Телеграм канал «The Гращенков»

Национальный мессенджер Max постепенно оформляется не только как внутрироссийская платформа связи, но и как канал коммуникации с внешним контуром. По данным самой платформы, в нем уже зарегистрировались порядка 7 млн иностранных пользователей. Наиболее активно подключаются жители Узбекистана, Белоруссии и Казахстана. С начала 2026 года зарубежные пользователи отправили более 1 млрд сообщений и совершили 220 млн звонков.

Это показывает, что статус национального мессенджера в данном случае понимается не только как обслуживание коммуникации внутри страны. Речь идет и о том, чтобы обеспечивать устойчивую связь с теми, кто находится за пределами России, но продолжает поддерживать личные, деловые или иные контакты с российскими пользователями. Иными словами, национальный мессенджер выполняет не только внутреннюю, но и внешнюю функцию - становится инструментом связи России с окружающим пространством.

Тем более что география подключения постепенно расширяется. Если осенью прошлого года сервис стал доступен для пользователей из стран СНГ, то с марта 2026 года регистрация открылась и для жителей государств Азии, Африки, Ближнего Востока и Латинской Америки. Сейчас регистрация в Max доступна гражданам 40 стран.

На этом фоне показательны и общие цифры платформы. На начало апреля в Max зарегистрированы 110 млн человек, а ежедневная аудитория превышает 80 млн пользователей. То есть речь идет уже не просто о внутреннем цифровом сервисе, а о платформе, которая, по крайней мере по заявленным показателям, выстраивает собственный трансграничный контур общения. Для национального мессенджера это важный признак: он должен обеспечивать связь не только внутри страны, но и с теми, кто хочет поддерживать коммуникацию с Россией из-за рубежа.

Государство хочет обязать чиновников содействовать укреплению традиционных ценностей, но сначала стоило бы договориться, что именно под ними понимается. Потому что в официальном перечне это не только семья, патриотизм и служение Отечеству, как обычно подаётся в публичной риторике. Там есть и жизнь, и достоинство человека, и права и свободы, и гуманизм, и милосердие, и справедливость, и взаимоуважение. То есть сам список намного шире привычного набора консервативных лозунгов.

Если традиционные ценности становятся принципом государственной службы, то чиновники должны не просто ссылаться на них в речах, а соответствовать им на практике. Если брать хотя бы христианскую оптику, то для чиновника это означает вполне конкретные вещи - не лги, не кради, не злоупотребляй властью, не унижай слабого, не превращай должность в источник личной выгоды. Но тогда возникает неудобный для системы вопрос: готова ли власть применять эти ценности к самой себе, а не только к обществу?

Тем более что инициатива межфракционная. Ее вносит представитель Справедливой России, но очевидно, что к ней должны присоединиться и Единая Россия, и ЛДПР, и, возможно, даже коммунисты. И тут сразу выясняется, что у каждой партии свой набор «традиционных ценностей». У одних это государственный патриотизм и лояльность вертикали. У других - национально-консервативная риторика. У третьих - социальная справедливость и советская этика коллективизма. Получается, под одной вывеской сегодня пытаются собрать сразу несколько разных традиций - христианскую, советскую, государственническую, популистскую.

Но главный вопрос даже не в этом. Если в перечень ценностей включены права и свободы человека, гуманизм и взаимоуважение, то как чиновники собираются обеспечивать их в тот момент, когда сами же участвуют в принятии репрессивных законов, ограничений и запретов? Как совместить гуманизм с ужесточением наказаний? Как совместить взаимоуважение с практикой давления сверху вниз? Как совместить права и свободы человека с постоянным расширением инструментов контроля? Здесь обнаруживается главное противоречие всей конструкции: власть хочет взять из перечня ценностей только удобную часть - семью, патриотизм, служение, - но игнорирует вторую часть, где речь идет о достоинстве личности, свободе и уважении к человеку.

Инициатива невольно ставит саму бюрократию под моральную проверку. Традиционные ценности - это ведь не только про запреты и борьбу с чуждым влиянием. Это еще и про справедливость, милосердие, уважение к закону и к человеку. И если власть действительно хочет сделать их обязательными для чиновников, то начинать придется не с очередных деклараций, а с ответа на простой вопрос: традиционные ценности у нас для всех или только для общества, а для самой власти действуют совсем другие правила?

