Телеграм канал «The Гращенков»

У «плана шейха» появился конкурент – декларация Мирьям Раджави, которая фактически оформляет главное противоречие иранской эмигрантской оппозиции. Кто и на каких принципах поведёт страну после падения режима аятолл. Споры об этом идут десятилетиями, но теперь они приобретают институциональный характер в виде конкурирующих моделей будущего Ирана.

План Пехлеви, как я уже писал, это технократическая «дорожная карта» транзита. Он подробно описывает первые 180 дней после краха режима: создание переходной системы власти из трёх ветвей, сохранение управляемости, гибридную правовую модель (сохранение большинства действующих законов с отменой репрессивных норм), интеграцию армии и роспуск КСИР, контролируемую экономическую стабилизацию и пошаговый демократический процесс: от референдума о форме правления до выборов постоянного парламента. Его логика – минимизация хаоса и управляемый демонтаж теократии с последующей передачей власти через выборы.

Декларация Мирьям Раджави, напротив, носит более программно-политический характер. Это не операционный план первых месяцев, а ценностная рамка будущего республиканского строя. В её 10 пунктах зафиксированы ключевые принципы: отказ от доктрины вилаят аль-факих и переход к республике с прямыми выборами. Свобода слова, партий и интернета. Ликвидация КСИР, «Кудс», «Басидж» и всех репрессивных структур, отмена смертной казни, запрет пыток, отделение религии от государства, гендерное равенство, автономия для национальных меньшинств, независимая судебная система. В общем безъядерный Иран и «либеральная программа».

Если сопоставлять оба подхода, различия проявляются на трёх уровнях. Во-первых, институциональный. Пехлеви предлагает переходную модель с временными органами и чёткой процедурой конституционного перезапуска. Раджави делает ставку на немедленное провозглашение демократической республики и уже много лет позиционирует себя как «временного президента», пусть и избранного только внутри собственной организации. У Пехлеви вопрос формы правления выносится на референдум, а у Раджави республика – изначально заданный ориентир.

Во-вторых, управленческий стиль. Пехлеви апеллирует к постепенности, юридической преемственности и контролю над силовым и финансовым сектором, чтобы не допустить распада государства. Раджави акцентирует морально-политический разрыв с режимом: полная ликвидация репрессивной архитектуры, отмена шариата и т.д. Её программа более декларативна и ценностно насыщена, но менее детализирована с точки зрения переходной администрирования.

В-третьих, вопрос легитимности и символики. Пехлеви опирается на исторический нарратив национального единства и возвращение символов довоенного Ирана (лев и солнце), но формально не провозглашает реставрацию монархии, а решение оставляется обществу. Раджави представляет республиканскую альтернативу, причём сама происходит из династии Каджаров – исторических соперников Пехлеви. Этот элемент придаёт конкуренции дополнительный символический подтекст, хотя её программа строится не на династической логике, а на идее «демократической республики».

При этом пересечений немало. Оба лагеря выступают за роспуск КСИР, отделение религии от государства, права человека, гендерное равенство, безъядерный статус и нормализацию внешней политики. В стратегическом смысле они предлагают прозападный, светский и интеграционный курс. Главное различие в представлении о механике перехода. Пехлеви предлагает инженерный проект управляемого транзита. Раджави – политико-ценностную декларацию будущего режима. Один делает ставку на институциональный контроль и пошаговую легитимацию. Другая на моральный мандат и республиканский разрыв с прошлым.

Вопрос в том, какая модель окажется более привлекательной для иранского общества и элит в момент реального кризиса. История показывает: в переходные периоды побеждает способность обеспечить порядок. Именно здесь и будет проходить линия конкуренции между крон-принцем и «народными моджахедами». С другой стороны, режим аятолл и КСИР пока на месте, а значит, кто-то делит шкуру медведя, пока тот еще бегает по лесу.

Иранский шах Реза Пахлеви опубликовал манифест «нового экстренного иранского проекта». Речь идёт не о лозунгах, а о попытке детально просчитать первые 180 дней после падения режима аятолл. Это, по сути, дорожная карта управляемого демонтажа исламской теократии и перехода к светскому государству. Документ исходит из базового допущения: главный риск после крушения режима не контрреволюция, а хаос. Следовательно, приоритет – не мгновенная революционная чистка, а институциональная стабильность.

