Телеграм канал «The Гращенков»

Заявление дипломатического источника хорошо дополняет картину визита Путина в Китай. Оно фактически охлаждает ожидания: не надо смотреть на расширенный состав делегации как на доказательство заранее согласованного большого прорыва.

Скорее наоборот. Широкий состав означает, что Москва готовилась к разным вариантам разговора. Чиновников включили «на случай возникновения интереса к теме». То есть это не столько парад готовых решений, сколько попытка максимально укомплектовать переговорную корзину.

И здесь важна роль МИДа. Российская дипломатия успела сделать то, что обычно и превращает визит из протокольного мероприятия в политический сигнал: подготовить рамочные формулы, то есть наполнить поездку документами.

Но главный результат в данном случае - публичная фиксация характера отношений. Поэтому видеообращение Путина с формулой «мы не дружим против кого-либо» выглядит скорее дипломатической настройкой. Москва показывает Пекину, что не пытается втянуть Китай в лобовое антизападное блоковое противостояние. Китай тоже в этом заинтересован. Ему нужна Россия как стратегический партнер, ресурсная база и военный противовес США, но ему не нужна репутация страны, которая окончательно закрыла себе двери на западные рынки.

Отсюда и формула «не против кого-либо». Это язык не слабости, а управляемой многополярности. Россия и Китай хотят демонстрировать стратегическую близость, но не хотят называть ее военным союзом. Потому что союз предполагает автоматические обязательства, а Пекин традиционно предпочитает не обязательства, а пространство маневра.

Для Москвы это одновременно плюс и ограничение. Плюс в том, что Китай остается главным внешним контуром устойчивости: сырье, логистика, промышленный импорт, расчеты, международные площадки, политическое прикрытие. Без китайского плеча российская экономика и дипломатия чувствовали бы себя значительно жестче.

Ограничение в том, что Китай не будет поддерживать Россию на любых условиях. Пекин смотрит на украинский конфликт, Ближний Восток, санкции, торговлю с США и Европой как на элементы единой шахматной доски. Для него Россия - важная фигура, но не вся партия.
Поэтому от визита не стоит ждать красивого «поворотного момента». Скорее это будет сверка позиций. Россия хочет публичного подтверждения, что Китай остается рядом. Китай хочет показать, что на своих условиях. И чем активнее Пекин одновременно разговаривает с Вашингтоном, тем важнее для Москвы становится не просто дружба с Китаем, а понимание пределов этой дружбы.

Потанин на ЦИПР очень аккуратно, но по сути описал главный стоп-фактор для ИИ в России.

Деньги не проблема. «Нам нужен рынок для внедрения». То есть бизнес уже вложился, технологии есть, цепочки собраны - от разработчиков до внедренцев. Но дальше упираемся в классическую историю: нет среды, где это можно быстро масштабировать.
И здесь начинается самое интересное. Потанин не просит субсидий. Он просит другое: «благоприятный регуляторный режим… быстрее проходить сертификацию… больше маневра для эксперимента».

Это, если называть вещи своими именами, запрос на дерегуляцию. Потому что текущая модель - сначала все запретить, потом долго разрешать - в ИИ просто не работает. Технология меняется быстрее, чем пишутся правила. Бюрократия для ИИ крайне губительна.

Когда одновременно идут федеральная кампания в Госдуму и 39 кампаний в заксобрания, региональные выборы превращаются в «политический рентген», об этом Ведомостям рассказал президент Центра развития региональной политики Илья Гращенков. По его словам, федеральные выборы показывают общий партийный бренд, телевизионную мобилизацию и отношение к большой повестке, а выборы в заксобрания демонстрируют, есть ли у партии реальная региональная ткань.

«Больших сюрпризов в стиле «партия власти массово теряет регионы» ждать не стоит. Но локальные сюрпризы почти неизбежны. Они могут проявиться в снижении результата ЕР по списку, в сложных городских округах, усилении «Новых людей» в крупных городах, хорошем результате КПРФ в социально раздраженных регионах или сохранении ЛДПР роли партии протестного, но системного раздражения», – сказал Гращенков.

