Телеграм канал «The Гращенков»

В дискуссиях об экономическом коллапсе Украины часто звучит понятие failed state, что возрождает в памяти первый постсоветский кризис. Тогда Россия пережила дефолт 1998 года. Значит ли это, что и Украина сможет реализовать схожий сценарий? Увы, но любая аналогия препятствует пониманию реальной природы украинского кризиса. Сравнивая две ситуации, мы видим не повторение прошлого, а принципиально новую модель, где долг является не финансовой, а политической категорией, а суверенитет государства оказывается глубоко зависимым. Природа российского кризиса конца 90-х была внутренней и системной. Колоссальный долг, достигший 150% ВВП, сложился из двух ключевых компонентов: бремени наследства СССР, которое Россия взяла на себя, и финансовой пирамиды краткосрочных гособлигаций (ГКО), призванной латать хронический дефицит бюджета. Это был кризис суверенного, хотя и неэффективного, государства, которое пыталось найти баланс в переходный период. Решение было болезненным: объявив дефолт и проведя резкую девальвацию рубля, Россия, воспользовавшись последующим ростом цен на нефть, получила внутренний ресурс для восстановления и смогла вести переговоры с кредиторами, добившись реструктуризации и начав досрочные выплаты. Кризис был преодолен за счёт комбинации жёстких внутренних мер и благоприятной внешней конъюнктуры с которой стране во многом повезло.

Современная украинская ситуация - кризис иного порядка. Долг, превышающий 210 миллиардов долларов, не наследие и не спекулятивная пирамида, а прямой счёт за поставки вооружений. Он формируется колоссальным бюджетным дефицитом, который тотально покрывается внешними инъекциями. Ключевое отличие - в структуре кредиторов. Основными кредиторами Украины выступают не рыночные игроки, а правительства стран-доноров и подконтрольные им международные финансовые институты. Таким образом, долг из финансового инструмента превращается в инструмент политического влияния и контроля. Это предопределяет качественно иные механизмы и возможности выхода из кризиса. У Украины отсутствуют те рычаги, что были у России. Девальвация гривны уже произошла, но не дала стимула для производства, поскольку экономика физически разрушена, а человеческий капитал истощён. Не существует и внутреннего ресурса, аналогичного нефтяному росту для России 2000-х, который мог бы стать основой для самостоятельного погашения обязательств. Разве что перераспределение каких-то рынков от ЕС, но пока такая перспектива лишь гипотетическая. Реальная экономика существует в режиме искусственного поддержания жизнедеятельности за счёт внешних доноров. Вследствие этого, вопрос обслуживания и реструктуризации украинского долга перемещается из экономической плоскости в сугубо политическую.

Способность Киева исполнять обязательства перед кредиторами зависит не от показателей экономического роста, а исключительно от политической воли. Ожидаемые гигантские платежи по процентам в будущем являются виртуальными, так как они заведомо не могут быть осуществлены без нового цикла внешнего заимствования. Фактически, мы наблюдаем уникальную модель, когда группа государств финансирует военные расходы и текущее содержание другого государства, а затем обсуждает, как реструктурировать образовавшийся у него перед собой же долг. Таким образом, итоговое решение - масштабное списание или конверсия долга, будет принято не в Киеве и не на основе экономических расчётов, а на политических саммитах как часть более широкого пакета соглашений о послевоенном устройстве. Это делает украинский кризис примером новой, ещё не до конца осмысленной модели «государства-протектората», чья экономическая состоятельность подменена внешней субъектностью кредиторов. Проблема Украины заключается не в том, чтобы найти внутренние силы для «вытягивания» себя из долговой ямы, как это в итоге смогла сделать Россия. Её проблема в том, что сама возможность такого восстановления, оказалась жёстко привязана к мировой политике. В этом фундаментальное отличие двух кризисов, которые внешне, по объемам, вроде бы схожи, но очень разные структурно.

Нормализация и трансфер. Похоже, что отсутствие долгосрочной стратегии и в целом неясные перспективы на фоне успешного выживания, равно как и непредсказуемые повороты Трампа в роли «князя мира», создают для России такое поле нестабильности, которое бы при верном стечении обстоятельств могло бы привести к вполне положительному выходу из в целом непростой ситуации. Однако окончание одной глобальной игры неминуемо приведет к новой, в рамках которой неминуемо потребуется разморозка некоторых процессов.