Политическая архитектура перехода строится вокруг так называемого «транзита» – временной системы власти из трёх ветвей: временных парламента, правительства и судебной системы. Реза Пехлеви в этой конструкции выступает как лидер национального перехода и верховный главнокомандующий. Переходный период предполагается ограниченным по времени на 18-24 месяца с чёткой последовательностью демократических процедур.

Первый шаг – официальная отмена Конституции Исламской Республики и роспуск ключевых институтов теократической модели: офиса Верховного лидера, Совета стражей, Ассамблеи экспертов, КСИР, Басидж, революционных судов и параллельных разведструктур. Одновременно возвращается символический каркас «другого Ирана»: флаг с львом и солнцем, песня «Ey Iran» как временный гимн, отказ от идеологической риторики.

Однако наиболее интересна правовая часть. Авторы предлагают так называемую «гибридную модель»: все действующие законы сохраняются по умолчанию, чтобы избежать правового вакуума, но немедленно отменяются те нормы, которые противоречат Всеобщей декларации прав человека, национальной идентичности Ирана или целям переходного периода. Это попытка балансировать между революционным запросом на разрыв с прошлым и необходимостью сохранить управляемость.

Переход к новой системе предполагает серию шагов: референдум о форме правления (парламентская монархия или республика), выборы Учредительного собрания, разработка новой Конституции, референдум по ней и лишь затем – выборы постоянного парламента и передача власти избранному правительству. Таким образом, Пехлеви не объявляет себя монархом, а предлагает процедуру, в которой финальное решение принимает общество.

Силовой блок реформируется радикально, но прагматично. КСИР подлежит роспуску, его военные подразделения интегрируются в единую национальную армию, создаётся новая служба безопасности. При этом отказ от тотальной люстрации – сознательный выбор: план исходит из того, что массовые чистки дестабилизируют страну. Ответственность должна быть персональной и юридически оформленной через механизмы переходного правосудия.

Внешнеполитический разворот предполагает прекращение обогащения урана, допуск МАГАТЭ, нормализацию отношений с США и ЕС, признание Израиля и отказ от поддержки прокси-групп. Цель – снятие санкций и возвращение Ирана в мировую экономику. Это принципиальный разрыв с доктриной «экспорта революции». Экономическая часть сконцентрирована на предотвращении коллапса. Контроль над Центральным банком, восстановление его независимости, ограничение панических операций на финансовых рынках, аудит государственных компаний, доступ к замороженным активам, сохранение выплат пенсий и субсидий – всё это направлено на то, чтобы переход не превратился в гиперинфляционный шок.

Социальный блок предполагает ликвидацию моралистической полиции, деидеологизацию образования, реформу медиасистемы, гарантии равноправия женщин и светский характер государства. В идеологическом основании проекта – четыре принципа: территориальная целостность, светская демократия, равенство граждан и право народа свободно выбрать форму правления. В целом план Пехлеви – это технократический сценарий управляемого транзита. Он ориентирован не только на внутреннюю аудиторию, но и на международных акторов с сигналом: будущий Иран будет предсказуемым партнёром.

В ходе последнего отчета Михаила Мишустина в Госдуме зафиксировал удивительное явление — ни в одном выступлении даже традиционно самых ярых обличителей исполнительной власти практически не была замечена критика действий Правительства. Почему? Ответов может быть много, но главное, думаю, в том, что кабмин последовательно и бескомпромиссно следует своим обещаниям, проводя социальную политику с целью сделать жизнь людей лучше.

В первую очередь, это касается наименее социально защищенных по объективным причинам наших сограждан. Вот и сегодня глава правительства подписал постановление, которое соответственно действующему несколько лет плановому графику добавит к социальным пенсиям с 1 апреля 6,8%. Это примерно на 2% выше текущей инфляции, что означает реальное повышение доходов социальных пенсионеров и приравненных к ним граждан. А их в общей сложности, включая некоторые другие льготные категории (космонавты, летчики-испытатели, пострадавшие в техногенных и радиационных катастрофах и др.), насчитывается 4,3 миллиона человек.

Цифра 6,8% взята не с потолка — этот показатель рассчитан на основе расчетов динамики прожиточного минимума пенсионера за 2025 год. И конечно, Михаил Мишустин, обращаясь к профильным ФОИВ, подчеркнул необходимость соблюдать немаловажную репутационно правительственную точность в решениях: «Важно, чтобы увеличенные выплаты люди получили четко и в срок».

