Телеграм канал «The Гращенков»

Приемлемо ли штрафовать за критику талибов? Российские власти могут исходить из прагматики. Афганистан существует, «Талибан» контролирует территорию, с ним приходится решать вопросы безопасности, наркотрафика, торговли, миграции, региональной стабильности. В международной политике не всегда выбирают приятных партнеров - часто выбирают тех, кто реально контролирует ситуацию на земле.

Но из этого вовсе не следует, что российские граждане обязаны спокойно и уважительно воспринимать сам образ жизни, который несет талибский режим.
Здесь важно отделять одно от другого. Критика «Талибана» - это не критика афганского народа, не критика мусульман и не разжигание ненависти к какой-либо национальности. Это оценка конкретного политико-религиозного режима, его практик и ценностей.

А с этими практиками у многих россиян неизбежно возникает внутренний конфликт. Отношение к женщинам, ограничения образования для девочек, давление на культуру, закрытость к модернизации, идея тотального контроля над частной жизнью - всё это выглядит не просто чуждым, а прямо противоположным тому, что значительная часть российского общества считает нормой. Международные правозащитные структуры регулярно фиксируют ограничения прав женщин и девочек в Афганистане, включая запреты в сфере образования, труда и публичной жизни.

Россия - большая страна, исторически умеющая работать с разными цивилизациями. Но умение вести диалог с Востоком не означает отказа от собственной культурной оптики. Есть страны и модели, которые нам более понятны - европейские, постсоветские, привычные модерные государства. А есть радикально иные, экзотические для российского обывателя формы общественного устройства. Их можно учитывать дипломатически, но нельзя требовать, чтобы граждане принимали их как норму.

Поэтому история со штрафом опасна не столько размером наказания, сколько политическим сигналом. Получается, что вчера поддержка «Талибана» могла выглядеть как проблема, а сегодня проблема - уже его резкая критика. Для гражданина это выглядит как подмена внутренней логики внешнеполитической конъюнктурой.

Государство вправе строить ситуативные союзы. Но оно не должно переносить эти союзы внутрь общества в виде обязанности симпатизировать новым партнерам. Партнерство власти с тем или иным режимом - это вопрос дипломатии. Право граждан критически относиться к чуждому образу жизни - это вопрос общественной свободы.

И если решения начинают приниматься не из интересов собственных граждан, их чувств, ценностей и представлений о нормальности, а ради аккуратного сопровождения очередного внешнеполитического разворота, то это уже проблема. Потому что государственная прагматика не должна превращаться в цензуру моральной оценки.

Слухи об отставке правительства Мишустина пока стоит воспринимать именно как слухи. Тиражируемая версия с переводом Андрея Белоусова в премьеры выглядит логично с точки зрения мобилизационной экономики, но сама по себе не доказывает близкую отставку Мишустина. Скорее это отражение нервозности элит вокруг состояния экономики, инструмент давления и зондаж ожиданий. Но сам сценарий отставки правительства нельзя считать фантастическим. В российской политической системе кадровое обновление часто используется как способ снять накопленное раздражение и показать обществу, что власть видит проблему и готова что-то менять.

Правительство Мишустина в этом смысле накопило достаточно негатива. Рост цен, высокая стоимость кредитов, усталость бизнеса от постоянного регулирования, раздражение вокруг цифровых ограничений, блокировок, проблем с интернетом и действий Минцифры - всё это постепенно превращается в бытовое недовольство, которое граждане часто адресуют именно кабмину.

Понятно, что правительство в российской системе не является самостоятельным политическим субъектом. Оно исполняет общий курс, заданный политическим руководством. Но массовый избиратель в таких деталях не разбирается. В его восприятии именно правительство отвечает за цены, тарифы, кредиты, связь, ЖКХ, дороги и повседневное качество жизни. Поэтому обновление кабмина может быть использовано как политический сигнал: проблемы признаны, управленческий контур обновляется, появляется шанс на новый этап.

Похожая логика была в январе 2020 года, когда ушло правительство Дмитрия Медведева и появился кабинет Мишустина. Формально это было не прямо перед выборами в Госдуму 2021 года, но уже в начале нового политического цикла. Тогда замена выглядела как технологическое обновление: вместо уставшего и раздражающего общество премьера пришёл образ эффективного администратора, цифровизатора и человека без лишней публичной политики. Сегодня ситуация принципиально другая. Одно дело менять правительство в относительно спокойный период, другое - на переправе. Экономика находится в режиме высокой нагрузки, бюджетные ограничения усиливаются, пространство для простых решений сужается. Поэтому вопрос не только в том, уйдёт ли Мишустин, а в том, какой именно мандат получит возможное новое правительство.