Трамп анонсирует первые переговоры между Израилем и Ливаном за 35 лет, хотя по официальным каналам власти стран заявили, что ничего о такой встрече не знают. Это очень характерно для нынешней ближневосточной дипломатии. Но факт, что Вашингтон пытается упаковать израильско-ливанское направление в логику «передышки».

США, похоже, действительно подходят к моменту, когда военная фаза должна уступить место политической. Вашингтон и его союзники уже получили главное, чего добивались на первом этапе – глубокую дестабилизацию прежней иранской конструкции власти и резкое ослабление ее внешнего контура. Дальше возникает другой вопрос: что делать не с войной, а с ее последствиями. Потому что разрушить старую систему проще, чем понять, какая система придет ей на смену и будет ли она вообще способна удержать страну в равновесии. При этом параллельно идут непрямые контакты США и Ирана о продлении перемирия, а спор вокруг иранской ядерной программы остается центральным. Москва, например, публично подтверждала, что предлагала вариант с вывозом иранских запасов урана, но США его отвергли.

Поэтому выбор, стоящий перед Ираном, выглядит предельно жестко. Либо новое руководство, в каком бы виде оно ни оформилось, идет на большую сделку по ядерной теме, региональной безопасности и, возможно, по внешнеполитическим ограничениям, либо страна рискует войти в режим затяжного военного давления с перспективой новых ударов. В этом смысле вопрос уже не только в том, сохранит ли Тегеран свою ядерную программу, а в том, сможет ли он сохранить государственную управляемость в условиях послевоенного истощения. Экономика Ирана и до войны жила тяжело, а теперь любое новое правительство получит страну с разрушенной инфраструктурой доверия, с санкционным прессингом и с необходимостью заново определять отношения как с Западом, так и с собственным обществом.

На этом фоне Израиль решает для себя вторую, не менее важную задачу - пытается переформатировать окружение. Если израильско-ливанский трек действительно будет хотя бы частично разморожен, это станет для Израиля серьезным политическим результатом. Не обязательно миром в классическом смысле слова, но хотя бы новой конфигурацией давления на «Хезболлу» и ослаблением иранского влияния в Ливане. Израиль, судя по заявлениям Нетаньяху, хочет закрепить именно такую логику: сначала военное ослабление противника, потом переговоры уже с позиции силы. Но и здесь все не так просто, потому что даже на фоне разговоров о прямых контактах израильская операция против «Хезболлы» продолжается.

Главная интрига теперь в другом: чем закончится не война, а мир после войны. Иран вполне может войти не в фазу стабилизации, а в фазу внутренней турбулентности. Если прежняя религиозно-политическая модель окончательно расшатана, то вопрос о будущем власти оказывается подвешен. Она может дрейфовать в сторону силового блока, который попытается сохранить страну через мобилизацию и контроль. Может, наоборот, начаться осторожный транзит к более гражданской модели - через президента, технократов, переговорщиков. А может активизироваться и внешняя альтернатива в лице эмигрантских фигур, включая наследников старой монархической линии. Но в любом случае послевоенный Иран - это уже не история о мести за убитых командиров и не о символическом реванше. Это история о том, кто предложит стране хоть какую-то формулу выживания. И именно вокруг этого будет строиться новая ближневосточная политика.

В подмосковном Раменском произошло событие, которое для непосвященного выглядит как локальная новость в разделе «Происшествия». Но для тех, кто умеет читать урбанистическую ДНК города по косвенным признакам, это тревожный звоночек из параллельной реальности, где автомобили победила Лошадь. Власти запретили прокат электросамокатов. Официальная легенда: забота о безопасности, пешеходы в опасности, хаос на тротуарах. Всё верно, всё по факту. Но дьявол, как водится, не в резолюции, а в методе.

Потому что можно надуть щёки и сказать: «Мы за безопасность!».
За безопасность, но против людей. Хаос на парковках - это значит самокаты постоянно едут, потому что людям нужны. Но они не понимают, как правильно парковать их. Может логичнее нарисовать парковочную разметку на асфальте. Они будут в него ставить. Помочь жителям не нарушать правила. А не просто запретить им чем-то пользоваться.

Прогресс не остановить. Его можно только вовремя разметить белой краской на асфальте. Проблемы кикшеринга конечно реальны: брошенные под ногами аппараты, гонки школьников, бабушки, вздрагивающие от звука электромотора. Но это вызовы для инфраструктуры и софта, а не повод впадать в транспортное средневековье. Запрет проката не уничтожает спрос на перемещение на 20 км/ч. Он его конвертирует. Человек, которому удобно было доехать от станции до дома, не превратится обратно в пешехода-романтика.