Та самая нормализация, которая должна вернуть государство из режима «полувоенного времени» к времени нормальному, неминуемо столкнется с ситуацией на земле, где в тлеющей фазе, но все-таки шел трансфер власти. Если посмотреть на набор элит «до и после», то мы увидим, что трансфер унес из политической системы несколько влиятельных групп, которые теперь будут либо пытаться вернуться во власть, либо окончательно разорвут с ней отношения.

Появились и новые группы, которые отмечены нарастающей экспансией в политическое пространство (назначение собственных губернаторов, расширение сферы своих интересов в крупных бизнес-отраслях и т.д.). В случае нормализации политического пространства эти группам предстоит зафиксировать свое положение, оформить его в преддверии усиления трансфера, который может прийтись на этап 2026-2030 гг. Собственно, выборы в Госдуму станут «уходящим поездом» для многих из этих групп.

Трамп для российской элиты стал своеобразной wild card, которая в пространстве непреодолимых разногласий (планируемый ранее «вековой конфликт» с Западом), неожиданно распечатала возможность продолжения игры на ранее выбранном направлении. Правда, обстоятельства и ландшафт игры также будут меняться, не давая реализоваться старым стратегиям (доковидного этапа), но давая шанс форсированной победы на новых неведомых дорожках.

Но новая игра неминуемо потребует оформления новых контуров российского государства, так как в нынешнем полузамороженном состоянии слишком много внутренних противоречий, которые при выходе во внешний контур могут создать опасные для системы перегрузки. По сути, стране понадобится новая система сдержек и противовесов, некий новый СНИП, который поможет перестроить систему власти таким образом, чтобы она была устойчива как на сжатие (экономика, санкции и т.д.), так и прочна к ударам.
Собственно, пространство для маневра не столь велико и кратковременно. «Время Трампа» может продлиться какое-то время, н есть и риски преждевременного схлопывания. Россия всегда мечтала о форсировании своих проблем, чтобы на очередном повороте истории вырваться из отстающих. Но благих намерений и самохваления всегда недостаточно, тут требуются рискованные, но выверенные решения, которые бы помогли сыграть с партнерами-тяжеловесами таким образом, чтобы обернуть их силу против них. Штамп про айкидо настолько заезжен, что не хочется его использовать, но в целом – что-то вроде этого.

Но неправильно думать, что такие форсированные мероприятия можно проводить, не модернизировав политическую систему. В ее нынешнем упрощенном формате она не способна к тому, чтобы работать в более сложной системе, а ручное управление неминуемо приведет к конфликтам. Так что главной задачей нормализации в любом случае станет установление новых правил игры, которая с одной стороны закрепит победу «чемпионов выживания», но с другой – откроет путь к их мирному сосуществоанию с другими акторами, без которых форсирование во внешней политике вряд ли будут успешными.

КПРФ объявляет себя единственной партией президента. Предвыборную риторику левые ужесточают для борьбы не за власть, а за статус главной оппозиции. Центр исследований политической культуры России (ЦИПКР) растолковал смысл речи лидера КПРФ Геннадия Зюганова перед Всероссийским партсобранием. Это был один из этапов смотра сил перед выборами в Госдуму и заксобрания регионов. Зюганов ужесточил риторику в адрес правительства, администрации президента и «Единой России» из-за того, что те не исполняют указаний главы государства о сплочении политсил ради победы страны. Эти слова Зюганова против «раздвоенности власти» были названы заявлением о том, что КПРФ теперь единственная пропрезидентская партия. Однако главное ее требование – это соблюдение всеми договоренности о беспрепятственном участии коммунистов в кампании.

Выступление лидера было названо программной речью, которая де-факто объявила «политическую войну» либеральному крылу во власти». Потому что, мол, Зюганов обвинил часть исполнительной власти и политических администраторов в саботаже указов президента и фактически в подготовке к «сдаче страны». Доклад ЦИПКР получил такое обозначение – «10 ударов Геннадия Зюганова по политическому и экономическому блоку «Единой России».

Руководитель Центра развития региональной политики Илья Гращенков пояснил «НГ», что расхождения между словами Зюганова и тезисами ЦИПКР – это создание «двухслойной реальности»:

«Если верхний слой – мягкая и обтекаемая риторика, то нижний – острая критика. Потому что верхний обращен к власти, а нижний – к активу и избирателям. Это сделано под задачи избирательной кампании КПРФ». «Этот своего рода бунт на коленях вряд ли будет осужден со стороны АП, тем более, что КПРФ намекает на то, что она стала партией президента. Это тоже нормально, что каждая парламентская партия борется за такое «наследство». Этим может быть недовольна только непосредственно ЕР. Но так или иначе КПРФ пытается доказать свою нужность системе», – считает Гращенков. По его словам, кроме этой, у партии есть еще пара задач – и доказать свою полезность ядерному и общепротестному электорату, и сохранить свой статус, влияние и депутатские мандаты.

