Телеграм канал «The Гращенков»

Лучше быть сытым, чем голодным и лучше противоречивая Конституция, чем ее отсутствие. Основной закон прежде всего является механизмом баланса, поэтому его нельзя переписывать под текущие политические вкусы. Сегодня она должна нравиться демократам, завтра консерваторам, а послезавтра религиозным группам. Такая логика превращает закон в манифест, тогда как он – архитектура государства. Конституция 1993 года, при всех ее внутренних противоречиях, довольно четко описывает базовое устройство государства: федерализм, разделение властей, приоритет прав и свобод. Именно это и есть её главная ценность.

Конституционализм вообще чрезвычайно сложное юридическое явление. В этом смысле он очень напоминает религию. Священное писание существует одно, но его читают разные люди на разных уровнях. Для кого-то это набор базовых моральных правил, для кого-то – сложная система богословских интерпретаций. С Конституцией происходит ровно то же самое. Она должна быть понятна простому человеку на уровне базовых принципов, как в США, где даже люди, далекие от юриспруденции, легко апеллируют к Первой поправке. Но одновременно конституция должна оставаться сложным инструментом для профессионального использования: для политиков, судей, юристов, институциональных игроков. Там возникают тонкие трактовки, прецеденты, юридические конструкции.

Поэтому сама по себе противоречивость текста – не трагедия. Это во многом неизбежное следствие того, что документ должен работать на разных уровнях. Другая проблема заключается в том, что сегодня мы находимся в парадоксальной ситуации. Конституция формально существует, но фактически стала одним из самых необязательных документов в политической системе. Она присутствует как символ, как декларация, как источник легитимации, но далеко не всегда как реально действующий механизм.

В такой ситуации говорить о «тотальной замене» конституции выглядит несколько странно. Если основной закон и так не используется в полной мере, то замена текста сама по себе ничего не изменит. Новая Конституция может оказаться в том же положении, красивым документом, который лежит на полке. Поэтому вопрос не столько в написании новой Конституции 2.0, сколько в возвращении к практике конституционализма как такового. Это же не набор разрозненных норм. Она должна быть устроена как система, где один уровень вытекает из другого. В этом смысле ее можно сравнить с пирамидой Маслоу. В основании лежат базовые фундаментальные принципы – устройство государства, права человека, суверенитет, источники власти. Над ними выстраиваются более конкретные этажи – вопросы собственности, экономического устройства, полномочий армии, механизмов управления.

Когда эти уровни логически связаны, система становится устойчивой. Когда же нормы существуют параллельно и не вытекают друг из друга, возникает хаос интерпретаций. Поэтому дискуссия о конституционализме сегодня важна не потому, что стране срочно нужна «новая версия» основного закона. Она важна потому, что сама политическая система рано или поздно упирается в необходимость возвращения к фундаментальным правилам. И здесь главный вопрос не в том, какой текст написать, а в том, готовы ли политические акторы снова воспринимать Конституцию как инструмент баланса интересов, а не как что-то вражеское из Ельцин-центра.

Иранский режим сохраняет контроль, даже с раненным новым раненым рахбаром Хаменеи-младшим, что не является сенсацией. Очевидно, что пятидесятилетние системы не разрушаются за три дня. Они рушатся не в тот момент, когда теряют формальный контроль над обществом, а задолго до этого, когда внутренние механизмы воспроизводства власти начинают работать по инерции.

Контроль – это совсем не равновесие. Система может сохранять способность подавлять протесты, удерживать элиты и демонстрировать сплоченность, но при этом быть стратегически исчерпанной. В этом смысле важно различать устойчивость и жизнеспособность. Первое – это способность переживать кризисы, а второе – это энергия будущего. Иранский режим утратил свою революционную энергию и как проект исламской справедливости, закончился.

Любые революции, включая Советскую, обладают собственным историческим ресурсом – поколением победителей, поколением управленцев и поколением наследников. Когда революционная энергия иссякает, власть начинает воспроизводиться уже не через идею, а через механизмы поддержки. Самые простые драйверы: страх, привычка и аппарат контроля. В такой фазе элиты начинают действовать не стратегически, а инерционно, защищая сложившиеся позиции и откладывая неизбежные решения. Что в свое время продемонстрировал развал СССР с его геронтократией и слабостью политбюро.

