Телеграм канал «The Гращенков»

Про социологию. Вообще, безотносительно партийного забега, очень интересный вопрос – как и что у нас измеряют? Ведь социология у нас нынче первейшая из наук. Как только ушла из жизни реальная политика – ее заменили данные ФОМ и ВЦИОМ, которые постоянно мониторят общество и приносят от него вести: что оно поддерживает, а что не очень, кого любит, а кого – нет. На основе этих данных родное правительство потом и действует от имени некоего большинства. Так что измерения – очень важный инструмент, пусть фактически это та самая палка, которой периодически потыкивают общество.

Так вот, телефон и личный контакт – конечно очень разные типы коммуникации. Это даже не просто разные способы задать один и тот же вопрос, а разные каналы доступа к обществу. Через квартиры лучше видны более стационарные, возрастные, менее мобильные группы населения, люди с устойчивыми бытовыми и социальными привычками. Через телефон лучше ловятся более мобильные, быстрые на реакцию группы, сильнее включенные в медиаповестку.

И дело не только в составе выборки, важен и сам характер ответа. По телефону человек чаще отвечает быстро, осторожно, иногда формально. В личном контакте ответ может быть более содержательным, но там сильнее влияние ситуации общения и фигуры интервьюера. В политически чувствительной среде это особенно заметно: респондент отвечает не только на вопрос «кого вы поддерживаете», но и на вопрос «кому, как и в какой обстановке я это говорю».

И информация, полученная из таких опросов – разная. Одна партия имеет более «глубокий» и укорененный электорат, который лучше виден в поле. Другая - более медийную, ситуативную, городскую поддержку, которая лучше проявляется в телефоне. Поэтому рейтинг партии сегодня нельзя воспринимать как одну точную цифру, а скорее, как диапазон, где истина где-то посередине. У кого-то есть твердое ядро и расширенная зона симпатий, которая проявляется в зависимости от среды.

Если выше «телефонные рейтинги», то это обычно означает, что ее поддержка скорее медийная. Она лучше чувствует себя в быстром информационном контакте, чем в «полевой» социальной среде. Иными словами, партия уже стала заметной, но еще не обзавелась устойчивым числом постоянных сторонников. Это признак особого типа электората, более чувствительного к повестке, чем к маркировке вроде «левые» или «правые». И главный вопрос здесь в том, сможет ли такая партия конвертировать симпатии в голоса. Для этого нужна аналитика, сопоставление и только тогда рейтинг начинает что-то объяснять. Иначе он превращается просто в число, вырванное из контекста.

Поэтому мы и видим, что когда вокруг идут сплошные запреты, порой вне всякого здравого смысла, а бежать не к кому – растут рейтинги у альтернативы, которой стали «Новые Люди». И в этой повестке определенно верно фиксирует ситуацию ВЦИОМ, который видит реакция на повестку. ФОМ снимает ядерные рейтинги партий на земле, почти застывшие в последние 5 лет. Понятно, что ядро – не меняется, да и в целом люди у нас не сторонники партий и политики, а значит, делятся в основном на «за», «против» и «все равно».

Московские провайдеры домашнего интернета начинают внедрять систему белых списков. Логика происходящего укладывается в тот курс, который власть последовательно проводит в последние дни: от попыток выборочного контроля к идее управляемой среды, где доступ к сети становится не естественным правом пользователя, а дозированной опцией.

РКН продолжает уверять, что ресурсов для блокировок ему хватает. Но вся практика последних недель говорит скорее об обратном. Перегрузка инфраструктуры, периодическое «всплытие» уже заблокированных ресурсов, технические сложности в борьбе с Telegram и VPN, все это показывает, что прежняя модель контроля начинает давать сбои. И здесь возникает развилка: либо признать наличие технического предела, либо идти по пути дальнейшего упрощения всей системы. Судя по всему, выбран именно второй вариант.

А это значит, что на смену логике «запрещаем отдельные сервисы» приходит другая логика: проще ограничивать не конкретные платформы, а саму среду целиком. Белые списки – это уже не китайский сценарий сложной, дорогой и технологически выстроенной фильтрации, а гораздо более жесткая северокорейская модель. Попытка оставить пользователю узкий коридор разрешенного. Да, решение, вероятно, принимается по бедности, по простоте и по общему представлению о том, что безопаснее всего не управлять сложностью.

