Телеграм канал «The Гращенков»

Я родился при Андропове. Мама говорит, что запомнила его год тем, что при нем улицы стали немного украшать, особенно на праздники, елочки-гирлянды. Чекистам тоже не чужд был уют, а стране очень хотелось хотя бы незначительных перемен. За месяц до моего дня рождения в 1990 году, я как раз в этом году пошел в школу, Горбачев стал президентом СССР. Мне очень понравилось слово и когда меня спрашивали, кем я хочу быть, когда вырасту, я говорил – президентом. Но папа сказал, что для этого нужно смотреть каждый вечер программу «Время» и я смотрел, месяца два – точно. Но в итоге я как-то стал политологом.
 
Мне 43 и каждый год – это такая жемчужина в ожерелье, который помнишь, любишь, дорожишь. Если бы можно было, как в «Вине из одуванчиков», достать бутылку каждого такого года, разлить по бокалам. Можно это сделать мысленно, но, и это важно, не стоит перебарщивать в употреблении прошлого. Жизнь – это всегда путь в сторону страшного и неизведанного, а потому, оглядываться назад надо с осторожностью. Да, в прошлом году я писал, что 42 – это время, когда узнаешь главную загадку жизни. Спойлер – узнал, но пока еще не до конца понял.

Какой будет Россия после 2030 года? Об образе будущего с Дмитрием Орловым в передаче «Мозговой штурм».

Сегодня все спорят о текущем дне - о кризисах, запретах, выборах, конфликтах, санкциях, элитах. Но самый важный вопрос всегда чуть глубже: а ради какого будущего все это вообще происходит? Россия сегодня живет в состоянии исторической развилки, где старые модели уже не работают как прежде, а новые еще не обрели ясных очертаний. Именно поэтому разговор об образе будущего - это не отвлеченная философия, а главный политический разговор времени.

В электоральной теме, которая долгое время оставалась территорией «готовых оценок» со стороны ограниченного круга международных структур, появляется новый акцент — работа с самим экспертным сообществом как источником этих оценок.

Конференция в Москве с участием более 150 специалистов из 60 стран — это не просто профильное мероприятие. По сути, это сигнал о том, что Россотрудничество начинает системно заходить в среду, где формируются критерии и интерпретации электоральных процессов. Организатором мероприятия является Центр международного взаимодействия и сотрудничества.

Причём речь идёт не о классической «витринной дипломатии», а о попытке собрать и структурировать международное экспертное поле. География участников — все макрорегионы мира — указывает на то, что ставка делается на широкую сеть, прежде всего за пределами западного контура.

Запуск инициативы по созданию независимой международной ассоциации наблюдения за выборами — логичное продолжение этой линии. Фактически речь идёт о формировании альтернативной инфраструктуры оценки выборов — не через государственные механизмы, а через объединение практиков, которые уже работают в наблюдательных миссиях.

Ключевой момент — смещение фокуса. Если раньше международное наблюдение часто воспринималось как инструмент внешнего давления, то здесь заявляется другая логика: оценка легитимности через призму национального суверенитета, правовых традиций и внутренних процедур.

Именно поэтому в повестке — не только технологии наблюдения, но и более чувствительные темы: стандарты, границы универсальности, проблема внешнего вмешательства. То есть обсуждается не столько «как наблюдать», сколько «кто имеет право интерпретировать».

В этой конструкции роль Россотрудничества выглядит показательно. Агентство, которое долгое время ассоциировалось преимущественно с культурно-гуманитарной повесткой, делает шаг в сторону более сложной работы — с экспертными сетями, нормами и подходами.

По сути, это попытка встроиться в производство смыслов, а не только в их трансляцию.

Насколько устойчивой окажется такая модель — вопрос открытый. Но сам тренд очевиден: борьба за интерпретацию выборов постепенно выходит за рамки политических заявлений и переходит на уровень экспертных институтов. И в этой логике работа с сообществом становится не вспомогательным, а ключевым элементом.

Об образе будущего у нас перестали говорить. Почему? Кто-то боится даже думать об этом. Для кого-то будущее – это назад в прошлое. Но тем не менее, рано или поздно оно настанет. Мало того, готовится к будущему надо всегда заранее. Иначе есть риск проспать настоящее.

Об образе будущего России после 2030 традиционно поговорили с Дмитрием Орловым в передаче «Мозговой штурм».

Ставка на Оливеров Твистов? История о том, что школьников уже можно привлекать к общественно полезному труду без согласия родителей, сама по себе могла бы выглядеть как частная законодательная деталь. Речь, как пояснял депутат Колунов, идет об уборке классов, посадке деревьев и помощи в библиотеке, если это предусмотрено образовательной программой. Но в нынешнем политическом и социальном контексте это выглядит как еще один элемент складывающейся модели, в которой государство постепенно приучает общество к мысли, что труд - не право и не способ самореализации, а прежде всего обязанность, которую можно расширять, перераспределять и навязывать сверху.

Если смотреть шире, вырисовывается довольно цельная картина. Мы видим, как политика трудовых резервов детей и матерей связываются несколько шагов в одну цепочку: в их числе: продление работы детских садов до 20:00, чтобы матери могли дольше оставаться на работе, расширение перечня вредных и опасных производств, где разрешен женский труд, подготовка к смягчению ограничений на трудоустройство подростков на таких производствах. Тут и призыв Дерипаски работать по 12-часов и без выходных - выглядит логичным продолжением. Такой переход к более жесткой мобилизационной модели труда вполне укладывается в ситуацию кадрового голода и экономической стагнации.

