой людей, для которых главный политический вопрос уже не в том, кто громче говорит о борьбе, а в том, кто способен вернуть ощущение нормальности.

Иначе говоря, россиян в майские праздники беспокоит не один конкретный сюжет, а накопленный эффект неопределенности. БПЛА, внешние конфликты, СВО, цены, ограничения интернета - все это складывается в ощущение, что привычная жизнь стала менее защищенной. А когда политика воспринимается как источник постоянного напряжения, избиратель меняется: он становится менее мобилизованным и более чувствительным к повестке, которая обещает спокойствие.

Первый год Мерца стал для Германии годом жесткого внешнеполитического разворота при слабом внутреннем результате. Он пришел как политик, который обещал вернуть Германии управляемость, экономическую энергию и лидерство в Европе, но на практике столкнулся с тем, что внешнеполитическая жесткость не компенсирует внутреннюю слабость. Уже само его избрание канцлером началось с символического сбоя: в мае 2025 года он не смог пройти первое голосование в Бундестаге и был избран только со второй попытки. Для немецкой политической культуры это был очень тревожный старт.
 
— Главный итог первого года Мерца — Германия стала громче во внешней политике, но слабее во внутреннем ощущении. Он пытается говорить языком силы, но избиратель видит не силу, а рост цен, промышленную тревогу, споры в коалиции и отсутствие понятного образа будущего, — говорит «Известиям» политолог Илья Гращенков.

Как изменилась политика Германии по отношению к России: при Мерце Германия стала заметно жестче по отношению к России. Берлин все больше пытается вести себя не как осторожный экономический посредник, каким он был в эпоху Меркель, а как один из центров новой европейской военно-политической консолидации. Это проявляется и в поддержке Украины, и в вопросах оборонных расходов, и в попытке встроить Германию в более жесткую антироссийскую линию ЕС и НАТО. В 2025 году Мерц прямо говорил, что западные союзники больше не вводят прежних ограничений по дальности применения передаваемых Украине вооружений.

Но проблема в том, что Германия платит за этот курс гораздо более высокую цену, чем многие другие европейские страны. Немецкая модель десятилетиями держалась на трех опорах: дешевые энергоресурсы, сильная промышленность и экспортная экспансия. После разрыва с прежней энергетической моделью Германия оказалась в ситуации, когда политическая жесткость растет быстрее, чем способность экономики адаптироваться. Поэтому да, Берлин в определенном смысле ухудшает свое положение: он берет на себя роль политического лидера конфликта с Россией, но не имеет для этого прежней экономической устойчивости.
Главный итог первого года Мерца - Германия стала громче во внешней политике, но слабее во внутреннем ощущении. Он пытается говорить языком силы, но избиратель видит не силу, а рост цен, промышленную тревогу, споры в коалиции и отсутствие понятного образа будущего.

Отставка Мерца в ближайшее время маловероятна и не близка. Германия - не парламентская система мгновенных обвалов, там даже очень слабый канцлер может держаться достаточно долго, если за ним остается коалиционная конструкция. Но его уязвимость действительно очень высокая. Проблема Мерца не только в рейтингах. Хотя они крайне плохие: по данным Forsa, лишь 13% респондентов были удовлетворены его работой, а 85% - недовольны. К концу первого года Мерц стал одним из самых непопулярных лидеров ФРГ, а коалиция CDU/CSU и SPD держится на очень узком большинстве и внутренних конфликтах.

Но еще важнее другое. Мерц пока не смог стать канцлером-собирателем. Он выглядит не как человек, который стабилизировал Германию после эпохи Шольца, а как политик, который сам стал частью нестабильности. Его называют слабым не потому, что он мягкий, а потому что он не производит ощущения управляемости.