Если это будет просто косметическое обновление, эффект окажется краткосрочным. Поменяются лица, но не изменится логика управления. Более того, новый кабинет может оказаться ещё менее субъектным: осторожнее, зависимее и слабее в публичной политике. С точки зрения профессионального состава вряд ли можно будет сказать, что новый набор вице-премьеров и министров сам по себе станет прорывным. Проблема сегодня не только в качестве министров. Экономическая развилка носит политический характер. Специалисты могут считать, моделировать, предлагать сценарии, но стратегический выбор лежит выше уровня правительства.

Именно поэтому возможная фигура Белоусова обсуждается не случайно. Он воспринимается как человек мобилизационного подхода, способный вписаться в логику экономики длительного противостояния. Но его перевод в премьеры означал бы не просто кадровую перестановку, а гораздо более серьёзный сигнал: государство готово переходить от модели адаптации к модели жёсткой мобилизационной экономики. И здесь развилка предельно ясна. Либо новое правительство получает мандат на новую экономическую систему - условный Госплан, экономику военного заказа, ручное распределение ресурсов и приоритет промышленной мобилизации. Либо оно продолжает делать то же, что и прежнее: тушить пожары, сдерживать цены, закрывать бюджетные дыры, переносить непопулярные решения, отодвигать девальвационные и налоговые риски на потом.

Поэтому возможная отставка правительства - это не ответ, а вопрос. Если она случится, важно будет понять: власть действительно готовит смену экономической модели или просто ищет новый фасад для старой конструкции. В первом случае это будет политический разворот. Во втором - электоральная технология, призванная добавить обществу немного социального оптимизма перед выборами.

Белфастские события могут стать для Британии и Ирландии политическим триггером, после которого миграция окончательно выходит из зоны бюрократической дискуссии и становится главным электоральным конфликтом.

Здесь важно не путать причину и повод. Один криминальный эпизод сам по себе не меняет партийную систему. Но он может резко ускорить процессы, которые уже шли: усталость от миграционного давления, раздражение из-за нагрузки на жилье и социальные службы, недоверие к полиции и властям, ощущение, что государство больше защищает процедуры, чем безопасность граждан.

Именно поэтому прогноз по Британии достаточно очевиден: правые и правопопулистские силы продолжат расти. Прежде всего Reform UK Найджела Фараджа. Для них эта история ложится в уже готовый нарратив - граница не контролируется, миграционная политика провалилась, элиты запрещают говорить о проблеме, а обычные люди платят цену за чужие управленческие ошибки.

При этом рост Reform будет происходить не только за счет радикализации. Значительная часть избирателей не поддерживает погромы и не мыслит себя “крайне правыми”. Но они хотят жесткой реакции государства, депортационных механизмов, понятной ответственности и прекращения политики замалчивания. Если лейбористы и консерваторы будут отвечать только призывами к спокойствию, протестный избиратель уйдет к тем, кто говорит проще и жестче.

Для консерваторов это особенно опасно. Они теряют монополию на правую повестку. Каждый новый миграционный кризис не возвращает им избирателя автоматически, а усиливает вопрос: если вы столько лет были у власти, почему проблема не решена? Поэтому Reform получает шанс стать не просто партией недовольства, а главным выразителем правого запроса.

В Ирландии процесс будет идти мягче и фрагментированнее. Там нет такой мощной партийной машины, как у Reform UK, а политическая система исторически хуже пропускает откровенно радикальные правые проекты. Но запрос есть. Рост Independent Ireland, Aontú и правых независимых кандидатов показывает, что формируется новая ниша - консервативная, антииммиграционная, социально раздраженная, но пока не собранная в единую силу.

Отдельная проблема - Sinn Féin. Это не правая партия, а левонационалистическая сила, которая долго была главным каналом протестного голосования: против старых элит, дорогого жилья, проблем здравоохранения и социального неравенства. Но миграционный кризис опасен для нее именно потому, что часть протеста может уйти вправо. Избирателю предлагают другой ответ: проблема не только в старых партиях, но и в потере контроля над миграцией, жильем и социальными ресурсами.

