Телеграм канал «The Гращенков»

Куда уходят протестные голоса: к Новым Людям, в «политическое болото» или куда-то еще? Важную тему поднял коллега Калачев. Он считает, что рост НЛ нельзя объяснять простой формулой «они забирают голоса у Единой России», так как это слишком примитивное представление о политическом рынке. У партий есть не только рейтинги, но и разные электоральные бассейны: ядро, периферия, избиратели второго выбора, ситуативный протест и те, кто обычно вообще не приходит на выборы.

Калачев абсолютно прав. Если смотреть на данные ВЦИОМ, ФОМ, Russian Field и иноагента Левада, то по ним НЛ не конкурируют с ЕР, а работают с другим типом избирателя: более мобильным, городским, молодым, менее встроенным в административную и бюджетную систему, чаще ориентированным не на идею «державности любой ценой», а на качество жизни, развитие, свободу от лишних запретов и возможность нормально работать.

Поствыборная социология хорошо это показывала. Уже через несколько месяцев после выборов 2021 года электоральный рейтинг НЛ был почти вдвое выше их результата на голосовании: около 10% против 5%. Но ключевой прирост шел не за счет массового оттока от ЕР, почти 4% в этом рейтинге давали те, кто на выборах вообще не голосовал. Еще примерно 2,5% - собственные избиратели партии. Это важная пропорция.

Да, часть периферии ЕР теоретически может смотреть в сторону НЛ. Но допустить голосование и реально сменить политическую идентичность - разные вещи. НЛ меньше про порядок и вертикаль, больше про обновление, предпринимательство, цифровую нормальность и качество повседневной жизни. Главный мотив поддержки НЛ тоже не сводится к протесту. В поствыборных замерах главным фактором привлекательности партии была именно новизна: новые лица, новая партия, ощущение обновления. Дальше шли программа, перемены, молодость, конкретные представители. То есть это скорее позитивный запрос на обновление.

Именно поэтому «Новые люди» опасны для старой модели системной оппозиции. Раньше значительная часть недовольного, но не радикального избирателя просто не имела удобного варианта. В 2021 году КПРФ во многом стала контейнером протестного голосования: за нее голосовали не только убежденные левые, но и те, кто хотел проголосовать «не за власть». Для части городского и либерального избирателя КПРФ была не идеологическим выбором, а технической кнопкой несогласия.

Сейчас эта конструкция начинает меняться. Если у избирателя появляется возможность выразить недовольство не через советскую символику и не через архаичную риторику, а через партию обновления, нормальности и будущего, то часть такого протеста естественно перетекает к «Новым людям». Поэтому, говорят, Зюганов и жалуется на партию.

Отдельно стоит смотреть на ЛДПР. Если избиратель ЕР разочаровывается в партии власти, он не обязательно идет к НЛ. Часто для него более естественный адрес - ЛДПР: более жесткая, эмоциональная, но системная партия «озлобленных патриотов». Это не запрос на модернизацию, а запрос на сильный голос, резкость, порядок и простые ответы. Поэтому ЛДПР может быть конкурентом ЕР за часть полулоялистского недовольства, а НЛ - конкурентом КПРФ за часть протестного и модернизационного избирателя.

Все это говорит о серьезной перестройке оппозиционного поля. НЛ приводят часть неголосующих, собирают запрос на обновление и вытаскивают из старых партий ту часть электората, которая голосовала за них не из-за идеологии, а из-за отсутствия лучшего варианта. Для кампании-2026 это принципиально. Борьба идет не просто за проценты, а за статус главной альтернативы. И здесь «Новые люди» претендуют не на ядро партии власти, а на тех, кто хочет перемен без радикализма, развития без идеологической войны и нормальной жизни без постоянного расширения запретов.

КПРФ, судя по последним сигналам, пытается перезапустить себя как «главную оппозицию» перед выборами-2026. Но делает это довольно показательно - через усиление риторики и попытку перехватить повестку, а не через реальное обновление.

Партия все чаще говорит жестче, поднимает темы «свободного интернета», давления на актив и несправедливости политической конкуренции. Это не случайно. Кампания начинает смещаться в сторону эмоций и конфликтности, где КПРФ традиционно чувствует себя комфортно.