Именно поэтому тема детского труда сегодня не сводится к школьной уборке. Когда власть сначала говорит о воспитании трудом, потом расширяет возможности использования женского труда на тяжелых участках, затем подводит к легализации подростковой занятости на вредных производствах, можно говорит о новом трудовым развороте.

По сути, государство начинает отвечать на дефицит рабочих рук не ростом производительности и не роботами и модернизацией, а простым вовлечением в труд тех групп, которых раньше старались беречь. Интересно, что подход к трудовому вовлечению происходит через инструменты заботы, воспитания, помощи экономике и возвращение к полезным практикам и традициям.

Обычно, сильное государство повышает эффективность труда, а не увеличивает его продолжительность. Нужно инвестировать в человека, а не превращать его в расходники. Особенно это касается детей, которых, судя по демографии, у нас и так катастрофически не хватает. И памятуя рассады Чехова, не хотелось бы, что бы от разговоров о важном до Ваньки Жукова - дистанция оказалась короче, чем кажется.

Праймериз Единой России подаются как образец открытой внутрипартийной конкуренции. И все действительно выглядит солидно: более 2,1 тыс. участников, почти 40% беспартийных, 17% участников СВО, каждый пятый моложе 35 лет. Но если смотреть не на презентацию, а на политическую механику, становится понятно, что речь скорее идет о заранее организованной селекции кадров.

Еще в 2021 году было видно, что праймериз ЕР почти не влияют на рейтинг партии и не создают ощущения реальной интриги. Многие участники тогда воспринимали их как затратную и во многом предрешенную процедуру, где итог определяется не столько голосованием, сколько тем, как потом будет собран финальный список. С тех пор форма стала аккуратнее, но содержание изменилось не радикально. В 2026 году Единая Россия даже отдельно подчеркивает рост прозрачности и вводит более жесткие рамки для выдвижения, например запрет одновременно идти и по списку, и по округу. Но сама необходимость таких мер как раз показывает, что праймериз давно стали не площадкой свободной конкуренции, а технологией управляемого отбора, где нужно заранее развести группы интересов и минимизировать внутренние конфликты.

В 2023 году было видно, что непредсказуемыми праймериз бывают только там, где внутренняя политика не монополизирована одной влиятельной группой. То есть интрига появляется не потому, что партия открыла дорогу снизу вверх, а потому, что элиты на местах не смогли до конца договориться между собой. Там, где договорились, праймериз превращаются в красивый обряд утверждения уже принятого решения. Нынешняя кампания это только подтверждает. На праймериз идут мэры, действующие депутаты, управленцы, люди с ресурсом и понятной функцией. Это не стихийный запрос на обновление, а вполне рациональная расстановка фигур. Когда на округ выводят мэра или заметного муниципального руководителя, это значит, что партии нужен не просто кандидат, а тяжеловес, которого можно быстро встроить в кампанию и упаковать в образ хозяйственника.

Поэтому не стоит переоценивать разговоры о внутрипартийной демократии. Праймериз ЕР - это, скорее, форма легитимации уже существующего кадрового отбора. Они позволяют заранее начать кампанию, проверить управляемость территорий, показать лояльность актива, протестировать узнаваемость кандидатов и одновременно создать картину обновления. Для власти это полезный инструмент. Но путать его с реальной политической конкуренцией все же не стоит. Главный парадокс в том, что чем дольше существует эта процедура, тем яснее ее настоящий смысл. Борьба идет не столько за голоса, сколько за право быть включенным в систему распределения ролей. И в этом смысле праймериз Единой России - это не выбор будущих победителей, а публичная часть куда более закрытого процесса, где заранее определяется, кому позволено считаться перспективным.

Внутри европейской бюрократии эта коалиция блокировала часть антироссийских решений и вообще часто работала в интересах России. Сейчас этот «союз двух плохишей» распадается, хотя, возможно, он может быть восстановлен в ближайшее время в рамках какой-то другой коалиции. Например, в Польше или Чехии. Но вряд ли. Потому что даже при условии того, что национальные правительства Чехии и Польши будут как-либо сотрудничать с Россией, их политическая система все-таки достаточно слабо настроена, чтобы компенсировать те решения, которые с легкостью помогала принимать Венгрия, блокируя какие-то пакеты санкций в отношении России и так далее. Поэтому на европейском направлении это достаточно серьезный удар и, скорее всего, компенсировать его нам не удастся, что будет означать ухудшение отношений с Евросоюзом. Ну и все, что связано с этим треком, включая украинские переговоры.

Более того, сама логика европейской политики сегодня такова, что пространство для «особых позиций» сохраняется. Просто они будут выражаться иначе – не через персоналистскую фигуру Орбана, а через более сложные коалиционные форматы.
В итоге мы видим не столько конец эпохи, сколько начало нового цикла. Венгрия становится полигоном для ответа на главный вопрос современной политики: может ли оппозиция, пришедшая на волне протеста, превратиться в устойчивую систему управления. И если ответ окажется отрицательным, то возвращение «орбановского типа политики» – в той или иной форме – будет лишь вопросом времени.