Для лидеров оппозиционных партий в регионах мандат депутата заксобрания является входным билетом в региональную элиту, говорит Быстров. «Если лидер крупной партии не будет обладать депутатским мандатом, с одной стороны, у федерального центра могут возникнуть вопросы по поводу его политической компетенции и о том, правильно ли он занимает свое место в партии, и с другой стороны, в регионе у однопартийцев тоже это вызовет негативную реакцию. Ведь становясь депутатом регионального парламента, лидер ячейки оппозиционной партии создает рабочие места для своих коллег», – отметил политтехнолог.

Мой ТОП-10 регионов, где кампании могут быть самыми сложными:
Санкт-Петербург - крупный город, политизированная аудитория, сильная муниципальная конфликтность, традиция оппозиционного голосования.
Свердловская область - Екатеринбург, промышленная структура, сильные городские настроения и сложная элитная конфигурация.
Томская область - университетская среда, активный городской избиратель, запрос на обновление и высокий потенциал для «Новых людей».
Самарская область - крупный промышленный регион, Самара и Тольятти как разные электоральные миры, возможная борьба за второе место.
Чувашия - сложная партийная и элитная конструкция, где кампания будет важна не только для ЕР, но и для всех системных оппонентов.
Орловская область - регион с губернатором-коммунистом, поэтому для КПРФ это символическая территория, а для ЕР - вопрос реванша и контроля над парламентом.
Вологодская область - управленческая перенастройка, накопленные раздражители и риск, что кампания станет оценкой новой региональной власти.
Красноярский край - большой и неоднородный регион с сильными городскими, промышленными, экологическими и северными повестками.
Пермский край - политически чувствительная Пермь, городская среда, пространство для «Новых людей», КПРФ и локальных кандидатов.
Приморский край - Дальний Восток, Владивосток, сильная региональная идентичность, память о конфликтных кампаниях и устойчивый протестный оттенок голосования.

Глава кабмина Михаил Мишустин участвует в конференции «Цифровая индустрия промышленной России» не впервые - внимательно изучает экспозицию, беседует с разработчиками, вникает: геометрические ядра для САПР, программный контроллер «Северстали», отраслевые версии систем управления предприятиями… Ведь цифровизация промышленности стала поистине общеправительственной задачей, выйдя за пределы ведения профильных министерств.

Центральная тема нынешней конференции - технологический суверенитет. Речь давно уже не о том, чем заменить беглый западный софт: цель - выстроить полноценный отечественный контур, от своих ОС до тяжёлых САПР. Мишустин на открытии рассказал: уже созданы т.н. геометрические ядра для систем трёхмерного проектирования, одно из которых полностью адаптировано под российские операционки. Это означает, что КБ по всей стране (в том числе отнесённые к сфере ВПК) могут работать в замкнутом отечественном контуре - без утечек от уязвимостей, без шпионских бэкдоров, неизбежных при допуске иностранных базовых компонентов.

Добиться этого удалось в том числе благодаря индустриальным центрам компетенций, созданным при поддержке правительства во всех базовых секторах промышленности. Их логика проста: крупные отраслевые заказчики консолидируют требования к цифровым решениям, а разработчики - получают понятный долгосрочный заказ, а государство финансово страхует. В результате появились критически значимые продукты, у которых прежде не существовало отечественных аналогов - в геологоразведке, электроэнергетике, нефтехимии, недропользовании. Миновал этап адаптации зарубежных решений - пошли собственные разработки, под российскую производственную специфику.

Правительство стимулирует внедрение отечественного ПО как финансово, так и совершенствованием правовой базы. Пример - строительная отрасль: применение технологий информационного моделирования зданий сделано обязательным для проектов с государственным финансированием. Это одномоментно сформировало устойчивый спрос на отечественные BIM-решения, и вынудило проектные компании и застройщиков переходить на российское ПО. Подход, при котором государство как крупнейший заказчик меняет правила игры на рынке, вводя требования через регулятора - почётче любых субсидий: он создаёт жёсткий, неэластичный спрос.

Конкурентоспособность отечественных продуктов - отдельный и важный сюжет. Мишустин в речи оговорил, что старается оценивать её объективно, - и тем показательнее утверждение, что ряд российских корпоративных решений уже обходит зарубежные аналоги: по гибкости настройки и (что естественно для локального рынка) оперативности технической поддержки.

Задача, которую глава кабмина в своём приветственном слове поставил перед отраслью на этот год: не закрывать потребности предприятий аналогами, но лучше прогнозировать рыночные тренды, чтобы создавать продукты, способные конкурировать с мировыми: по адаптивности, скорости внедрения, глубине интеграции. Наш технологический суверенитет должен остаться позицией долгосрочного лидерства, даже когда давление извне иссякнет.