При этом важно понимать: это не столько рост ресурса, сколько попытка компенсировать его ограниченность. КПРФ сегодня находится в довольно сложной позиции. С одной стороны, у нее есть стабильный электорат и узнаваемость. С другой - нет убедительного образа будущего, который мог бы расширить базу.
Поэтому ставка делается на проверенную стратегию - быть «самыми громкими» в системе. Не новыми, не альтернативными, а максимально конфликтными внутри допустимого поля.

Проблема в том, что эта стратегия имеет потолок. Она позволяет удерживать и частично мобилизовать ядро, но плохо работает на расширение. Особенно в условиях, когда протестная энергия уходит не только в классическую оппозицию, но и в новые форматы - от аполитичного индивидуализма до «цифрового недовольства».
Фактически мы видим не столько усиление КПРФ, сколько обострение конкуренции за второе место. И в этой борьбе выигрывает не тот, кто громче критикует, а тот, кто предлагает более понятную и привлекательную модель будущего.

КПРФ пока остается партией реакции - на события, на решения, на ограничения. Но кампания-2026, судя по всему, будет выиграна не реакцией, а предложением. И в этом смысле главный вопрос для партии даже не в рейтингах, а в том, сможет ли она выйти из привычной роли «главного критика» и стать субъектом будущего, а не прошлого.

Насколько серьезной потерей для Башкортостана является смерть Толкачева и удастся ли найти ему достойную замену.

— За столько лет Толкачев фактически стал символом башкирской политики, но в этом смысле он был не столько публичным политиком, сколько человеком института, который продемонстрировал аппаратную устойчивость. Можно по-разному оценивать такую модель парламентаризма. С одной стороны, она, конечно, не давала образа бурной политической дискуссии, с другой — именно такие фигуры обеспечивали преемственность власти в сложных национальных республиках.
Толкачев застал и позднего Муртазу Рахимова (президент Башкортостана с 1993 по 2010 год — прим. ред.), где еще сохранялась автономная региональная политическая традиция, и Рустэма Хамитова (глава республики с 2010 по 2014 год — прим. ред.), где еще только шла настройка отношений с федеральным центром, и Радия Хабирова, где регион полностью встроен в новую вертикаль и логику управления мобилизационной политики. Толкачев во всех этих эпохах оставался символом не перемен, а устойчивости аппарата, который он же создал.
Если вспоминать его не только как архитектора парламентской системы, но и как самого участника, при нем Башкортостан действительно выстроил самую большую правовую базу. Толкачев сам обозначал цифры: около 250 базовых законов и 3,5 тысячи законодательных актов за почти 30 лет работы. Потом при нем Курултай был одним из самых активных региональных парламентов. Только в 2025 году Башкортостан внес 38 проектов местных законов, которые ушли в Москву. Здесь же вспомним «шумный» закон о комендантском часе для детей, который был внесен республикой.
Ну и от себя не могу не добавить историю из 1999 года, когда в РБ запретили трансляцию программ журналиста Сергея Доренко — Толкачев выступал против его киллерской подачи информации. Это был первый случай демонстрации, когда федерального журналиста, тогда почти всемогущего, на уровне региона осадили. Башкортостан тогда действовал как самостоятельный политический субъект.
В 2012-м Толкачев возглавил комиссию совета законодателей при Госдуме при Федеральном Собрании по законодательному обеспечению национальной безопасности — момент федеральной законотворческой деятельности. Как раз в то время борьба с коррупцией была одним из главных приоритетов государственных дел.
Как и с любым трансфером власти, после его ухода вскрывается, что часть полномочий и договоренностей были очень личными и непередаваемыми, что неминуемо приведет к конфликтам, выстраиванию новых границ и поиску новых людей. Какую-то турбулентность сейчас уход Константина Борисовича вызовет — не только из-за его возраста, но и из-за влияния, которое складывалось годами. Заместителя ему найдут. Вопрос в конкуренции, поскольку четкого преемника никогда нет, а уж тем более в законодательной власти. Борьба в ближайшее время возможна, кто в ней победит — вопрос времени.
Поскольку РБ — одна из ключевых национальных республик на уровне всей России (государство в государстве, как мы обычно говорим), ее законодательная власть довольно влиятельна: это не только штамповка федеральных законов, которые должны быть переведены на региональный уровень, но и самостоятельная политика с инициативами на федеральном уровне. Понятно, что, конечно, у нас в системе вертикали власти более влиятельные губернаторы, но заксобрания всегда были задуманы как некая уравновешивающая система сдержек и противовесов. Башкирское Заксобрание возглавлял человек с почти 30-летним опытом, что придавало субъектности. И орган, и персоналия высоко значимы в системе власти Башкортостана.