📊Рейтинг федеральных и региональных каналов, оказавших наибольшее влияние на региональную политику за 23 февраля - 1 марта 2026 года

🔺Федеральные каналы

1. НЕЗЫГАРЬ (признан иноагентом)
2. Политджойстик
3. The Гращенков
4. Политген
5. ⁠Землянка
6. ⁠ ЕЖ (признан иноагентом)
7. Политика Онлайн
8. ⁠⁠Землянка
9. Депутатские будни
10. Клуб регионов

🔺Региональные каналы

1. Москвач/Новости Москвы
2. Ротонда
3. Говорит Москва
4. Тайны Ленинградского двора
5. Е1Ru/Новости Екатеринбурга
6. ⁠Та самая тюменская матрешка
7. Футляр для Курая
8. СШХ
9. ЛенTVZ4
10. E-область
11. То самое северное измерение
12. ⁠Блэтгород
13. ⁠Архангельский кот
14. Земский
15. Сибирский цирюльник
16. Вечерний Хабаровск
17. Вологодской канвой
18. ПОЛИТ.РУС-ЮГ
19. Иркутск политический
20. Типичная Кубань

#Рейтинг

Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX

Застрелился Умар Джабраилов – бывший сенатор от Чечни и девелопер. Самоубийство является основной версией, так как ранее у него уже была попытка суицида.

Джабраилов был представителем Чечни в Москве, посредником и элитным коммуникатором. Но никогда не реальным претендентом на власть в республике в условиях сложившейся системы, где Рамзан Кадыров находится в прямых отношениях с федеральным центром. Когда-то в нулевые говорили о возможности мягкой трансформации власти в сторону гражданской модели, когда мог быть востребован тип элитного лидера, встроенного в федеральные структуры и способный говорить на языке модернизации. Но случая для такого сценария не представилось, а Джабраилов представлял лидера Чечни в Совфеде в 2004–2009 гг.

Хотя, сам он не считался членом «кадыровской команды» в узком смысле. Джабраилов человек московского бизнеса 1990–2000-х, с собственной сетью связей. При этом он никогда не занимал оппозиционной отношения к чеченской власти, а после скандального инцидента 2017 года (стрельба из наградного оружия в одном из московских отелей), конфликтов между ними не возникало.

Так что версия суицида рассматривается сейчас как основная. Джабраилов уже предпринимал попытку покончить с собой (в 2020 году), а факт наличия оружия рядом с телом – это основной признак, на который ориентируются следователи. Однако, учитывая турбулентность в элитной и политической среде, как федеральной так и республиканской, интересно, что в итоге установит следствие.

Архаика не модернизируется. Иранский режим в любом случае малоперспективен, так как не способен к обновлению или перезагрузке. Когда-то молодая и дерзкая исламская революция, как некогда и советская, превратилась в реакцию удерживающих власть стареющих фанатиков и алчных стражей. О возвращении к ее духу давно и речи не идет, а обращение к имперскому мифу или к мессианскому ожиданию – это не пробуждение, а усталость, попытка заменить внешним мифом личную ответственность.

Когда-то ислам был живым нервом справедливости. Но традиция существует не на словах, а в сознании. Если сознание оторвалось от нее, люди стали воспроизводить слова и речи, но не понимать их, традиция превращается в декорацию. Любая перезагрузка в таких случаях может быть воспроизведена только как ритуал, без внутреннего события. Как говорил Мераб Мамардашвили, любое бездумное повторение – это форма сна.

Человеческое сознание в таких сообществах подменено ролью, а роль всегда деградирует и только личное усилие может удерживать человека от распада. Но и дух не просыпается по приказу, а возникает в точке, где человек принимает ответственность за свою мысль. Никакая исламская мобилизация не заменит этой работы. Как и ожидание спасителя, заставляет многих отказаться от собственного усилия. Человек переносит центр ответственности в будущее, в миф, в какую-то метафизику, но зрелость нации начинается там, где она перестает ждать и начинает понимать.

Неспособность к рефлексии – еще один показатель низкой жизнеспособности иранской элиты. Если общество хочет войти в современность через усиление сакральной вертикали, через героизацию прошлого, через метафизику ислама, оно усиливает форму, внутри которой сознание остаётся пассивным. Архаика может существовать в современности только как предмет понимания, а не как программа действия. Как только она становится политическим проектом, она начинает разлагаться. Потому что миф, помещённый в пространство управления, неизбежно превращается в инструмент.