В Республике Ирландия Sinn Féin придется балансировать: не уходить в жесткую правую риторику, чтобы не потерять леволиберальный городской электорат, но и не выглядеть партией, которая не слышит тревоги рабочих районов и малых городов. В Северной Ирландии ситуация еще сложнее: Sinn Féin уже партия власти, а значит, обязана говорить языком порядка и недопустимости насилия. Но эта позиция оставляет язык раздражения более жестким силам.

Мой прогноз: в Британии правые будут расти быстрее и резче - прежде всего Reform UK, одновременно давя на консерваторов. В Ирландии рост будет более разрозненным - через Independent Ireland, Aontú и независимых кандидатов. Для Sinn Féin это означает не обвал, а ограничение роста: партия сохранит статус крупного игрока, но потеряет монополию на протест.

Если центр не даст убедительного ответа на вопросы безопасности, миграционного контроля и последствий решений, принятых без согласия местных сообществ, этот ответ дадут правые. И тогда Белфаст станет не единичным кризисом, а частью большого европейского перелома.

История с вейпами интересна не столько самим правом регионов на запрет, сколько тем, каким языком описывается дискуссия вокруг него. Общественное обсуждение законопроекта с думской трибуны прозвучало как «травля», а публичную активность вокруг темы предложили рассматривать едва ли не как предмет для проверок. И это, пожалуй, наблюдение более важное, чем судьба самого продукта.

Здесь стоит спокойно развести два разных явления. Реакция граждан, родителей, предпринимателей, региональных сообществ на резонансный закон — это обратная связь, ради которой институт публичного обсуждения и существует. Она не тождественна оплаченному лоббированию. Лоббизм по своей природе непубличен, он работает в кабинетах; а то, что звучит открыто и громко, — это, как правило, индикатор настроений, который имеет смысл считывать, а не отметать. Различать эти вещи — в интересах самого законодателя: иначе теряется ценная управленческая информация.

Отдельно — об апелляции к поддержке Президента. Поддержана была борьба с нелегальным оборотом и наведение порядка на рынке, и с этим трудно спорить. Но изначальная идея была мягче и точнее по масштабу — эксперимент в одном регионе, по инициативе нижегородского губернатора. В ходе подготовки ко второму чтению это превратилось в право для всех субъектов без исключения. Само по себе расширение можно обсуждать, но это уже решение другого масштаба, и здесь важно не смешивать поддержку идеи с поддержкой конкретной её редакции.

Есть и более тонкий момент — о языке дискуссии. Когда обсуждение хозяйственного по сути вопроса публично сопоставляется с противостоянием вокруг мировоззренческих законов, возникает риск, что любое несогласие по поводу регулирования вполне легального товара — вейпов, табака, алкоголя — начинает прочитываться в категориях лояльности. Между тем это нормальная регуляторная дискуссия: о балансе здоровья, экономики и правоприменения. Право на второе мнение здесь — не фронда, а часть здорового законотворческого процесса.

Сужается и пространство для прагматики. Бизнесу и регионам для решений нужна предсказуемость регулирования: понятные правила, горизонт планирования, уверенность, что обсуждение возможно. Если же сам факт возражения начинает восприниматься как недопустимый, предсказуемость падает — а вместе с ней и качество исполнения принятых норм, потому что лояльная аудитория, к которой апеллируют сами сторонники закона, считывает сигнал «ваше мнение нежелательно».

И это особенно чувствительно в той логике, которую выбрали сами авторы, — логике эксперимента. Эксперимент предполагает наблюдение, обратную связь и обсуждение результатов. Трудно одновременно объявлять тему пространством для эксперимента и закрывать дискуссию вокруг неё.

Поэтому вопрос ведь не в вейпах. Вопрос в том, где проходит граница между общественным мнением и «давлением» — и не окажется ли, что, проведя её слишком широко однажды, мы потом применим ту же мерку к куда более важным темам.

Дорога как политический диагноз. Депутат Госдумы Юрий Григорьев, зампред комитета по транспорту, поднял тему подъездных дорог к СНТ — и на первый взгляд это выглядит как сезонный популизм накануне дачного лета. Но если смотреть чуть глубже, здесь проявляется один из устойчивых дефектов российского государственного управления.

