Телеграм канал «The Гращенков»

Об образе будущего у нас перестали говорить. Почему? Кто-то боится даже думать об этом. Для кого-то будущее – это назад в прошлое. Но тем не менее, рано или поздно оно настанет. Мало того, готовится к будущему надо всегда заранее. Иначе есть риск проспать настоящее.

Об образе будущего России после 2030 традиционно поговорили с Дмитрием Орловым в передаче «Мозговой штурм».

Ставка на Оливеров Твистов? История о том, что школьников уже можно привлекать к общественно полезному труду без согласия родителей, сама по себе могла бы выглядеть как частная законодательная деталь. Речь, как пояснял депутат Колунов, идет об уборке классов, посадке деревьев и помощи в библиотеке, если это предусмотрено образовательной программой. Но в нынешнем политическом и социальном контексте это выглядит как еще один элемент складывающейся модели, в которой государство постепенно приучает общество к мысли, что труд - не право и не способ самореализации, а прежде всего обязанность, которую можно расширять, перераспределять и навязывать сверху.

Если смотреть шире, вырисовывается довольно цельная картина. Мы видим, как политика трудовых резервов детей и матерей связываются несколько шагов в одну цепочку: в их числе: продление работы детских садов до 20:00, чтобы матери могли дольше оставаться на работе, расширение перечня вредных и опасных производств, где разрешен женский труд, подготовка к смягчению ограничений на трудоустройство подростков на таких производствах. Тут и призыв Дерипаски работать по 12-часов и без выходных - выглядит логичным продолжением. Такой переход к более жесткой мобилизационной модели труда вполне укладывается в ситуацию кадрового голода и экономической стагнации.

Именно поэтому тема детского труда сегодня не сводится к школьной уборке. Когда власть сначала говорит о воспитании трудом, потом расширяет возможности использования женского труда на тяжелых участках, затем подводит к легализации подростковой занятости на вредных производствах, можно говорит о новом трудовым развороте.

По сути, государство начинает отвечать на дефицит рабочих рук не ростом производительности и не роботами и модернизацией, а простым вовлечением в труд тех групп, которых раньше старались беречь. Интересно, что подход к трудовому вовлечению происходит через инструменты заботы, воспитания, помощи экономике и возвращение к полезным практикам и традициям.

Обычно, сильное государство повышает эффективность труда, а не увеличивает его продолжительность. Нужно инвестировать в человека, а не превращать его в расходники. Особенно это касается детей, которых, судя по демографии, у нас и так катастрофически не хватает. И памятуя рассады Чехова, не хотелось бы, что бы от разговоров о важном до Ваньки Жукова - дистанция оказалась короче, чем кажется.

Праймериз Единой России подаются как образец открытой внутрипартийной конкуренции. И все действительно выглядит солидно: более 2,1 тыс. участников, почти 40% беспартийных, 17% участников СВО, каждый пятый моложе 35 лет. Но если смотреть не на презентацию, а на политическую механику, становится понятно, что речь скорее идет о заранее организованной селекции кадров.

Еще в 2021 году было видно, что праймериз ЕР почти не влияют на рейтинг партии и не создают ощущения реальной интриги. Многие участники тогда воспринимали их как затратную и во многом предрешенную процедуру, где итог определяется не столько голосованием, сколько тем, как потом будет собран финальный список. С тех пор форма стала аккуратнее, но содержание изменилось не радикально. В 2026 году Единая Россия даже отдельно подчеркивает рост прозрачности и вводит более жесткие рамки для выдвижения, например запрет одновременно идти и по списку, и по округу. Но сама необходимость таких мер как раз показывает, что праймериз давно стали не площадкой свободной конкуренции, а технологией управляемого отбора, где нужно заранее развести группы интересов и минимизировать внутренние конфликты.

В 2023 году было видно, что непредсказуемыми праймериз бывают только там, где внутренняя политика не монополизирована одной влиятельной группой. То есть интрига появляется не потому, что партия открыла дорогу снизу вверх, а потому, что элиты на местах не смогли до конца договориться между собой. Там, где договорились, праймериз превращаются в красивый обряд утверждения уже принятого решения. Нынешняя кампания это только подтверждает. На праймериз идут мэры, действующие депутаты, управленцы, люди с ресурсом и понятной функцией. Это не стихийный запрос на обновление, а вполне рациональная расстановка фигур. Когда на округ выводят мэра или заметного муниципального руководителя, это значит, что партии нужен не просто кандидат, а тяжеловес, которого можно быстро встроить в кампанию и упаковать в образ хозяйственника.