Режимы, основанные на сакрализации власти, обречены не потому, что им противостоит внешний враг. Они обречены потому, что не могут бесконечно удерживать сознание в состоянии мобилизации. Человек устает жить в режиме символа. Он либо начинает думать, либо впадает в цинизм. И если кто-то говорит о возвращении к религиозной архаике, то это означает, что он сам чувствует исчерпанность существующей формы.

Современность же начинается не с мессианского ожидания, а с внутреннего усилия быть человеком без посредничества мифа, без ссылки на судьбу, без апелляции к сакральной необходимости. И если этого усилия нет, никакая «перезагрузка» не спасёт форму. Поэтому современный Иран, скорее всего, начнется со слома старой системы и неизбежной новой революции, студенческих протестов, которая еще непонятно кого приведет к власти. Ведь революция без проекта, ка это было хотя бы у большевиков, может поднять наверх кого угодно.

Убийство рахбара и одновременный выход на улицы как протестующих и празднующих его смерть, так и требующих мести - это показатель предельной поляризации общества. Студенты и либеральная часть городского среднего класса празднуют смерть символа системы. Исламистские группы, напротив, требуют ответного удара по США и Израилю. Есть риск начала гражданской войны, но он не автоматический.

Междоусобицы начинаются не тогда, когда общество разделено, а тогда, когда раскалывается силовой блок. Пока протестующие и радикалы спорят на улицах, государство остаётся государством. Гражданская война начинается в тот момент, когда армия, спецслужбы и силовые корпорации перестают подчиняться единому центру.
Иран сегодня - это не Сирия образца 2011 года. В Сирии очень быстро возникли вооружённые альтернативные центры власти, поддержанные извне. Конфессиональный разлом стал военной линией фронта. В Иране же раскол пока носит идеологический характер.

Оппозиция фрагментирована, а КСИР остаётся мощной институцией. Однако тревожные сигналы есть. Сообщения о начавшемся дезертирстве, пусть и не массовом, уже симптом. В авторитарных режимах армия держится не только на приказе, но и на ощущении устойчивости власти. Если центр выглядит шатким, периферия начинает дрожать. Убийство верховного лидера не просто трагедия, а испытание на прочность для вертикали власти.

Главный фактор - договорятся ли элиты. Если Лариджани, КСИР и духовная верхушка быстро сформируют новый центр легитимности, режим стабилизируется, даже при протестах и радикализации части общества. В условиях внешней войны часть населения может временно консолидироваться вокруг власти, отложив внутренние претензии.

Если же внутри элиты начнётся борьба кланов, ситуация поменяется. В современных конфликтах гражданская война редко начинается как «народ против народа». Чаще это «элиты против элит», где массы становятся инструментом. Если часть силовиков поддержит одну группу, а другая - альтернативный центр власти, тогда уличная поляризация быстро превратится в вооружённую.

Есть и ещё один аспект. Иранское общество глубоко уставшее. Молодёжь устала от идеологии, религиозные консерваторы устали от санкций и изоляции, средний класс устал от экономической нестабильности. Но усталость не равна готовности воевать. Большинство людей, как правило, выбирают стабильность перед хаосом.

Сейчас мы наблюдаем эмоциональный всплеск. Празднование смерти рахбара и требования мести - это реакция на шок. Гражданская война требует организации, ресурсов и структуры. Сейчас в Иране постепенно вырисовываются два потенциальных центра силы: с одной стороны - Лариджани как преемник рахбара и фигура внутриэлитного консенсуса, способная консолидировать духовенство и силовой блок, с другой - действующий президент Пезешкиан, как условный гражданский центр, вокруг которого может сгруппироваться более прагматичная и ориентированная на управляемость часть бюрократии и общества. Кстати, сам то он, бывший оппозиционер режиму аятолл.

Но пока не устойчивых вооружённых альтернативных центров. Нет регионов, вышедших из-под контроля. Нет явного раскола армии на два лагеря.
Но есть риск другой - медленного размывания контроля. Если протесты станут постоянными, если дезертирство усилится, если КСИР и армия начнут конкурировать за влияние, тогда точка невозврата может быть пройдена незаметно. Внешний фактор также играет роль. Война с США и Израилем способна временно консолидировать режим. Однако длительная эскалация повышает внутреннюю цену лояльности. Чем выше экономические и человеческие потери, тем труднее удерживать единство. Если же внутренний раскол окажется глубже, чем кажется, улица может стать лишь первой сценой более драматических событий. Иран стоит на развилке.