Что же касается Ирана, то за десятилетия существования исламской республики попытки реформ изнутри почти всегда заканчивались усилением КСИР. Вообще, наличие «корпуса стражей», уже говорит о том, что революция нуждается в постоянной защите от контры. Политическая система аятолл все больше опиралась на структуры безопасности, а не на общественный консенсус. В подобных режимах контроль над обществом часто сохраняется вплоть до самого конца. То, что система утратила способность к самообновлению, означает лишь ее персональный финал. Исламская революция перестала быть историческим проектом и превратилась в механизм самосохранения правящего слоя.

Стоит помнить, что в политике финал систем редко выглядит как громкий взрыв. Чаще он похож на сцену из фильма «Аббатство Даунтон», где старая аристократия формально продолжает существовать: дворцы стоят, титулы остаются, балы проходят. Но главные герои понимают, что эпоха уже закончилась, мир изменился, а старая система лишь воспроизводит свои ритуалы, не замечая, что историческая энергия, которая ее держала, иссякла. Или как знаменитая фраза из единственного романа итальянца Томази: «Нужно, чтобы все изменилось, чтобы все осталось по-прежнему». На Титанике тоже до последнего продолжали танцевать и «красить каюты».

При этом важно понимать и другое. США и Израиль – вовсе не гуманистические силы, заинтересованные в демократизации региона. Их стратегическая задача гораздо проще: минимизировать угрозы собственной безопасности. В этой логике им нужен не обязательно демократический Иран – им нужен слабый Иран. Такой же, каким в свое время стала Ливия после падения Каддафи. Будет ли это демократическое государство, авторитарный режим или раздробленная страна, балансирующая между различными центрами силы, для внешних игроков вторично. Главное, чтобы он не мог претендовать на роль регионального центра силы.

Именно поэтому рассчитывать на то, что смена режима будет принесена извне, было бы наивно. Внешнее давление может ускорить кризис, но не способно создать новую политическую систему. Такие трансформации всегда происходят изнутри – через раскол элит, общественный запрос на перемены и поиск новой модели государственности.

Слово в дискуссию о конституционализме

Любопытные эпизоды живого обсуждения привлекают внимание к «Кремлёвскому безбашеннику». Рассуждения Ильи Гращенкова, Георгия Янса, ТГК «Поднять перископ» приглашают не к дуэли, а к участию в поисках выхода.

Трудно спорить с посылом критиков нынешней Конституции. Да, она соткана из противоречий. Но накопившиеся противоречия разрешимы. За счет реанимации самой Конституции. Путем донастройки и использования её дремлющей инструментальности.

Я критиковал президентские варианты проекта Конституции с «нулевых вариантов» весны 1992 и в 1993 г. За опасную неподконтрольность руководящей и направляющей силы [не КПСС –> Президента РФ]. За неудачную ст. 9 о земле и природных ресурсах. [Впрочем она не мешает социальному государству обрести источник средств за счет рациональной социализации недр]. Конституционная комиссия, крупнейшая комиссия Съезда и Верховный Совет буквально вынудили кремлёвское Конституционное совещание летом 1993 г. совместить два официальных проекта Конституции, президентский и парламентский. Увы, перекос в сердцевине в форме правления не исчез. Его усугубили в 2020 г. вставками несметных дополнительных полномочий в гл. 4. Вознесли размах противоречий на космический уровень.

Но в 1994 г. после вступления Конституции в силу на всей территории РФ возник трудный негласный консенсус. Лучше внутренне противоречивая Конституция, нежели её отсутствие. Основа для эволюционного развития конституционного строя имеется. Дальнейшее совершенствование зависит от умения управлять многологом, от прямой и обратной связи, от практики согласования интересов, принятия и реализации адекватных встающим проблемам решений.

Это задача и вопрос политики, но не её сворачивания либо имитации.

После 1993 и 2020 я не раз предлагал общественное обсуждение желательных поправок и законодательных предположений. В дополнение и развитие Конституции. Для реализации её правовой идеологии и принципов. Но не отмены или их обесценения.

А вот «Ярославский пехотинец» показательно настаивает: нужна целиком новая и нормальная Конституция, новое Конституционное собрание, новый общественный договор, которым и должна стать Новая Конституция 2.0.

Предвижу, что порождённый в условиях особого режима управления Документ 2.0 войдет в разрез с выстраданными всем отечественным опытом идеями и целями конституционного строя. С декларированными, но пока недостижимыми народовластием и парламентаризмом, общественным участием и контролем, социальной солидарностью и социальным партнёрством, политическим многообразием и добросовестной конкуренцией, разделением властей и федерализмом, независимостью судебной власти и всей правоохраны от административного диктата, иного произвола.