Тяжелые времена требуют от системы тяжелых решений. Страна все заметнее переходит в режим «острова», а в нем неизбежно сужается пространство для всего: от общения до получения информации. Интернет в такой логике перестает быть инфраструктурой развития и начинает восприниматься как политическая угроза. Отсюда и желание сохранить цифровое государство как инструмент администрирования, но постепенно демонтировать живой интернет как среду конкуренции. В принципе, в песенке нам уже все спели: «не сидим, не сидим, в вашем Интернете. Начинаем год – все наоборот!».

Увы, цифровизация и «островной» режим плохо сочетаются друг с другом. Госуслуги, ведомственные платформы, маркетплейсы, банковские приложения – все это может существовать и внутри полуизолированного контура. Но интернет как таковой устроен иначе. Его смысл - в связности, открытости, масштабировании коммуникации, в постоянном притоке новых решений и новых участников. Если все это заменяется системой разрешенных окон, то мы получаем уже не интернет, а административно обслуживаемую сеть.

Так что в лучшем случае нас ждет откат на 10-15 лет, возвращение в ранние нулевые, когда интернет вроде бы есть, но медленный. Похоже, именно таким его и видит значительная часть начальства, которое угадывает в песенке образы про «синие мониторы» и какие-то «бродилки-клады». ИИ стал последней каплей. Зачем нам этот сложный непонятный мир, когда Россия может конкурировать в главном – быть страной свободной от искусственного интеллекта? А при отключенной сети до нас никакой Скайнет вовек не доберется.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Когда Чак Норрис оглянулся назад, прошлое вернулось само

Как-то так мог бы звучать этот мем. Иногда актеры и фильмы влияют на нас больше, чем мир вокруг. «Звездные войны» и Star Trek повлияли на поколение 1990-х, как Гарри Поттер на следующее за ним. Боевики и вестерны – эпоха бэбибумеров. Вот, Трамп родился в 1946 году, а Чак Норрис – в 1940-м, Клинт Иствуд – в 1930-м. То есть это одна возрастная Вселенная, одна и та же культурная память, один и тот же набор мужских архетипов.

Иствуд – ковбой, «Грязный Гарри», человек, который сам восстанавливает порядок там, где институты выглядят слабыми. Норрис – это хоть и поздний, телевизионный, но все же вариант той же силы: не просто боец, а праведный шериф, крутой Уокер, который приходит и наводит моральную ясность в запутавшемся мире. Не случайно и MAGA-мышление во многом строится не вокруг сложной Америки XXI века, а вокруг возвращения к воображаемой стране ковбоев, шерифов и жесткого понятного порядка.

В этом смысле трампизм очень похож на позднесоветский и постсоветский ресентимент. У нас точно так же работают свои «крутые ребята», например, Штирлиц и Глеб Жеглов. Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны» – это не просто разведчик, а образ сверхкомпетентного человека государства, который молча держит в голове всю картину мира и переигрывает врага на его территории. Жеглов – это грубее и ближе к уголовной реальности, но тоже человек простой правды, для которого мир делится на своих и чужих. Что было популярно в лихие 1990-е.

С возрастом мир действительно начинает казаться проще. Психика устает от слишком большого числа переменных. Новое воспринимается как временное напыление, как шум, который скоро спадет, а старые образы – как нечто незыблемое. Отсюда и вечная политическая привлекательность взгляда назад, когда настоящее кажется мелким, будущее – страшным, а прошлое – идеальным. И тогда обществу снова нужен не менеджер, не технократ и не модератор сложных систем, а шериф, ковбой, коп, кто-то, кто придет и одним жестом наведет порядок.

Но здесь есть и важный парадокс. В позднем СССР очень многие мечтали быть вовсе не похожими на советских героев. Они хотели быть похожими именно на американских: на Шварценеггера, Норриса, Ван Дамма и весь пантеон боевиков. Их копировали внешне, прическами и стилем, потому что советские образцы уже тогда казались слишком тусклыми и неэнергичными. Даже позже, когда появились свои постсоветские фигуры вроде Саши Белого или Данилы Багрова, они так и не стали «своими» на таком уровне. Американский героический образ тогда безраздельно владел воображением мира. И в этом главный исторический разворот: сегодня и MAGA, и российская ностальгия питаются из прошлого, но само это прошлое во многом было временем американского культурного господства, когда даже противники Америки мечтали выглядеть как ее герои. Вспомнить хотя бы войну в Югославии.