Процессы по пересборке элит на региональном уровне усиливаются. Но главная логика - не идеологическая, а рентная. Под ударом оказываются люди, которые сидели на узлах распределения: силовое прикрытие, региональные транспортные потоки, городская инфраструктура, газовые подключения, гособоронзаказ, бюджетные контракты, земельно-имущественные активы. Т.е. элиты доступа: те, кто превращал должность или близость к государственному ресурсу в частную ренту.

Особенно хорошо это видно в делах по газораспределению на Кубани, транспортному блоку Тверской области, МЧС Самарской области, подшипникам для оборонного заказа и имущественным искам в Дагестане и КЧР. Второй контур - силовая вертикаль чистит среднее и верхнесреднее звено. Здесь не генералы федерального уровня, а региональные полковники, начальники отделов, руководители следственных подразделений, начальники колоний, бывшие главы городских УМВД. Это важный тип элиты: не публичная политика, но реальная власть на земле. Такие люди контролируют вход в уголовный процесс, безопасность бизнеса, неформальные договоренности и местную управляемость. Дела Лаврищева, Охнича, Канчиева, Бойко, Бовкуненко и Козицына.

Третий контур - инфраструктура и публичная безопасность. Тула, Тверь, газораспределение, транспорт, перевозки, подключения. Это уже не просто коррупция, а сферы, где хозяйственный провал быстро становится политическим раздражителем. В предвыборный год такие истории особенно чувствительны: сбои городских сервисов напрямую превращаются в вопрос к губернатору и местной управленческой команде.

Четвертый контур - изъятие активов как отдельная политика. Конфискации в Дагестане и КЧР, а также мировое соглашение по Салпагарову показывают, что государство работает не только через посадки, но и через пересборку имущественных балансов. Это уже не столько уголовное наказание, сколько ревизия права собственности у тех, чье имущество связано с прежними административными возможностями.

Так что это не «зачистка башен», но ревизия элит доступа. Под удар попадают не столько политические оппоненты, сколько люди, встроенные в старую экономику административной ренты. Из более крупных историй: передача активов миллиардера Галицкого одной из влиятельных «башен». На фоне которой можно ожидать и дальнейшую национализацию активов «олигархов» еще более высокого уровня. Особенно в алкогольной сфере, металлургии и угольной промышленности. Перед выборами в ГД-2026 это выглядит еще и как сигнал губернаторам и региональным элитам: старые схемы больше не являются гарантированно защищенными.

Завтрашний визит Путина в Китай теперь можно рассматривать уже не как отдельное двустороннее событие, а как второй акт большой дипломатической игры. Сначала в Пекин приехал Трамп с американскими миллиардерами и руководителями крупнейших корпораций. Завтра туда едет Путин. И это важная последовательность.

Китай в этой конструкции выступает не антагонистом Вашингтона, а новым центром сборки. Си Цзиньпин принимает сначала главного экономического конкурента, затем своего военно-политического партнера. Тем самым Пекин показывает: именно через него сегодня проходят сразу две линии мировой политики - американская и российская.

Для России это одновременно и ресурс, и проблема. Ресурс - потому что Китай остается главным внешним контуром экономической устойчивости: энергетика, промышленный импорт, логистика, расчеты, политическое прикрытие. Проблема - потому что после переговоров с Трампом Китай будет еще осторожнее. Если Пекин получает возможность частично стабилизировать отношения с США, он не будет ради Москвы сжигать мосты, банки и рынки.

Поэтому главная интрига визита Путина в том, что именно Си уже обсудил с Трампом и какие новые рамки теперь предъявит Москве. В повестке почти наверняка будут Украина, Иран, энергетика, Тайвань и санкционные обходные маршруты. Украина для Китая - не только война на европейской периферии. Это фактор отношений с США и Европой, источник санкционных рисков и одновременно инструмент давления на Запад.

Китай заинтересован в том, чтобы Россия не проиграла политически, но также не заинтересован в неконтролируемой эскалации, которая обрушит рынки, логистику и китайско-американскую разрядку. Иран - еще более тонкая тема. США пытаются зафиксировать Китай как ответственного игрока на Ближнем Востоке. Россия, наоборот, заинтересована в том, чтобы антииранская конфигурация не стала частью новой американо-китайской сделки. Для Пекина же важнее всего не идеология, а нефть.