Документ 2.0 может стать навечно железобетонным гарантом перекосов и злоупотреблений властью, неподконтрольности и неподотчётности, игнорирования общественных интересов. Произвольных ограничений прав личности, общества и целых государственных институтов. Тех явлений, о которых единомышленники Пехотинца – военные блогеры и представители профессиональных сообществ многажды нелицеприятно высказывались в последние годы.

Намедни я счел многообещающим маневр партии «Новые люди» и её кураторов. Не от избытка чувств-с или пожелания допнагрузок. Здесь иное.

Если наносящая обществу чувствительные удары Административная Система воздерживается от очередного удара по нам или промахивается – это почти кайф. Когда же Система или одна её башня разворачивается в сторону управляемого конституционализма оно стОит поддержки.

Соучастие общества в переходный период усилит шанс на конституционную нормальность. А погружающимся в застой институтам государства укажет путь на иные горизонты планирования.

📌 Пора делать правильные выводы. В противном случае при безучастности манёвр рискует остаться всего лишь отмашкой на расширенные параметры предвыборного славословия. А такого стране не пожелаешь.

Подписаться

#Конституционализм
#Новая_Конституция
#Конституционная_комиссия
#Поправка_2020
#Основы_конституционного_строя
#Партия_Новые_люди

Почему в России повсеместно ограничивают мобильный интернет и сотовую связь

чего на самом деле опасаются власти, могут ли они в дальнейшем отключить домашний интернет и запретить VPN, что может привести к необратимому технологическому отставанию России, RTVI рассказывает политолог, автор телеграм-канала «The Гращенков» Илья Гращенков.

🔹 Политологи сейчас фиксируют в обществе нарастающую тревогу из-за отключения привычных способов связи, которая понятным образом трансформируется в подозрительность.

🔹 На данный момент у власти сложилось впечатление, что практически все ее решения проходят достаточно безболезненно. По какой причине это происходит, она не понимает — или общество действительно сплотилось вокруг флага, или оно сейчас индифферентно к любым проблемам, потому что занято в основном выживанием.

🔹 Рано или поздно может случиться запрет на использование VPN-сервисов и других способов обхода блокировок, если власть поймет, что все ее прежние запреты не достигают нужного результата.

🔹 В России теперь стоит опасаться всего, в том числе и отключения домашнего интернета. Это может произойти, если власть выберет северокорейский вариант суверенного интернета, предусматривающий полное отключение любого внешнего и несогласованного контента.

🔹 Россия первой вошла в эпоху удобных цифровых решений, но при этом она избрала путь не цифрового рая, а цифрового лагеря. Есть немалый риск того, что в будущем страна окажется на задворках новой технологической эры и навсегда выпадет из гонки великих держав

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции

#rtvi_колумнисты

⭕️ Подпишись на RTVI в Telegram | MAX

Бизнес потерял 5 ярдов на тестовых отключениях мобильного интернета в Москве, которые продолжаются уже несколько дней. Так что постепенно они начинают обретать не только технологическое, но и вполне политическое измерение. Да, цифра не выглядит катастрофической для мегаполиса с многотриллионной экономикой. Однако проблема здесь не столько в масштабе убытков, сколько в том, кому именно они приходятся.
Больше всего ограничения бьют по той части экономики, которая за последние десять лет и сформировала городской средний класс. Курьеры, водители такси, владельцы небольших магазинов, сервисы доставки, каршеринг, малые предприниматели - вся эта инфраструктура современной городской жизни построена на мобильной связи и постоянном доступе к сети. Для них интернет - не удобство, а производственная среда.

Даже несколько дней таких перебоев означают прямые потери доходов для тысяч людей, которые работают в гибких цифровых сервисах. В отличие от крупных корпораций, у них нет финансовой подушки, позволяющей пережить подобные остановки без последствий. Таким образом, речь идет не просто о временном техническом неудобстве, а о риске системного давления на городской средний класс. Именно он сильнее всего завязан на цифровую инфраструктуру и именно он первым начинает ощущать последствия подобных ограничений.