Трамп предлагает Америке вернуться не в реальную историю, а в ее кинематографический автопортрет. И российская ностальгия делает то же самое: зовет не в СССР, как в известной песенке «ах, как хочется ворваться в городок». Но Советский Союз эту гонку за образы напрочь проиграл. Последним успешным образом стал Гагарин, да и то, нельзя сказать, что это был настолько уж массовый и долгий успех. Зато «совок» умудрялся производить какое-то бесконечное количество серого и убогого, что должно было оправдывать запреты и подчеркивать мораль. Что-такое теперь и танцуют на передаче «Поле чудес» (она, оказывается, еще идет!), подпевая: «не испортит нам обед мониторов синий цвет». Каких мониторов? Текст явно писал кто-то, кто еще помнит синий Norton. В общем, тут бы даже Чак Норрис прослезился.

Реакция на «мадуронэппинг». Новый законопроект о праве использовать российскую армию за рубежом для защиты граждан, арестованных или преследуемых по решениям иностранных и международных судов (МУС), выглядит не как случайная эмоциональная инициатива, а как вполне осознанная реакция на новую международную реальность. Правительство внесло его в Госдуму 19 марта и на следующий день спикер объявил, что документ будет рассматриваться в приоритетном порядке. Сам проект прямо расширяет основания для применения ВС РФ за пределами страны: теперь речь идет не только о защите от вооруженного нападения, но и о защите от ареста, удержания и судебного преследования.

Контекст вроде бы понятен. В мировой политике возник опасный для многих режимов прецедент: силовой захват действующего или недавнего главы государства с последующей доставкой в иностранный суд перестал быть сценарием для реконструкции. После захвата Мадуро в Каракасе, стало ясно, что с Трампом возможен любой сценарий. Вряд ли РФ завтра начнет военные рейды ради каждого задержанного гражданина, например туриста в Тайланде. Но в стратегическом смысле он переводит тему ареста россиян за рубежом из юридической плоскости в военно-политическую. Москва заранее готовится рассматривать иностранные или международные судебные механизмы, не как нейтральное правосудие, а как форму межгосударственного давления.

И речь все-таки не о рядовых россиянах. Если говорить про уже упомянутый МУС, то он ровно два года назад выдал ордеры на арест российского президента и израильского премьер-министра. Так что такой закон вполне логичен, когда против действующих лидеров крупнейших государств и даже союзников США уже применяется логика международного уголовного преследования, причем не в абстрактной форме, а в виде ордеров, ограничивающих передвижение и создающих постоянный риск задержания.

Раньше можно было считать ордера международных инстанций в значительной степени символическим жестом, но с Трампом появился пример, когда любая неожиданная выходка может стать нормой. Да и речь не только про глав государств, а в целом о защите государственной корпорации в широком смысле слова: чиновников, военных, силовиков, людей системы и тех, кто может оказаться объектом международного преследования. Формально он универсален, но политически – адресный. Это страховка для элиты на случай мира, в котором судебные решения становятся продолжением геополитики другими средствами.

Ну и что бы два раза не вставать, конечно, такой закон также оправдывает начало любой спецоперации там, где притесняют русских. Тут любой сейчас скажет, что вот израильтянам можно (бомбить Газу, Иран и т.д.), американцам можно, даже европейцам вроде как можно, а нам что? Но нужен соответствующий закон, а то будет как с Сирией, где формально не всегда непонятно кто, как и зачем воевал. А теперь те, кто притесняет русский язык, традиционные ценности, да и в целом на грубость нарывается, те теперь лишний раз подумают над поведением. Видимо как-то так.

Благодаря нашим паралимпийцам март стал триумфальным месяцем для российского спорта. Наши спортсмены доказали свое превосходство на мировой арене.

Всего шесть спортсменов сборной России завоевали на Паралимпиаде двенадцать медалей, и это очень хороший результат. Тем более ценно, что в их честь звучал гимн России и поднимался государственный флаг. Впервые за 12 лет.

