Телеграм канал «The Гращенков»

На фоне приближающегося срока новых выборов пошли вполне традиционные разговоры о возможной смене глав регионов. В случае Белгородской области важнее смотреть не на этот шум, а на саму управленческую модель, насколько эффективно она работает и можно ли выиграть от ее перестройки?

Главный политический результат местной власти - это сохранение баланса в приграничном регионе, где любой перекос мгновенно отражается и на качестве жизни, и на настроениях людей, и на экономике. Белгородская область жила и продолжает жить в условиях колоссального давления, но именно в такой ситуации и проявляется реальное качество управления. Одно дело - руководить территорией в спокойный период. И совсем другое - удерживать устойчивость там, где безопасность ежедневно становится частью повестки. При этом не забывать про инвестиции и ощущение будущего. Стратегию Гладкова можно описать двумя словами – это защита и развитие.

Глава региона как раз сумел выстроить эту модель баланса. Его политический стиль помог сохранить управляемость, далекий горизонт планирования, темп решений. Усилия властей направлены на развитие экономики, АПК и социальной сферы. По данным Росстата, это дает впечатляющие результаты, ранее Белгородская область сохраняла статус экономического локомотива ЦФО, где рост ВРП в позапрошлом году поднялся до рекордных 1,4 трлн рублей. Это результат целенаправленного развития промышленности и сельского хозяйства. Регион сохраняет лидерство по добыче полезных ископаемых, обрабатывающей промышленности, у него первое место в стране по производству мяса птицы и свинины, эффективности использования пашни.

Фактически сегодня в Белгородской области закладывается мощный фундамент на будущее. Когда боевые действия останутся позади, регион, уже доказавший свою стойкость и способность к росту в самых сложных обстоятельствах, будет готов к настоящему экономическому прорыву. Именно поэтому разговор о политическом результате Гладкова сегодня важнее разговора просто об отдельных цифрах. В приграничном регионе сам факт сохранения устойчивости уже является результатом. Если территория продолжает работать как единая система, значит управленческая конструкция выстроена правильно.

Так что если федеральный центр по-прежнему исходит из того, что приграничным регионам нужны устойчивость, развитие, технологичность управления и сильная коммуникация с людьми, то фигура Гладкова в этой логике остается абсолютно востребованной. Такая система не возникает мгновенно и тем более не переносится механически от одного руководителя к другому. В этом смысле кадровая стабильность – это вопрос сохранения работающей модели. Губернатор доказал, что умеет держать регион в состоянии собранности, при этом сохраняя для него возможность движения вперед.

Настоящий вопрос в другом: нужна ли Белгородской области дальнейшая опора на уже сложившуюся систему управления, которая доказала свою состоятельность в экстремально сложных условиях. И если ответ - да, то политическая логика подсказывает скорее продолжение этого курса, чем его пересмотр. Сегодня умение сохранить баланс между безопасностью и развитием, между жесткостью решений и вниманием к людям – это главный критерий эффективности власти.

Медиаскоп опубликовал свежие данные по аудиториям соцсетей и мессенджеров за январь, февраль и март. Нацмессенджер растет, WhatsApp теряет позиции, Telegram сохраняет большую месячную аудиторию, хотя его среднесуточный охват снижается на фоне замедлений и блокировок. Но здесь, как всегда, есть важная разница между охватом платформы и реальным медиавлиянием. Одно дело - сколько человек хотя бы раз за месяц или за день открыли приложение. И совсем другое - сколько людей реально читают посты в каналах. А для политической и медийной среды именно это сегодня главный вопрос.

Когда говорят о росте аудитории, чаще всего подменяют один вопрос другим. Показывают общую аудиторию мессенджера, число установок, официальный охват, но для политической и медийной среды важнее другое - сколько людей реально читают посты в каналах. То есть не сколько человек открыло приложение, а сколько увидело и прочитало конкретное сообщение. И вот здесь сравнение нациессенджера с телегой уже выглядит иначе.