И сама по себе КПРФ, подчеркнул Гращенков, за последние годы пережила эволюцию, и грань между оппозиционностью и консенсусом стала тоньше, при том сильно сместившись как раз в пользу консенсуса. «И если раньше КПРФ демонстрировала жест доброй воли, отказываясь от нападок на власть, то сейчас это уже новая реальность, в которой оппозиция вынуждена отказываться вообще от какой-то борьбы ради выживания. Но тогда и ее ценность как громоотвода для системы падает. Потому коммунистам и приходится подменять реальную борьбу как бы жесткой критикой», – считает Гращенков. Он полагает, что судьба этой партии окончательно еще не определена. Но при самом неблагоприятном для КПРФ сценарии ее падение пойдет с выборов именно этого года. Сперва – на третье место, в следующем федеральном цикле – на уровень партий третьего и даже четвертого выбора, а дальше – к состоянию маргинальной политсилы.

🦊🔛🦁 Как политические лисы противостоят силовым львам? В связи с «делом Эпштейна» и его влияния на мировую элиту, многие задались вопросом, а кто вообще все эти люди? Кто-то воспринимает элиту по крови, кто-то меритократически, как «лучших людей», кто-то как совокупность тех, кто в принципе на что-то влияет: деньгами, авторитетом или должностью. В современной политологии нет, пожалуй, более дискуссионного понятия, чем «элита».

Термин «элита» (от лат. eligere «выбирать», фр. élite «избранный») в науку ввели итальянские социологи, создатели классической теории элит. Они перевели разговор об управлении обществом с морали и религии на язык социального анализа. Столь любимый в нашем политтехнологическом сообществе Макиавелли первым указал на раскол между организованным правящим меньшинством и неорганизованным большинством. Затем Парето определял элиту как группу, обладающую наивысшими способностями в своей сфере деятельности, и сформулировал знаменитую теорию циркуляции элит: циклическую смену «львов» (консерваторов, силовиков) и «лис» (инноваторов, технократов). А вовсе не американских ослов и слонов, кстати. Лисы! Вот кто противостоит грубой силе.

Моска говорил о «политическом классе» как об организованном меньшинстве, которое управляет большинством в силу своей организованности и качеств, а позже Михельс дополнил это «железным законом олигархии», где любая крупная организация, даже демократическая, неизбежно порождает властное меньшинство. Но всё многообразие трактовок в элитологии сводится к двум основным подходам: ценностному и структурному.

В первом случае элита – это лучшие, самые талантливые, морально или интеллектуально превосходящие остальных люди. Этот подход хорошо работает для определения культурной или научной элиты и наиболее распространен у людей советской ментальности, которые про другую ее часть говорят не иначе, как про «илитку». Во втором случае, мы говорим о системе власти и управления, независимо от их личных достоинств. Критерий элиты здесь – положение в социальной иерархии и выполнение управленческих функций.

Так что именно политическую элиту стоит определять не по «лучшести», а по месту в системе принятия решений. Поэтому обобщая множество теорий, можно дать следующее комплексное определение: политическая элита – это относительно малочисленная, внутренне сплочённая группа, занимающая высшие позиции в структуре политической власти, обладающая значительными ресурсами (административными, информационными, силовыми) и осуществляющая ключевые функции управления обществом. Гефтер говорил о ней как о социуме власти, а его ученик Павловский определил современную элиту как Систему РФ. Но что-то похожее существует и в мире, как «глобалистская элита» или противостоящие ей «националисты». В общем – современные гвельфы и гибеллины.

С одной стороны, такие элиты – это меньшинство в масштабах всего общества. Но их возвышает обладание стратегическими ресурсами власти (а не просто богатством или талантом), способность принимать и реализовывать общезначимые решения, а также сложная внутренняя организация и свои «правила игры». Качество и характер элиты напрямую определяют траекторию развития государства. В современном турбулентном мире от них требуются не просто навыки управления, а высочайшая адаптивность. И, судя по делу Эпштейна, многие ее представители утратили этот навык выживания в дикой природе. Лисы перестали путать следы, а львы – ловить зайцев.