Всего этого могло и не быть. Спортивному успеху предшествовала кропотливая работа, которая велась за пределами спортивных арен. Путь на соревнования для российской сборной был открыт не только благодаря спортивным результатам, но и в результате серии побед в юридических инстанциях. Защиту позиции России в международных судах курировали Министерство спорта и Олимпийский комитет России.

Ключевую роль в этом юридическом противостоянии сыграл министр спорта, председатель ОКР Михаил Дегтярев. Именно под его руководством была выстроена эффективная стратегия защиты интересов российских спортсменов. Кульминацией этой работы стала победа в Спортивном арбитражном суде (CAS) в деле против Международной федерации лыжного спорта и сноуборда. Когда иск был выигран, российские паралимпийцы получили возможность вернуться на международные турниры, завоевать необходимые рейтинговые баллы и в конечном итоге — заслужить право на участие в Паралимпиаде.

Комментируя выступление сборной, Михаил Дегтярев подчеркнул значимость момента: «Сборная России вшестером сделала так, что вся иностранная пресса гудит». По его словам, мир заново привыкает к звучанию российского гимна над пьедесталами.

Вчера героев Паралимпиады лично поздравил президент России Владимир Путин. Глава государства встретился с победителями Игр, чтобы вручить им заслуженные государственные награды, еще раз подтвердив, что их достижения являются предметом гордости для всей страны.

Какой национальности будет национальный ИИ в РФ? Вокруг законопроекта Минцифры об искусственном интеллекте уже пошла привычная для нашей системы путаница: одни говорят, что никакого запрета зарубежных нейросетей нет, другие - что завтра в России отключат ChatGPT. Формально правы первые. В опубликованной версии проекта действительно нет нормы о тотальном запрете для всех пользователей. Но политически правы скорее вторые. Потому что смысл подобных инициатив надо читать не только по буквам, но и по траектории.

На бумаге всё выглядит норм. Государство хочет защитить граждан от дискриминационных алгоритмов, скрытых манипуляций, неправомерного использования данных, опасного контента. Это звучит современно, ответственно и даже в чем-то прогрессивно. Проблема в том, что в российской административной практике почти любая «защита» очень быстро превращается в ограничение, а потом и в вытеснение всего нежелательного. Сначала вам говорят, что никто ничего не запрещает. Потом выясняется, что работать в госсистемах можно только с доверенными решениями. Потом оказывается, что доверенными признаются только те, кто хранит данные в России, проходит специальные проверки и вообще встроен в контур, удобный государству. А дальше рынок сам начинает схлопываться, потому что всё живое выдавливается из ключевых сфер административным путем.
Именно так и надо понимать нынешнюю инициативу. Не как моментальный запрет ChatGPT для каждого пользователя, а как создание правовой рамки, в которой иностранный ИИ заранее объявляется подозрительным, а правильный ИИ - управляемым, локализованным и встроенным в государственную вертикаль. Возможно, оставят еще дружественный ИИ китайских друзей, но это не точно (да и будут ли они еще друзьями к 2027 году?).

Формально это еще не занавес. Но карниз под него уже прикручивают. При этом самое слабое место этой логики даже не в цензуре как таковой, а в глубоком непонимании того, как вообще развивается современная технологическая среда. Сильные нейросети сегодня - это не игрушка для айтишников и не модный каприз. Это уже повседневный инструмент работы. Через них пишут код, собирают аналитику, переводят тексты, расшифровывают интервью, делают презентации, автоматизируют рутину, экономят время и деньги. Это не роскошь. Это новая грамотность. Запретить или административно выдавить такие инструменты - значит не защитить граждан, а сознательно ухудшить их конкурентоспособность.
Особенно комично здесь звучит аргумент про безопасность данных. Да, любой цифровой сервис несет риски. Да, не надо загружать в нейросеть паспорт, коммерческую тайну или чувствительные документы. Но проблема не в том, что люди пользуются сильными инструментами, а в том, что государство в очередной раз хочет решить вопрос не через цифровую грамотность, прозрачные правила и ответственность, а через старую бюрократическую схему: запретить, ограничить, сертифицировать, загнать в реестр. Это логика ведомства, которое под безопасностью понимает не развитие с правилами, а отказ от развития как такового.