С одной стороны, нацмессенджер перестал быть пустой площадкой. В каталоге платформы сейчас более 16 тысяч каналов. У крупнейших игроков большие базы подписчиков: у канала «Кремль. Новости» - 1,33 млн, у Юрия Подоляки - 1,27 млн, у РИА Новости - 883 тыс., у Mash - 737 тыс., у Соловьёва - 621 тыс. Однако подписчик - еще не читатель.

Если смотреть именно на просмотры постов: у крупнейших политических каналов пост собирает несколько сотен тысяч просмотров. Это хороший результат, но фактически потолок платформы на сегодня.
У РИА Новости 883 тыс., однако реальное потребление контента выглядит скромнее, чем у Telegram-аналогов. То же самое у Mash: большая база, заметный бренд, но по читаемости постов пока работает в диапазоне крупной, но не доминирующей цифровой площадки.

А теперь посмотрим на Telegram. У Подоляки в Telegram посты идут на 459-744 тыс. просмотров. Это уже совсем другой порядок плотности аудитории. У РИА Новости в Telegram свежие посты держатся примерно в диапазоне 585-631 тыс. просмотров. У Mash - вообще около 981 тыс. - 1,06 млн просмотров на пост. То есть тот уровень, который на альтернативных площадках выглядит скорее как исключение, в Telegram у крупных каналов является нормой.

В политико-новостном сегменте альтернативные мессенджеры сегодня дают примерно 10-25% от телеграмовской читаемости, а в отдельных сильных кейсах может подниматься ближе к трети. Но до паритета пока далеко. Это важно и для политтехнологов, и для медиа, и для власти. Потому что перенос канала сам по себе еще не означает переноса влияния. Подписчиков можно набрать быстро - особенно административным, медийным или рекламным усилием. А вот привычку аудитории читать, реагировать, жить внутри этой ленты - пока нет. Telegram по-прежнему выигрывает именно за счет плотности внимания. Там пост не просто опубликован - он реально прочитан.

Именно поэтому сегодня правильнее говорить так: нацмессенджер стал второй площадкой для каналов, но пока еще не стал их равнозначной заменой. Для присутствия - да, но если вопрос стоит о том, где у канала настоящая живая читаемость, то телега пока сохраняет уверенное преимущество.

Вы знали про политическое горевание? И я не знал. Но рассказал, что-то про то, как медиа картинка вгоняет нас в тревогу и депрессию. В материале «Таких дел» речь идет о том, что у многих россиян на фоне боевых действий, блокировок, ограничений и разрушения привычного уклада накапливается особое состояние - смесь тревоги, злости, усталости и ощущения утраты прежней нормальной жизни. Это и называют «политическим гореванием», хотя часть экспертов уточняет: люди скорее переживают не из-за самой политики, а из-за исчезновения чувства безопасности, предсказуемости и понятного будущего.

Я связываю это состояние с тем, что политика все глубже вторгается в повседневность, а сама система все больше живет не в реальности, а в медийной репрезентации. Сегодняшняя тревога россиян связана не только с новостями как таковыми, а с ощущением, что привычная жизнь постепенно уходит, а на ее место приходит более контролируемая, мобилизационная и менее предсказуемая среда. Именно это и переживается как форма коллективной утраты.

«Российская Федерация возникла спонтанно, случайно и на обломках другого государства — Советского Союза. Ее модель не была предопределена, и, как в советском прошлом, многое утыкается в формализм. Реальность скорее превращается в косплей. В нашей памяти лихие девяностые и крах экономики. Народ также боится любого падения рубля, потому что помнит дефолт 98-го года. Кто-то при ужесточении государства по отношению к гражданам сразу проецирует все на сталинщину, 37-й год и так далее. На самом деле все это не значит, что эти модели вообще сравнимы».

Российская политическая система в последние годы не пережила одномоментного слома - ее базовые опоры остались прежними: сырьевые доходы, внутренняя замкнутость и самоконтроль, а также сильная зависимость от медийного образа. Люди переживают не только из-за прямого вмешательства государства, но и из-за постоянного потока публичных сигналов, заявлений и новостей.