Отдельный блок - энергетика. Москва будет пытаться продвигать новые газовые маршруты, долгосрочные закупки, ценовые формулы и расширение поставок. Но здесь переговорная позиция России слабее, чем хотелось бы. Китай может покупать больше, но не обязан платить дороже. Он видит, что после разворота от Европы российская энергетика все сильнее зависит от восточного направления.

На этом фоне массированная атака беспилотников на Москву и Подмосковье тоже приобретает политическое измерение, работая как «прогрев» изнутри. Украина показывает сразу нескольким аудиториям, что конфликт перестал быть только фронтовой географией. Удары по столичному региону, тем более с жертвами, создают ощущение уязвимости и это тревожный сигнал.

На Западе атаку уже рассматривают как аргумент, что украинская дальнобойная стратегия становится все более ощутимой. Для Китая – это напоминание, что российская устойчивость не абсолютна и что Москва едет в Пекин в позиции страны, вступившей в затяжную и дорогостоящую специальную военную операцию. Это не значит, что Китай начнет дистанцироваться от России. Скорее наоборот: Пекину нужна Россия как стратегический партнер, ресурсная база и противовес США.

Но ему нужна управляемая Россия. Такая, которая помогает Китаю усиливать переговорную позицию, а не втягивает его в эскалацию.
Поэтому визит Путина в Китай будет не столько поездкой за новым союзом, сколько сверкой условий. Москва будет искать гарантии поддержки. Пекин будет уточнять цену этой поддержки. И, похоже, чем активнее Китай говорит с США, тем дороже для России становится китайское плечо.

Выборы не по инерции. В обсуждении кампании-2026 появляется соблазн описывать ее как готовый сценарий. «Единая Россия» вырастет в рейтинге, оппозиция раздробится, а результат будет напоминать привычную думскую конструкцию, так описывают грядущие выборы эксперты ФоРГО.

Хотя, основной вопрос не в том, вырастет ли рейтинг партии власти и сколько раз. Да, в при административной мобилизации такой рост возможен. Но за счет чего он будет происходить? Весенний скачок рейтинга пока объяснен скорее технологически, чем содержательно. ВЦИОМ изменил методику и картина стала более похожей на электоральное ядро. Но методическая коррекция - это не политический сюжет, не новая повестка и не ответ на вопрос, почему избиратель должен переоценить партию власти.

Поэтому ожидание трех волн роста поддержки «Единой России» выглядит не прогнозом, а допущением. Раз в прошлых кампаниях мобилизационная машина работала, значит, сработает и сейчас. Но кампания 2026 года стартует в другой среде. Избиратель уже живет в режиме высокой информационной плотности, усталости от запретов, тревожности, роста бытовых издержек и общей неопределенности. В такой ситуации даже сильная машина может обеспечить явку и дисциплину, но ей сложнее производить энтузиазм.

Не менее спорен тезис о «Новых людях» как партии, растущей в основном за счет социально одобряемого названия. Название действительно работает. Но объяснять им весь рост - значит не видеть структуру спроса. «Новые люди» занимают нишу умеренной альтернативы. Не антисистемной, не протестной и не революционной, а именно альтернативы внутри допустимого политического языка. Для значительной части избирателей - это единственный допустимый выбор.

Так как КПРФ, сохраняя мобилизационную способность и старое ядро, все чаще говорит языком символической радикализации. Революционные интонации, апелляция к исторической правде, конфликт с «капиталистическим» порядком - все это может удерживать своих, но плохо работает как спокойная программа будущего для городского умеренного избирателя. Фактически, коммунисты сейчас пытаются объединить вокруг себя тех самых уже «разгневанных патриотов», которых власть выталкивает на политическую обочину из-за структурного несоответствия.

ЛДПР и СР также не выглядят партиями новой повестки. Отсюда и проблема. Дробность оппозиционного поля не в схожести повесток, а в том, что старые оппозиционные партии конкурируют за привычный социальный или ностальгический сегмент. А запрос на нормализацию остается недоупакованным. Так что инерционный сценарий возможен, но он не единственный и даже не самый реалистичный. Сейчас социология показывает борьбу интерпретаций. Между ними и находится реальная кампания.