Президент Путин назначил врио главы Дагестана, им стал бывший судья Федор Щукин. Занимавший пост главы республики Сергей Меликов ушел в отставку по собственному желанию. Ранее Высшая квалификационная коллегия судей РФ прекратила полномочия Щукина, как председателя Верховного суда Дагестана.

Интересно, что Щукин не дагестанец, т.е. как до него Владимир Васильев, который руководил республикой в 2017-2020 гг. Щукин родился в 1976 году в Нижегородской области, карьеру с 2004 года строил в судебной системе от мирового судьи до заместителя председателя областного суда. В феврале 2024 года был назначен председателем ВС Дагестана.

Логика назначения в целом понятна. Дагестан - один из самых сложных регионов России. Это многонациональная республика, где власть всегда вынуждена балансировать между территориями, кланами, этническими группами, силовыми и хозяйственными элитами. Поэтому глава Дагестана здесь не просто администратор, а арбитр. В этом смысле судейский опыт Щукина выглядит не случайностью, а политическим сигналом: нужен человек, который умеет работать с конфликтами, процедурами и балансом интересов.

Важно и то, что это не одиночная замена, а новая управленческая связка. На пост председателя правительства Дагестана предложен Магомед Рамазанов, работавший в системе полпредств. Путин его кандидатуру поддержал. То есть Щукин может выполнять роль политического арбитра и гаранта баланса, а Рамазанов - отвечать за исполнительную, хозяйственную и кризисную повестку.

Законодательную власть в республике сохраняет Заур Аскендеров - председатель Народного собрания Дагестана с 2021 года. Именно он публично предложил кандидатуру Щукина, подчеркнув, что тот не родом из Дагестана, но уже «вписался» в республику и нацелен на долгосрочную работу. Поэтому назначение Щукина - это попытка поставить во главе Дагестана не представителя одной из внутренних групп, а внешнего арбитра. Для такой республики это может быть даже преимуществом, ведь чем меньше глава встроен в местные расклады, тем больше у него шансов удерживать баланс между ними.

КИФ-2026 показал – форум окончательно вырос из региональной витрины в ключевую площадку диалога государства и бизнеса на Северном Кавказе. Сам факт участия премьер-министра Михаила Мишустина, вице-премьера Александра Новака, министра экономического развития Максима Решетникова говорит о многом. Например, что федеральный центр рассматривает СКФО не как периферию, которую нужно дотировать, а как макрорегион развития, где можно запускать инвестиции, инфраструктуру, промышленность, туризм, АПК и новые рабочие места.

Ставропольский край тому подтверждение. Получая системную федеральную поддержку, губернатор края Владимир Владимиров сегодня формирует экономическую политику не только своего региона, но и всего СКФО.

В условиях санкционного давления, импортозамещения и задачи технологического суверенитета государству нужны не просто администраторы трансфертов, а региональные лидеры-интеграторы. Те, кто способен превратить федеральную поддержку в конкретные проекты, инвестиции, рабочие места и инфраструктуру.

Ставрополье на КИФ подписало соглашения на 126 млрд рублей. Это более 4,2 тыс. новых рабочих мест. Важнейший проект по Малкинскому месторождению подземных вод и строительству нового водовода должен улучшить водоснабжение почти 1 млн жителей. Это уже не абстрактные «инвестиции», а качество жизни, ЖКХ, вода, занятость, развитие территорий и турсферы.

Показательно и то, что проекты края встроены сразу в несколько федеральных приоритетов. Строительство завода сеток для защиты растений - это импортозамещение и продовольственная безопасность. Проект по производству баранины - развитие АПК и восточных округов. «Время СВОих героев» - поддержка участников СВО и их включение в управленческую повестку. Ставрополье предлагает целостную модель: инфраструктура плюс промышленность, АПК плюс МСП, социальная устойчивость плюс новые рынки.

Для Северного Кавказа в целом КИФ тоже стал важным политическим маркером. Более 60 соглашений почти на 400 млрд рублей, участники из десятков стран, международные договоренности, рост инвестиций в основной капитал СКФО на фоне куда более скромной общероссийской динамики - всё это показывает, что регион меняет позицию в федеральной системе координат.