Раньше между государством и обществом существовал негласный договор: власть меньше входила в частную жизнь, а граждане старались держаться в стороне от политики. Перелом же стал особенно заметен в пандемию, когда государство стало действовать как мобилизующая сила, а затем это вмешательство распространилось и на другие сферы повседневности - контроль, призывы, воспитательные практики и прочее. В результате человек начинает замечать политику уже в бытовых деталях, и именно это рождает сильную эмоциональную реакцию.

Свежие данные ФОМ и ВЦИОМ в очередной раз показывают переход от трендов к их фиксации. По ВЦИОМ оппозиционное крыло уверенно забирает чуть более 35% рейтинга: ЛДПР с 10,5% и КПРФ с 10,3%, НЛ - 12,3% По ФОМ картина чуть более сдержанная, но в целом повторяет контуры коллег. Иными словами, речь идет уже не о разовом всплеске, а о медленном, но вполне отчетливом перераспределении внутри всего поля парламентской оппозиции.

Однако полноценная избирательная кампания еще не начиналась. До осени партии будут проходить через летнюю корректировку рейтингов, когда многое зависит не только от общей повестки, но и от того, кто сумеет лучше отстроить образ, сетку кандидатов и мобилизацию сторонников. Лето в этом смысле всегда время донастройки. Сейчас мы видим не финальный результат, а стартовые позиции перед длинной кампанией. И эти позиции у всех будут еще меняться.

Тем не менее уже сейчас можно говорить о содержании политического спроса. На первый план действительно выходит тема ограничений, которая создает нерв текущей повестки. Очевидно, что при таком запросе старые парламентские партии либо слишком тяжелые, либо слишком архаичные. И в этой логике рост «Новых людей» выглядит вполне объяснимым. Они занимают нишу партии, которая говорит не языком дополнительной мобилизации, а языком нормальной жизни и снижения тревоги. В этом сегодня общий запрос общества.

Как верно отмечает коллега, благодаря встроенности в систему «Новые Люди» заняли важную и полезную нишу, выстраивая коммуникации там, где партия власти или левая оппозиция просто не могут найти общий язык с избирателем. «Новые правые» действительно продвигают инициативы, которые делают систему более современной, экономически вменяемой и менее запретительной там, где это возможно. Но и другой сюжет тоже начинает проступать отчетливее. Небольшой рост КПРФ показывает, что социальное недовольство никуда не исчезло. Оно пока не доминирует, но начинает понемногу возвращаться в поле политики. А значит, кампания 2026 года может пройти сразу по двум линиям - борьба против избыточных запретов и борьба за социально недовольного избирателя.

На этом фоне общая конструкция системы, конечно, остается устойчивой. И ФОМ, и ВЦИОМ показывают, что «Единая Россия» по-прежнему сохраняет лидерство. Более того, сама конфигурация партийного поля остается вполне управляемой - есть доминирующий центр, есть группа конкурентов второго эшелона, есть партия на грани прохождения - СРЗП. То есть о каком-либо кризисе системы речи не идет. Напротив, система пока демонстрирует способность удерживать баланс даже на фоне новой турбулентности. Да и президентские рейтинги, судя по ФОМ, восстановились с 71 до 74 пп.

Но это не означает, что для партии власти все развивается автоматически благополучно. Наоборот, нынешние цифры - это скорее предупреждение. Если «Единая Россия» хочет не просто удержать первое место, а реально улучшить или хотя бы не ухудшить результат по сравнению с 2021 годом, ей придется менять логику своей кампании. Потому что инерция больше не гарантирует прироста. Если раньше можно было рассчитывать на автоматизм большой машины, то теперь видно, что часть электората устает от слишком жесткой бюрократической повестки. Но политическое лето только начинается, и тут может много чего произойти, от усиления наметившихся тенденция до черных лебедей.

В Кремле обсудили назначение военного губернатором Белгородской области
Основным претендентом на смену Вячеславу Гладкову на посту главы Белгородской области стал генерал Шуваев, рассказали источники РБК. По данным собеседников РБК, своих постов также могут лишиться главы Дагестана и Брянской области.

В качестве основного претендента на место следующего губернатора Белгородской области рассматривается вице-губернатор Иркутской области генерал Александр Шуваев, рассказали РБК источники, близкие к администрации президента и к властям региона, а также федеральный чиновник. Ранее о возможном назначении Шуваева сообщали региональные издания и телеграм-каналы.