Поэтому не стоит переоценивать разговоры о внутрипартийной демократии. Праймериз ЕР - это, скорее, форма легитимации уже существующего кадрового отбора. Они позволяют заранее начать кампанию, проверить управляемость территорий, показать лояльность актива, протестировать узнаваемость кандидатов и одновременно создать картину обновления. Для власти это полезный инструмент. Но путать его с реальной политической конкуренцией все же не стоит. Главный парадокс в том, что чем дольше существует эта процедура, тем яснее ее настоящий смысл. Борьба идет не столько за голоса, сколько за право быть включенным в систему распределения ролей. И в этом смысле праймериз Единой России - это не выбор будущих победителей, а публичная часть куда более закрытого процесса, где заранее определяется, кому позволено считаться перспективным.

Внутри европейской бюрократии эта коалиция блокировала часть антироссийских решений и вообще часто работала в интересах России. Сейчас этот «союз двух плохишей» распадается, хотя, возможно, он может быть восстановлен в ближайшее время в рамках какой-то другой коалиции. Например, в Польше или Чехии. Но вряд ли. Потому что даже при условии того, что национальные правительства Чехии и Польши будут как-либо сотрудничать с Россией, их политическая система все-таки достаточно слабо настроена, чтобы компенсировать те решения, которые с легкостью помогала принимать Венгрия, блокируя какие-то пакеты санкций в отношении России и так далее. Поэтому на европейском направлении это достаточно серьезный удар и, скорее всего, компенсировать его нам не удастся, что будет означать ухудшение отношений с Евросоюзом. Ну и все, что связано с этим треком, включая украинские переговоры.

Более того, сама логика европейской политики сегодня такова, что пространство для «особых позиций» сохраняется. Просто они будут выражаться иначе – не через персоналистскую фигуру Орбана, а через более сложные коалиционные форматы.
В итоге мы видим не столько конец эпохи, сколько начало нового цикла. Венгрия становится полигоном для ответа на главный вопрос современной политики: может ли оппозиция, пришедшая на волне протеста, превратиться в устойчивую систему управления. И если ответ окажется отрицательным, то возвращение «орбановского типа политики» – в той или иной форме – будет лишь вопросом времени.

Уход Виктора Орбана – это, безусловно, поворотная точка для всей европейской политики. Поговорили с Бизнес онлайн об этом. Но, как это часто бывает, сам факт поражения лидера – лишь вершина айсберга, за которой скрывается куда более сложная конструкция.
Сейчас многие склонны трактовать происходящее как окончательный крах «орбановской модели». Однако это слишком прямолинейный взгляд. Как справедливо отмечают эксперты, подобные режимы не исчезают одномоментно – они трансформируются и могут возвращаться, если новая власть не оправдает ожиданий. В этом смысле Венгрия вступает не в эпоху стабильности, а в период высокой политической турбулентности.

Илья Гращенков — политолог, генеральный директор центра развития региональной политики (ЦРРП):

