🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -
политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -
Подозрительная реальность
Сжимающееся политическое пространство выглядят как идеологическое наступление. Но у системы власти нет эмоций и рационального подхода, зато есть мощный инстинкт, особенно в режиме самосохранения. В привычном смысле, не будучи ни аппаратом, ни идеологией, а способом стратегического поведения, природа нашей государственности состоит в управлении неопределённостью. Она не столько подавляет, сколько конструирует постоянно расползающиеся границы допустимого.
Вначале своего зарождения в 1991 году власть осознавала себя через включение, втягивая в себя медиа, бизнес, элиты и экспертов. Несистемное не уничтожалось, а приручалось, и в этом была её уникальность, она расширялась, не меняя формы, не запрещала реальность, зато умело ее перераспределяла. Сегодня мы в иной фазе, где включение уступает место маркировке. Соцсети и мессенджеры ведь не просто площадки, а инфраструктура автономии, среда самовоспроизводства повестки. Система не боится слов, но ей чужды площадки, где слова обретают самостоятельную логику. Поэтому инфраструктура оказывается важным активом для перераспределения.
Расширение списка конкурентов - в целом, акт не столько правовой, сколько символический. Эдакая карта системы власти, где акторы всегда либо «внутри», либо «вне» ее. Пока граница подвижна, Система чувствует себя уверенно, когда граница становится жёсткой, это означает, что гибкость сокращается. Так что усиление контроля, как правило, происходит из-за страха утраты стратегической инициативы. В этой оптике пока сохраняется способность задавать правила игры, даже если игра становится жёстче, сохраняется и жизнеспособность системы.
Но, в поисках ухода от опасности, которую сама система создаёт, возникают и новые тревоги. Сжимая пространство, она упрощает реальность, а её сила всегда заключалась в умении работать со сложностью, пусть и не до конца понимая ее. Управляемый плюрализм был инструментом контроля через избыточность. Монолитность же даёт ощущение порядка, но снижает адаптивность. И, поскольку система власти не идеологична, а прагматична, ее стратегическим горизонтом остается устойчивость, а не поиск истины.
Так что усиление давления - лишь часть нового стратегического дизайна, как реакция на утрату контроля над автономными средами. Оборонительный режим, в котором будущее оказывается под подозрением. Власть всегда пытается минимизировать неожиданность, но это и минимизация возможностей. Это не тот тип политики, где власть подавляет свой страх перед возможными протестами, скорее, речь - про отрицание альтернативной реальности и конкуренцию в производстве политического времени-эйдоса. В древнегреческом мифе единственным режиссёром сценария всегда считался Олимп, расправляющийся с прыткими героями.
Так что вопрос не в том, усиливается ли давление. Вопрос в том, остаётся ли у системы власти способность к стратегической игре? Если она продолжает производить новые форматы управляемости, она трансформируется. Если она лишь сокращает поле, она рискует стать жёсткой конструкцией, но без внутреннего запаса прочности, оставшись один на один с собой – контролируя сама себя. Сумеет ли власть превратить сжатие в новый порядок, зависит от того, будет ли это этапом её долгой эволюции или началом усталости конструкции. Само по себе, давление – естественное состояние, риски возникают не от него, а от потери смысла самой стратегии. Когда остается только контроль, возникает опасный вакуум.