Политически это важная история по нескольким причинам. Во-первых, средний класс традиционно является наиболее чувствительной к качеству институтов группой. Он меньше зависит от прямых социальных трансфертов государства, но сильнее реагирует на изменения правил игры. Когда инфраструктура, на которой строится его экономическая активность, начинает давать сбои, возникает естественный вопрос о предсказуемости среды. Во-вторых, именно эта группа часто формирует ядро городского электората на выборах в Государственную думу. И если экономические потери будут повторяться, они постепенно могут трансформироваться в политический запрос - прежде всего на защиту нормальной экономической среды и технологической стабильности.

Большая часть политических партий сегодня почти не работает с этой проблемой. Традиционные парламентские силы по-прежнему ориентированы либо на социальную повестку бюджетников и пенсионеров, либо на крупные отраслевые интересы. Цифровая экономика и ее повседневная инфраструктура остаются для них во многом «невидимыми». Между тем именно вокруг таких вопросов может формироваться новая политическая повестка. Показательно, что единственным заметным экспериментом в этой сфере стала инициатива партии «Новые люди», которая в ряде городов запустила проект так называемых Wi-Fi-ангелов - волонтеров с рюкзаками-роутерами, раздающими мобильный интернет в местах с плохой связью. На первый взгляд это символическая акция, но в политическом смысле она демонстрирует важный сдвиг: признание того, что доступ к сети становится такой же базовой городской инфраструктурой, как транспорт или электричество.

В долгосрочной перспективе именно вопрос цифровой инфраструктуры может стать одним из маркеров будущих электоральных кампаний. Потому что современная городская экономика все меньше зависит от заводов и все больше от стабильности сетей, платформ и сервисов. Если перебои с интернетом будут восприниматься как новая норма, то политическая реакция неизбежно появится. И тогда борьба за голоса городского среднего класса будет вестись уже не только вокруг налогов или зарплат, но и вокруг гораздо более простой вещи - права на стабильную цифровую среду, без которой современный город просто перестает работать.

Разговор о конституционализме в русле «возвращения к нормальности» - это неизбежность, но некоторые вопросы к действующей Конституции слишком упрощают реальную природу власти. Надеюсь тут к дискуссии подключится уважаемый Олег Румянцев, как один из отцов нашего Основного закона.

Во-первых, российская система власти далеко не монолитна. Это не единый субъект, который однажды принял решение «игнорировать конституцию» и последовательно его реализует. Внутри любой сложной политической системы всегда существует несколько типов акторов. Есть те, кто заинтересован в максимальном упрощении правил игры, потому что в условиях неопределённости легче конвертировать административный ресурс в политическое преимущество. Есть те, кто, наоборот, заинтересован в чётких и стабильных правилах, поскольку только в такой среде можно строить долгосрочные проекты. И, наконец, есть третья группа - те, кто понимает, что зрелая система не может быть простой.

Сложность институтов - это не дефект, а признак зрелости политической архитектуры. Конституция - не жена царя и не романтический документ про свободы, не абстрактная декларация ценностей. В политической реальности конституции почти всегда являются инструментом элит. Классический пример - Соединённые Штаты. Отцы-основатели создали не идеалистическую, а чрезвычайно прагматичную систему сдержек и противовесов. Она была призвана не столько реализовать «народную волю», сколько предотвратить разрушительные конфликты между различными центрами власти: штатами, федеральным центром, различными группами элиты. Именно поэтому эта конструкция работает более двухсот лет и до сих пор удерживает американскую систему от распада, позволяя ей оставаться глобальным центром силы.

Проблема российской дискуссии о конституции сегодня в том, что значительная часть политической верхушки воспринимает её чрезмерно упрощённо. Если документ кажется сложным, непонятным или неудобным, то он автоматически записывается в разряд второстепенных. Но политические системы не живут в статике. Любая система рано или поздно подходит к точке бифуркации - моменту, когда прежние механизмы управления перестают работать.

В такой точке у системы есть два сценария. Либо она начинает пожирать саму себя через внутренние конфликты элит и разрушение институтов. Либо она находит баланс. И именно в такие моменты конституционные нормы внезапно оказываются крайне востребованными. Если говорить грубо, конституция в этом смысле - это своего рода строительный СНиП для политической системы. Это набор фундаментальных правил, которые регулируют взаимодействие между различными центрами силы: властью, обществом, экономическими группами, регионами, институтами. Эти правила позволяют системе не каждый раз доводить конфликт до точки обвала, а переводить его в управляемую форму.