— Проигрыш Орбана не был на 100 процентов ожидаемым. Складывалось ощущение, что по одномандатным округам (а в Венгрии, напомню, как и в России, смешанная система в парламенте) Орбан может удержать преимущество и выйти с Мадьяром к финишу «ноздря в ноздрю». В таком случае у «Тисы» не было бы конституционного большинства. Но этот прогноз не оправдался, а оправдался наиболее негативный для «Фиде».
Тут три составляющие, которые предрекали проигрыш Орбану. Во-первых, более чем 20-летнее нахождение у власти. Сильная усталость и желание Венгрии из «коалиции плохишей» все-таки перейти в вектор европейской политики. Второе было связано с усталостью не политической, а чисто административной, коррупционной и прочее. Потому что за такое время нахождения у власти появляется усталость не только политическая, но и от конкретных лиц. Как осознание того, на чем они и как зарабатывают и так далее.
Ну и третий момент заключается в том, что перед выборами Трамп активно поддержал Орбана, для многих это тоже стало «красным флагом». Поддержка Трампом правой коалиции, на которую в том числе надеялась и российская элита (что к власти придут правые националисты и это обуздает Брюссель, а может, даже поможет развалить Евросоюз), не сработала. Выборы показали, что правые не находят поддержки в тех странах, где они долго находятся у власти. Мы увидели реакцию на то, что националисты слишком долго были у власти. А там, где у власти либералы, есть запрос на правых.
Орбан проиграл достаточно разгромно, и, наверное, это был не самый прогнозируемый результат. Конечно, все ожидали, что если он проиграет, то, хотя бы с меньшей разницей голосов. Но это повод оценить те ошибки, которые сделало его правительство.
Положительные отношения с Путиным и Трампом сыграли против Орбана? Да. Орбан как-то в последнее время сделал на это ставку, вплоть до заявлений, которые вряд ли могли кого-то настроить за. Мне кажется, Орбан не просто сделал ставку на Путина, но и всячески подчеркивал свое зависимое положение от него. Наверное, пытаясь тем самым показать положение Венгрии как некоего качающегося государства, которое для личной выгоды может использовать разные ресурсы — европейские, американские, российские. Особенно — российские. И это чем-то мне напоминает позицию Лукашенко, который также ведет свою многовекторную политику. Лукашенко, конечно, еще более зависим от России, но и Орбан тоже пытался продемонстрировать нечто подобное: что с точки зрения хозяйственности лидер небольшой страны должен использовать все шансы и «все тащить в дом», что это якобы хорошая черта.
Но она хороша, когда ты такой крепкий хозяйственник, что и политику держишь крепко, как это делает Лукашенко. А когда у тебя политика демократическая, то выясняется, что такое отношение что к Америке, что к России вызывает у людей потребность в некоторой свободе. И если пророссийская позиция гарантировала Венгрии относительную свободу без давления евробюрократии, то сегодня народ выбирает независимость от крупных держав, фактически подчиняя себя этой евробюрократии. То есть само по себе действие ошибочное, но мы видим, что в политическом поле оно трактуется именно так.
Серьезный ли это удар для Кремля? Да, потому что Венгрия и Словакия образовывали для России так называемый союз двух плохишей.

Директор Центра развития региональной политики Илья Гращенков – о том, как замедление Telegram высветило уязвимость политсистемы – специально для телеграм-канала «Депутатские будни».

Ситуация с замедлением Telegram неожиданно высветила одну из ключевых уязвимостей всей политической системы - чрезмерную зависимость от одного канала коммуникации. И это уже не вопрос удобства депутатов, а фактор, который может напрямую повлиять на ход кампании 2026 года.

С одной стороны, государство само фактически признало Telegram основным каналом политической коммуникации. ЦИК дал понять, что агитационная кампания будет идти именно там. Более того, после обращения «Новых людей» в ФАС был достигнут компромисс: до конца года штрафовать за рекламу в Telegram не будут. Параллельно мы видели, как в ряде регионов под губернаторские кампании уже прошли закупки рекламы именно в Telegram.
Это означает простую вещь - инфраструктура кампании 2026 года уже во многом выстроена вокруг этой платформы. В нее вложены деньги, выстроены сетки каналов, настроены механики доставки сообщений. Отказаться от этого быстро невозможно, а значит, Telegram, несмотря ни на что, останется главным полем политической борьбы.

Но, с другой стороны, именно здесь и возникает ключевое противоречие. Формально канал есть, но фактически доступ к нему становится нестабильным. Замедления, перебои, частичные ограничения - все это бьет не по элитам, у которых всегда есть VPN и альтернативные решения, а по массовому избирателю. Именно та аудитория, ради которой и строится агитация, оказывается отрезанной от контента. Альтернативные мессенджеры пока не способны быстро заместить Telegram - у них нет ни сопоставимой аудитории, ни привычки потребления политического контента.

В результате мы получаем эффект сужающегося медиаполя. Если в кампании 2021 года у оппозиции, да и у части системных игроков, помимо Telegram были еще более крупные источники - YouTube, Instagram* и другие платформы, - то к 2026 году пространство коммуникации заметно сократилось. Telegram стал не просто важным, а во многом единственным каналом политической дистрибуции в интернете. И если этот канал начинает работать с перебоями, то это уже системный риск.

Причем этот риск обоюдный. Принято считать, что ограничения бьют, прежде всего, по оппозиции, но в реальности у власти тоже не так много альтернатив. Телевидение сохраняет значение, но его аудитория ограничена и, что важнее, уровень доверия к нему снижается. В цифровой среде же выбор каналов крайне невелик. В итоге может сложиться парадоксальная ситуация: бюджеты на кампанию будут освоены, контент произведен, сетки размещения выстроены - но значительная часть сообщений просто не дойдет до адресата.
Как говорится, тяжело найти черную кошку в черной комнате, особенно если ее там нет. Политическая система будет активно коммуницировать, но значительная доля коммуникации окажется в пустоте. Избиратель формально существует, но фактически выпадает из информационного поля.