Шуваев родился в Новом Осколе Белгородской области. В 2002 году окончил Рязанское высшее военно-десантное училище. Участвовал в боевых действиях на Северном Кавказе, в войне в Грузии в 2008-м, в военной операции в Сирии. В 2015 году окончил Общевойсковую академию Вооруженных сил им. М.В.Фрунзе. К 2022-му был командиром 51-го гвардейского парашютно-десантного полка 106-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Участвовал в военной операции на Украине, дослужился до звания генерал-майора.

В 2025 году стал участником образовательной программы «Время героев». Она появилась по поручению президента Владимира Путина и выстроена по аналогии с курсами для претендентов на губернаторские позиции («школа губернаторов» РАНхИГС). В январе 2026 года генерал стал заместителем губернатора Иркутской области Игоря Кобзева.

Пока официального решения об отставке нынешнего губернатора Белгородской области Вячеслава Гладкова нет. Он возглавляет регион с ноября 2020 года. «Ведомости» писали, что власти обсуждают возможную смену главы региона. Источники РБК говорят, что окончательное решение остается за президентом, хотя уже практически принято.

У внутриполитического блока Кремля не было претензий к Гладкову, говорят собеседники РБК. Наоборот, его часто приводили в пример как выстроившего наиболее правильную коммуникацию с населением. В прошлом году начальник управления президента по вопросам мониторинга и социальных процессов Александр Харичев упомянул Гладкова как одного из губернаторов, обладающих самым высоким рейтингом доверия у населения.

Источники РБК не называют причин отставки. Двое из них слышали, что Гладков сам хотел бы покинуть занимаемый пост, так как устал руководить приграничным регионом. Другой источник, близкий к администрации президента, говорит, что к губернатору, хоть и нет претензий по рейтингам, есть «другие вопросы».

По оценке политолога Ильи Гращенкова, Гладков «умудрялся выдерживать баланс между прифронтовой жизнью региона и его мирной жизнью». Несмотря на удары беспилотников, ему удавалось привлекать в регион инвестиции и аграрный бизнес, но продолжать делать это в текущей ситуации все сложнее. «Раз уж мы от логики мирной жизни переходим к логике прифронтового существования, значит нужен губернатор, который был бы больше про безопасность. В этом случае логично пролоббировать назначение военного», — говорит эксперт. По мнению Гращенкова, смена губернатора оправдана, если поможет хотя бы на краткосрочном этапе перезагрузить рейтинги власти.

Паводки в Дагестане — сигнал политический. Третья волна подтоплений, более 15 тысяч пострадавших, компенсационная нагрузка порядка 4 млрд рублей — управленческая система проходит честный экзамен боем. В этой связи вполне закономерно возвращается вопрос обязательного страхования жилья от ЧС: действующая модель, при которой государство закрывает инфраструктуру, а материальные утраты граждан компенсируются частично, очевидно не выдерживает нагрузки.

Хорошая новость кроется в том, что решение давно сформулировано — нужна лишь политическая воля его реализовать. Откладывать больше некуда. Масштаб проблемы говорит сам за себя: только в 2024 в России зафиксированы 272 чрезвычайные ситуации, пострадали почти 700 тысяч человек, совокупный ущерб превысил 70 млрд рублей – и это официальные цифры. Один оренбуржский паводок "потратил" свыше ₽40 млрд из бюджета. А вот добровольное страхование жилья от ЧС охватывает у нас лишь около 7% граждан: за шесть лет после принятия соответствующего закона ни одна региональная программа так и не заработала в полную силу.

Вывод суров: добровольная модель исчерпала себя — и это основание для следующего законодательного шага.

Ключевой аргумент в пользу обязательного страхования — разгрузка бюджета от рисков. Сегодня Минфин вынужден в ручном режиме ребалансировать расходы каждый раз, когда стихия наносит удар по очередному региону. Переход к страховой модели означает системное перераспределение финнагрузки: бюджет не страдает, покрытие убытков обеспечивается страховыми механизмами.