Поэтому вопрос конституционализма - это не вопрос партийной конкуренции и не вопрос того, «дадут ли кому-то больше или меньше мест в Думе». Это вопрос долгосрочной устойчивости самой системы. Как только в элите появляется запрос на планирование будущего, а такой запрос неизбежно возникает у крупных капиталов, у политических династий, у тех, кто думает не о ближайшем электоральном цикле, а о передаче власти и активов следующим поколениям - потребность в фундаментальных правилах резко возрастает.

Именно поэтому разговор о конституционализме не стоит воспринимать как наивную попытку «вернуть нормальность» через парламентскую арифметику. Гораздо точнее рассматривать его как симптом того, что внутри системы постепенно формируется спрос на более сложную и устойчивую институциональную конструкцию. А это процесс куда более глубокий, чем просто распределение мест между фракциями в ГД. «Новые Люди» просто первыми задают этот тренд, в силу того, что думают не про здесь и сейчас, а про план на хотя бы лет 100 вперед.

Заявление ФАС о возможном запрете рекламы на платформах с ограниченным доступом затрагивает тему трансформации всего российского медиарынка и рекламной экономики. Теперь официально запрещено размещать рекламу на информационных ресурсах организаций, признанных экстремистскими, нежелательными или на площадках, доступ к которым ограничен в соответствии с российским законодательством. В этом контексте ведомство упомянуло целый ряд популярных платформ: от YouTube до Telegram и WhatsApp, а также VPN-сервисы.

Формально речь идет лишь о юридическом уточнении: если доступ к платформе ограничивается, реклама на ней автоматически становится нарушением закона. Однако сама постановка вопроса демонстрирует важный сдвиг в регулировании цифровой среды. Государство начинает рассматривать рекламный рынок как один из ключевых инструментов контроля над интернет-пространством.

В современном медиаландшафте реклама - это не просто коммерческий механизм. Это основа экономики большинства платформ, блогеров и медиа. Фактически именно рекламные бюджеты поддерживают существование значительной части информационного поля. Поэтому ограничение рекламной деятельности на той или иной площадке неизбежно ведет к ее постепенной маргинализации: аудитория может оставаться, но экономическая база начинает разрушаться.

Подобная логика уже применялась ранее. После признания компании Meta экстремистской организацией российские рекламодатели оказались фактически вынуждены уйти из Instagram и Facebook. Формально речь шла о правовой норме, но по сути это стало механизмом перераспределения рекламных потоков. Часть бюджета ушла на российские платформы, часть - в серую зону, где реклама размещается через посредников, нативные интеграции или иностранные юридические лица.

Теперь аналогичная логика может распространиться и на другие площадки. В этом смысле особенно показательно появление в списке Telegram. В отличие от заблокированных западных социальных сетей, этот мессенджер стал за последние годы фактически центральной площадкой для политической, медийной и экспертной коммуникации. Именно здесь сосредоточена значительная часть общественно-политической дискуссии, а рекламные интеграции стали одним из ключевых источников дохода для многих каналов и независимых медиа.

Если реклама на таких платформах будет ограничена или поставлена вне закона, медиарынок столкнется с несколькими сценариями. Первый - резкий рост нативной рекламы. Бренды и авторы будут стараться оформлять коммерческие интеграции как личные рекомендации, обзоры или редакционный контент. Второй - дальнейший переток бюджетов на российские платформы вроде VK, Дзен или Rutube. Третий - расширение серого рынка, где реклама будет размещаться без формальной маркировки и через непрозрачные финансовые схемы.

Таким образом, вопрос рекламы оказывается не только экономическим, но и политическим. Контроль над рекламными потоками означает контроль над инфраструктурой публичной коммуникации. Ограничивая возможность монетизации на одних площадках и стимулируя ее на других, государство фактически перенастраивает архитектуру информационного пространства.

При этом подобная политика неизбежно сопровождается побочными эффектами. Чем жестче формальные ограничения, тем больше стимулов у рынка искать обходные механизмы. История последних лет показывает, что аудитория и контент часто оказываются более мобильными, чем регуляторные конструкции. Поэтому регулирование рекламы в интернете становится своеобразной гонкой между государственными правилами и адаптационными возможностями цифровой экономики.

В этом смысле заявление ФАС можно рассматривать как сигнал о следующем этапе этой гонки. Речь идет уже не столько о блокировке конкретных платформ, сколько о постепенной перестройке всей финансовой модели российского интернет-пространства. И именно эта перестройка может оказаться куда более значимым фактором для будущего медиарынка, чем любые формальные ограничения доступа.