Для партий это означает необходимость срочного поиска дополнительных каналов - офлайн-работы, локальных сетей, прямых контактов, возможно, даже возвращения к более «аналоговым» формам агитации. Для власти - риск того, что привычные инструменты контроля повестки начнут давать сбой.

В конечном счете, проблема замедления Telegram - это не про конкретный мессенджер. Это про кризис инфраструктуры политической коммуникации. И чем ближе будет кампания 2026 года, тем очевиднее станет, что не только избирателю тяжело достучаться до власти, но и наоборот.

* принадлежит Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена

Венгерские выборы - это, безусловно, поворотная веха. Уход Орбана завершает целую политическую эпоху, в которой Венгрия была не просто еще одной страной ЕС, а особым режимом маневра между Брюсселем, Вашингтоном, Москвой и собственной национальной повесткой. Но главная интрига начинается не в момент поражения Орбана, а сразу после него. Потому что победа оппозиции - это всегда праздник ожиданий, а власть - это очень быстрое столкновение с реальностью. И здесь важно понимать: ожидания от новых властей в Венгрии сейчас завышены. От них ждут одновременно демонтажа старой системы, борьбы с коррупцией, нормализации отношений с Евросоюзом, экономической стабилизации и нового политического стиля. Обычно такие пакеты обещаний красиво звучат на митинге и очень тяжело исполняются в кабинете.

Поэтому не стоит объявлять орбанизм окончательно похороненным. Орбан проиграл выборы, но это еще не значит, что исчезла почва, на которой он вырос. Если новая власть не сумеет быстро показать результат, если вместо обещанной рациональности начнется хаос адаптации, если борьба с прошлым подменит управление будущим, то Венгрия вполне может увидеть и обратную волну - разочарование в победителях и новый спрос на «старую твердую руку». Это вообще типичная история для долгих режимов: они уходят не навсегда, а до первой серьезной ошибки тех, кто пришел им на смену. И тогда возвращается уже не сам лидер, а его политический метод - жесткая, понятная, почти архаическая «реальная политика» выстроенных им институтов.

Для России последствия, скорее всего, будут негативными. С уходом Орбана в Европе распадается и без того узкая коалиция «двух плохишей», которые были готовы хотя бы частично тормозить общий антироссийский консенсус. Орбан никогда не был «другом России» в сентиментальном смысле слова. Он был прагматиком, который считал выгодным не рвать все связи и оставлять себе пространство для торга. Теперь это пространство сужается. После Венгрии из заметных «неудобных» партнеров у Москвы в ЕС фактически остается только Словакия, да и то с гораздо меньшим политическим весом. Это может означать более жесткую европейскую линию, меньше внутренних препятствий для новых санкций и более тяжелый фон для любых переговорных сюжетов вокруг Украины.

Но есть и более широкий, почти символический эффект. Долгое время казалось, что Европа стоит на пороге большого правого поворота, что национально-консервативные правительства начнут одно за другим ослаблять Брюссель, а Орбан станет не исключением, а моделью будущего. В этом смысле его поражение - плохая новость не только для него самого, но и для всей этой большой коалиции правых надежд, включая Трампа. Венгрия долго была их витриной: доказательством того, что можно годами держать власть, спорить с ЕС, строить национальную риторику и при этом оставаться в центре европейской игры. Теперь эта витрина дала трещину. И это уже можно читать как личный политический проигрыш Трампа и его международного лагеря: ставка на Орбана как на символ будущей Европы пока не сработала.

Так что венгерский итог я бы оценивал без лишней эйфории и без лишнего траура. Это не конец истории, а начало очень нервного переходного периода. Для Венгрии - это проверка, способна ли оппозиция не только свергать, но и управлять. Для России - сигнал о сужении пространства маневра в Европе. Для правых сил по обе стороны Атлантики - напоминание, что даже самые яркие политические модели не застрахованы от износа. И, возможно, главный урок здесь в том, что эпохи заканчиваются не тогда, когда падает лидер, а тогда, когда его противники доказывают, что умеют жить лучше него. Пока этого доказательства еще нет.