Повысилось бы при отделении мух от котлет и качество социальной ответственности системы: бюджетные ресурсы пошли бы туда, где они действительно незаменимы, — в инфраструктуру и превентивные меры.

Не менее важно расширение реальной финансовой защиты граждан. Обязательное страхование гарантирует справедливое возмещение ущерба (а не малой его части, признанной по результатам кучи долгих комиссий). Это особенно актуально для регионов с хронически высоким уровнем природных и техногенных рисков — того же Дагестана, Оренбуржья, Сибири. Компенсации при обязательной модели по объёму и скорости выплат принципиально превосходят нынешнюю схему: гражданин получает деньги быстро и в предсказуемом размере, не ожидая решений из центра месяцами и не трепля себе нервы.

Россия обладает всеми необходимыми институциональными инструментами для запуска такой модели — и Дагестан как нельзя наглядней показывает, что тянуть с этим решением больше нельзя.

События вокруг Ирана, конкуренция США и Китая, политика ЕС и попытки «глобального Юга» вписаться в «шестой промышленный уклад» или революцию 4.0 - это все про переход к экономике, где ядром роста становятся технологии, но обеспечивают их ресурсы. AI, роботизация, новые материалы, биотех, квантовые технологии, цифровые платформы, чистая энергия и тесная связка науки с производством, базируются на контроле над ресурсами.

Страны переходят к этому укладу не одним прыжком, а через сочетание пяти процессов. Первый – массовые инвестиции в критические технологии. Второй – новая промышленная политика, когда государство уже не просто «не мешает рынку», а субсидирует ключевые цепочки стоимости, страхует риски и защищает технологический суверенитет. Третий – перестройка энергетики и логистики, потому что новая промышленность требует дешевой энергии, устойчивых цепочек поставок и доступа к сырью. Четвертый – борьба за кадры и научные экосистемы. Пятый – внедрение технологий не в лабораториях, а в реальном секторе.

У США переход идет через ставку на технологическое лидерство и возвращение производства. В официальных документах Белого дома среди приоритетов названы AI, квантовые и биотехнологии. Параллельно администрация подчеркивает развертывание ИИ в госаппарате (и как сейчас видно в военном блоке) и приток инвестиций в американское производство, включая полупроводники и фарму. Это типичный путь крупной державы: сначала собрать на своей территории знания, капитал и фабрики, а затем уже экспортировать стандарты.

Евросоюз идет другим маршрутом. Он пытается совместить промышленную модернизацию с декарбонизацией. Их стратегические документы прямо увязывают конкурентоспособность с инновациями, снижением зависимостей, упрощением правил, промышленной декарбонизацией и расширением производства в Европе. То есть европейская модель шестого уклада – это не просто «цифра плюс роботы», а зеленая индустрия и стратегическая автономия (с которой как раз проблемы).

Китай движется иначе – через модель дирижирования, где государство задает направления, а рынок их масштабирует. Китай не просто модернизирует старую промышленность, а заранее строит отрасли следующего цикла и старается занять в них глобальные позиции до того, как стандарты окончательно сложатся.

Т.е. почти везде переход выглядит так: сначала цифровизируют и автоматизируют существующее производство, потом соединяют его с AI и данными, потом переупаковывают целые отрасли вокруг новых платформ, материалов и энергии. На ранней стадии страна еще может жить за счет импорта технологий. На поздней ей уже нужно иметь свои исследовательские центры, инженерные школы, свои производственные мощности и хотя бы частичный контроль над критической инфраструктурой.

В инфраструктуре это выражено в контроле над чипами и дата-центрами: без них разговоры о «новом укладе» остаются просто лозунгом. Главный барьер для перехода не отсутствие одной «супертехнологии», а разрыв между наукой, финансами и производством. Многие страны умеют делать хорошие исследования, но не умеют превращать их в массовый продукт. Другие умеют собирать заводы, но зависят от импортных чипов, софта, оборудования и кадров. Поэтому успешный переход почти всегда идет через коалицию государства, университетов, корпораций, венчурного капитала и оборонно-промышленного сектора. Так что политически это означает довольно простую вещь. Шестой уклад – это не только про технологии, но и про новую модель государства.