Проблема, которую описывает Григорьев, не новая и не региональная. Дорога физически существует, по ней ездят скорые и пожарные, но юридически она «ничья»: не стоит на балансе, не включена в реестры, не имеет закреплённого ответственного. Ответственность размыта между СНТ , муниципалитетом и регионом так, что каждый из них формально прав, когда отказывается платить. Жители годами получают отписки — и это не сбой системы, а её штатный режим. Предложение Григорьева — провести инвентаризацию подъездных дорог по всей стране — разумно и технически несложно. Определить владельца, состояние, ответственного, срок ремонта. Стандартная управленческая процедура. Вопрос в другом: почему этого до сих пор не сделано, если проблема очевидна давно? Ответ , вероятно, в том, что низовая инфраструктура — дороги к дачам, к деревням, к частному сектору — традиционно выпадает из зоны политического внимания. Она не даёт электоральных очков федерального масштаба, не
входит в нацпроекты, не попадает в красивые отчёты.

Муниципальный уровень,
который должен этим заниматься, хронически недофинансирован и перегружен исполнением федеральных задач. Григорьев представляет Забайкалье — регион с большими расстояниями,
суровым климатом и слабой муниципальной базой. Там разрыв между государственной риторикой о «поддержке семей» и реальным состоянием
дороги до дачи особенно нагляден.
Парадокс в том, что российская вертикаль власти становится всё более управляемой сверху вниз — и всё менее способной решать задачи самого низового уровня. Региональные чиновники хорошо исполняют федеральные команды, но плохо отвечают за то, что не включено в эти команды. Дорога к
СНТ — как раз такой случай. Она существует вне любого приоритета, пока в неё не упадёт машина скорой помощи.

За вход через Gmail штрафовать не будут. Госдума приняла во втором и третьем чтениях законопроект №1069392-8 о штрафах за нарушение правил авторизации пользователей. Речь действительно идет в том числе об авторизации через зарубежные сервисы и иностранную электронную почту.

Но это не штраф для обычного пользователя за вход через Gmail/Google/Apple ID. Ответственность вводится для владельцев информационных ресурсов - сайтов, приложений, сервисов, которые предоставляют такую авторизацию с нарушением российских требований. Это отдельно подчеркивалось авторами инициативы.

Размеры такие: для граждан-владельцев ресурсов — 10–20 тыс. рублей, для должностных лиц — 30–50 тыс., для юрлиц — 500–700 тыс. рублей.

То есть ГД приняла законопроект о штрафах до 700 тысяч рублей для владельцев сайтов и сервисов за нарушение правил авторизации пользователей, включая авторизацию через зарубежные сервисы и иностранную почту. Обычных пользователей это не касается.

Точнее пока ГД приняла документ окончательно для своей палаты, но дальше еще Совет Федерации, подпись президента и официальное опубликование.

В России две беды: дураки и дороги. Когда эти две беды объединяются, цена ошибки измеряется уже не километрами разбитого асфальта, а человеческими жизнями. Поэтому тема транспортной безопасности всё заметнее выходит за рамки ведомственной повестки. На встрече с руководителем Ространснадзора Михаил Мишустин обозначил следующий этап этой работы: формирование современной экосистемы предупреждения рисков, основанной на цифровых инструмента и проактивной профилактике нарушений.

Именно под руководством премьера, напомню, ведомство перешло на риск-ориентированную модель. Плановые проверки сокращены на 63%, а на одно контрольное мероприятие приходится 100 профилактических. При этом снижение административной нагрузки на бизнес не привело к ослаблению контроля. Напротив, его эффективность растёт. По итогам 2025 года число транспортных происшествий сократилось на 4,8%, а значит, были сохранены человеческие жизни и предотвращены трагедии, которые могли затронуть сотни семей. Положительная динамика сохраняется и в текущем году. Кроме того, для мониторинга критически важной инфраструктуры внедряются беспилотные технологии, а центры фото- и видеофиксации уже действуют во всех федеральных округах.

Особое значение такой подход приобретает в начале летнего сезона, когда начинается массовая отправка детей к местам отдыха и оздоровления. В последние годы правительство последовательно усиливает требования к безопасности организованных детских перевозок, рассматривая их как часть более широкой социальной политики государства. Ещё в мае Мишустин утвердил масштабный план повышения безопасности дорожного движения до 2036 года, включающий более 260 мероприятий, среди которых разделение встречных транспортных потоков на трассах и строительство обходов населённых пунктов.

Дороги традиционно принято считать одним из главных индикаторов качества госуправления. Но сегодня значение имеет уже не только то, сколько километров построено или отремонтировано. Всё большую роль играет способность государства обеспечить безопасное движение людей и грузов на этой инфраструктуре. Такой подход особенно важен для страны с крупнейшей транспортной системой мира, огромными расстояниями и сложной логистикой. Судя по последним решениям Мишустина, именно эта задача становится одним из ключевых приоритетов транспортной политики на ближайшее десятилетие.