В результате мы рискуем получить классическую российскую модель технологического суверенитета: глобальные решения для мира, а для себя - имитацию. Не лучший продукт, а правильный. Не конкуренцию, а административную расчистку поля. Не рост производительности, а разговор о важном. И это, пожалуй, главное. Потому что страна беднеет не только тогда, когда ей что-то запрещают извне. Она беднеет и тогда, когда сама запрещает себе инструменты будущего.
Так что спор сегодня не о нейросетях. Спор о том, что у нас вообще считается безопасностью. Возможность развиваться, оставаясь сильными и открытыми, или право запереть дверь, чтобы внутрь не зашел никто лучше.

Коллеги интересуются, почему по данным ВЦИОМ рейтинги НЛ выросли вдвое, а этого не фиксируют в ФОМ и Леваде (признан иноагентом). Конечно, по моему мнению, сам тип опроса, прежде всего дуализм: телефонники (ВЦИОМ) vs поквартирники (ФОМ). Увы, не знаю, как сейчас опросы проводит уважаемый иноагент «Левада».

Поквартирники сейчас проводить очень сложно. Кого можно застать днем дома? Это пенсионеры и матери с детьми. Ну или те, кто вернулся со смены, врачи, например. Прежде всего, мало кто дверь откроет, а уж если откроет, то либо обматерит, либо скажет что-то социально одобряемое (а то мало ли, кто там в след за этими социологами нагрянет). Вот и получаем аудиторию ФОМовских опросов крайне консервативную, которая о НЛ может и не слышала даже.

Телефонники тоже разные бывают. Радикально отличается обзвон по мобильным и обзвон по домашним. Очевидно, что ВЦИОМ фиксирует более прогрессивную аудиторию с помощью мобильников. Хотя и там пока еще очень много отказов или выдачи социально одобряемой картинки. Так что при аналитических разборах (не в соцопросах, а при моделировании) ВЦИОМ еще уделяет внимание экстраполяции результатов (протест в реальности еще больше, а вот явка по нему – ниже). И здесь им можно доверять, в 2021 году они очень четко спрогнозировали прохождение тех же НЛ в Госдуму.

Ну и что касается политологической оценки. По-моему, очевидно, что запретительные меры в области, скажем так, IT-технологий, равно как и другие формы недовольства политикой властей (прежде всего, региональных), работают на рост протестных настроений в обществе. При всем уважении к той же ЛДПР, они вряд ли похожи на партию, куда следует бежать от запретов (что лишний раз накануне подтвердила пикировка «за» и «против» абортов между Слуцким и Даванковым). Равно как и к КПРФ с их сталинско-репрессивной тематикой (пусть на местах есть и более демократичные депутаты, например в Коми, Иркутске или Алате). Единственной федеральной альтернативой остаются «Новые Люди», так что рост на суммарные 2-3% – это еще цветочки, если власть не снизит градус (а она вроде как «еще даже не начинала».

Так что вопрос скорее к тем социологам, которые как раз не замечают никаких подвижек в электоральной поле. Их рейтинги замерзли на тех же позициях, что и 2-3 года назад, будто бы в стране в принципе ничего не происходит. Вопрос не к ним, а к их подходам. Неужели такая стабильность не настораживает их самих? Да, и если говорить о формирующих опросах, то как раз на ФОМ и ориентируются региональные власти при планировании кампаний в те же Заксы и гордумы. Вряд ли данные ВЦИОМ так уж влияют на электобилити в целом по РФ (люди в принципе принимают решение чаще всего в кабинке и мало кто ориентируется на данные социологов), зато данные ФОМ реально влияют на отношение губернаторов и внутриполов.

Так что скандала то нет и не назревает, а вопрос к методикам – стоит уже давно, о чем я писал еще в ноябре 2024 и даже обсуждал проблемы с коллегами из ФОМ и ВЦИОМ. Но все непреклонны в своих церковных догматах, а потому политологам приходится жить сразу в нескольких картинах мира: мир квартир, мир телефонов, а теперь еще и мир интернета. Уверен, что скоро мы придем к этой форме опросов и она будет максимально достоверной.