Через полгода, когда дым запрета рассеется, власти с удивлением обнаружат: самокатов на улицах не стало меньше. Они просто стали личными. А личный самокат это идеальный фантом для любой системы регулирования. У него нет GPS-ограничителя от Юрент или Whoosh. У него нет «медленной зоны». Его не заблокируешь дистанционно за нарушение парковки. Его владелец не подчиняется коммерческому SLA сервиса, он подчиняется только законам физики на батарейках.

Я родился при Андропове. Мама говорит, что запомнила его год тем, что при нем улицы стали немного украшать, особенно на праздники, елочки-гирлянды. Чекистам тоже не чужд был уют, а стране очень хотелось хотя бы незначительных перемен. За месяц до моего дня рождения в 1990 году, я как раз в этом году пошел в школу, Горбачев стал президентом СССР. Мне очень понравилось слово и когда меня спрашивали, кем я хочу быть, когда вырасту, я говорил – президентом. Но папа сказал, что для этого нужно смотреть каждый вечер программу «Время» и я смотрел, месяца два – точно. Но в итоге я как-то стал политологом.
 
Мне 43 и каждый год – это такая жемчужина в ожерелье, который помнишь, любишь, дорожишь. Если бы можно было, как в «Вине из одуванчиков», достать бутылку каждого такого года, разлить по бокалам. Можно это сделать мысленно, но, и это важно, не стоит перебарщивать в употреблении прошлого. Жизнь – это всегда путь в сторону страшного и неизведанного, а потому, оглядываться назад надо с осторожностью. Да, в прошлом году я писал, что 42 – это время, когда узнаешь главную загадку жизни. Спойлер – узнал, но пока еще не до конца понял.

Какой будет Россия после 2030 года? Об образе будущего с Дмитрием Орловым в передаче «Мозговой штурм».

Сегодня все спорят о текущем дне - о кризисах, запретах, выборах, конфликтах, санкциях, элитах. Но самый важный вопрос всегда чуть глубже: а ради какого будущего все это вообще происходит? Россия сегодня живет в состоянии исторической развилки, где старые модели уже не работают как прежде, а новые еще не обрели ясных очертаний. Именно поэтому разговор об образе будущего - это не отвлеченная философия, а главный политический разговор времени.

В электоральной теме, которая долгое время оставалась территорией «готовых оценок» со стороны ограниченного круга международных структур, появляется новый акцент — работа с самим экспертным сообществом как источником этих оценок.

Конференция в Москве с участием более 150 специалистов из 60 стран — это не просто профильное мероприятие. По сути, это сигнал о том, что Россотрудничество начинает системно заходить в среду, где формируются критерии и интерпретации электоральных процессов. Организатором мероприятия является Центр международного взаимодействия и сотрудничества.

Причём речь идёт не о классической «витринной дипломатии», а о попытке собрать и структурировать международное экспертное поле. География участников — все макрорегионы мира — указывает на то, что ставка делается на широкую сеть, прежде всего за пределами западного контура.

Запуск инициативы по созданию независимой международной ассоциации наблюдения за выборами — логичное продолжение этой линии. Фактически речь идёт о формировании альтернативной инфраструктуры оценки выборов — не через государственные механизмы, а через объединение практиков, которые уже работают в наблюдательных миссиях.

Ключевой момент — смещение фокуса. Если раньше международное наблюдение часто воспринималось как инструмент внешнего давления, то здесь заявляется другая логика: оценка легитимности через призму национального суверенитета, правовых традиций и внутренних процедур.

Именно поэтому в повестке — не только технологии наблюдения, но и более чувствительные темы: стандарты, границы универсальности, проблема внешнего вмешательства. То есть обсуждается не столько «как наблюдать», сколько «кто имеет право интерпретировать».

В этой конструкции роль Россотрудничества выглядит показательно. Агентство, которое долгое время ассоциировалось преимущественно с культурно-гуманитарной повесткой, делает шаг в сторону более сложной работы — с экспертными сетями, нормами и подходами.

По сути, это попытка встроиться в производство смыслов, а не только в их трансляцию.

Насколько устойчивой окажется такая модель — вопрос открытый. Но сам тренд очевиден: борьба за интерпретацию выборов постепенно выходит за рамки политических заявлений и переходит на уровень экспертных институтов. И в этой логике работа с сообществом становится не вспомогательным, а ключевым элементом.