Раньше Северный Кавказ часто описывали через риски. Сейчас его всё чаще – через потенциал: туризм, логистика, аграрная переработка, энергетика, малый бизнес, человеческий капитал.
Но потенциал сам по себе не работает. Его нужно собирать в проекты, сопровождать политически, защищать административно и доводить до результата. Именно поэтому федеральный центр делает ставку на глав, которые способны брать личный контроль за сложными темами - от инвестклимата до ЖКХ.

Итог КИФ-2026 в том, что Ставрополье становится одной из опорных площадок новой экономической политики на Северном Кавказе. А Владимиров закрепляет за собой роль губернатора, который собирает вокруг него макрорегиональную повестку развития. Один из немногих, кстати.

📊Рейтинг федеральных и региональных каналов, оказавших наибольшее влияние на региональную политику за 27 апреля - 3 мая 2026 года

🔺Федеральные каналы

1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. ⁠Землянка
6. ⁠Телеграбля
7. Политика Онлайн
8. ⁠⁠ЭИСИ-регионы
9. Депутатские будни
10. Клуб регионов

🔺Региональные каналы

1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Та самая тюменская матрешка
6. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9.E-область
10. ЛенTVZ4
11. То самое северное измерение
12. ⁠Блэтгород
13. ⁠Архангельский кот
14. Вечерний Хабаровск
15. Шорохи Кумыски
16. Башня
17. Спросите у Расула
18. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
19. Кировчано
20. Злой самаритянин

#Рейтинг

Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

Иран направил Трампу предложения из 14 пунктов, где указал «красные линии» и раскрыл «дорожную карту» по прекращению войны в течение 30 дней. Но это отнюдь не поражение США и Израиля, как того хотелось бы антиимпериалистам, а переход от военной фазы к фазе управляемого внутреннего распада Ирана.

Иранская «дорожная карта» выглядит как предложение о мире, но на самом деле это документ о новом балансе сил после военного поражения. Тегеран требует гарантий ненападения, снятия блокады, вывода американских сил из окружения Ирана, разблокировки активов, компенсаций, снятия санкций и нового режима для Ормузского пролива. То есть формально Иран предлагает не капитуляцию, а восстановление субъектности. Но сам факт, что эти условия передаются через Пакистан как посредника и обсуждаются на фоне американского скепсиса, уже показывает: прежней позиции силы у Тегерана больше нет.

Вопрос не в том, почему США и Израиль «отступают», если они нанесли Ирану такие тяжелые удары, убив почти все старое политическое руководство, кроме президента. Вопрос в том, не добились ли они уже главного. Если верховная власть больше не выглядит единой, если между КСИР, президентом и гражданской администрацией начинается борьба за право говорить от имени государства, то продолжение войны может быть уже менее выгодным, чем пауза.

Военная логика требует добивать противника. Политическая логика иногда требует оставить его в полуразрушенном состоянии. Потому что прямое внешнее свержение власти почти всегда собирает общество вокруг флага. А вот незавершенная война, потеря лидера, спор элит и экономическое давление запускают внутренний конфликт: кто виноват, кто имеет право вести переговоры, кто контролирует силовой аппарат, кто отвечает за санкции, за Ормуз, за безопасность, за будущее страны.

Поэтому возможная пауза - это не обязательно поражение Вашингтона и Тель-Авива. Это может быть более тонкая стратегия: не ставить условного Пахлеви на бронетранспортере, а создать ситуацию, в которой сама иранская система перестает быть монолитной. Не менять режим снаружи, а добиться того, чтобы внутри режима возникло несколько центров власти.

Если это так, то главный итог войны уже состоялся: в Иране больше нет прежней единой вертикали аятолл. Есть силовики, есть гражданская администрация, есть фигуры наследования, есть общество, уставшее от войны и санкций, и есть внешние игроки, которые теперь будут работать с этими трещинами. Трамп может публично говорить, что Иран «еще не заплатил достаточно высокую цену», но сама цена уже может измеряться не только уничтоженными объектами, а разрушением прежней модели власти.

Именно поэтому прекращение огня на данном этапе может быть не концом конфликта, а его переходом в более опасную стадию: из войны армий - в войну за наследство, легитимность и право определять, каким будет Иран после аятолл.