Так что сегодня мы наблюдаем кризис политических элит, утративших связь с реальностью и погрязших в сиюминутных интересах. В то время как запрос общества на сильное, ответственное и профессиональное руководство лишь растёт. Увы, сегодня это не мифические «лучшие», а конкретная управленческая группа, чья эффективность и легитимность вызывает большие вопросы по всему миру. И особенно интересна возможность «перезагрузки» мировых элит, а для России – формирование собственной, устойчивой группы, которая бы могла пережить хотя бы 100-летний горизонт планирования. Так что, о принцах крови, поговорим чуть позже.

Дело Эпштейна может перезагрузить мировые элиты. Само по себе оно давно перестало быть просто уголовной историей, став инструментом системного политического давления на мировые элиты. Хотя, как говорится, все это уже было в South Park, где мировые элиты в лице путешественников-педофилов путешествовали по планете и даже «убили Шефа». Как и мультфильм Симпсоны, Южный парк оказался пророческим, возможно потому, что в его основе – древний миф и извечная конкуренция элит.

Изначально оно могло использоваться как рычаг против бизнесменов и политиков, близких к республиканцам, затем, с приходом Трампа, было развернуто против демократов. Сейчас его фокус сместился на европейский континент, задевая членов королевских фамилий. По сути, мы наблюдаем классическую борьбу элит как таковую, восходящую к средневековому противостоянию гвельфов и гибеллинов: элит «старой крови» и элит «новых денег». Эта многовековая конкуренция никуда не исчезла.

Скандал обнажает несколько ключевых аспектов. Во-первых, преднамеренную и крышуемую «на самом верху» долговременную защиту всей схемы, что видно по характеру хранения данных и провалам правоохранительных органов на протяжении 20 лет. Во-вторых, системный и тотальный характер связей, вовлекающий высшие эшелоны мировой власти: политиков, королевские семьи, миллиардеров. При этом важно различать уровни вовлеченности – не каждый посетитель вечеринок автоматически является преступником.

"Это удар по политическим системам в результате которого вероятен кризис старой элиты и возможная ротация на новую: технократов вместо аристократии", - сказал ТАСС политолог, руководитель ЦРРП Илья Гращенков. По его словам, скандал с файлами - социальная катастрофа, "которая может привести к перезагрузке мировых элит по всему миру". Конспирологические медиа со своей стороны получили видимое для публики подтверждение своих теорий в официальных документах.

Политически «файлы Эпштейна» стали мощным медиаинструментом. Их публикация используется различными силами: для давления на оппонентов внутри США, для мобилизации антиэлитной популистской базы как доказательство коррумпированности «глубинного государства». Сейчас мы наблюдаем атаку на глобальную элиту не только со стороны традиционных партий, но и со стороны контр-элит. Контроль над нарративом: от полного раскрытия до объявления фальшивкой – используется для управления общественным мнением и отвлечения внимания от сути. Это порождает глубокий кризис доверия. Скандал подрывает веру в ключевые институты: правосудие, Минюст и ФБР США, политическую систему, СМИ и даже академическую среду. Происходит эрозия общественного устройства. При этом трагедия жертв отходит на второй план, их права приносятся в жертву политическим играм.

К чему это приведет? Это не просто список имен, а доказательство системной безнаказанности и сращивания преступности с властью. Это материализация тезиса о двух системах правосудия: для обычных людей и для неприкасаемой элиты. Такой нарратив идеально объединяет в образ врага либеральных политиков, глобальных финансистов, королевские семьи и продажных бюрократов, что ведет к росту поддержки популистских сил, поляризации и подрыву легитимности традиционных партий и международных институтов (ООН, ЕС). Также происходит эрозия морального авторитета Запада. Геополитические конкуренты, такие как Россия или Китай, используют скандал для пропаганды, демонстрируя «моральное гниение» и лицемерие западной элиты, чтобы дискредитировать критику в свой адрес. «Мягкая сила» Запада несет урон.

На национальном уровне возможна дестабилизация и кадровая ротация, как в случае с отставкой лорда Мандельсона в Великобритании. Это кризис «старой элиты» и возможная победа «новой» - технократов и предпринимателей, современных «гвельфов» над «гибеллинами». Возникает и новая норма тотальной подозрительности: любые закрытые встречи элит будут рассматриваться общественностью как «мутные» схемы. Таким образом, скандал с Эпштейном – это политическая и социальная катастрофа, способная привести к глобальной перезагрузке элит, знаменующей потенциальную победу новых «гвельфов».

Дети двух заместителей Совета безопасности РФ сегодня получили статусные назначения. Сегодня прямо какой-то день выхода в свет «принцев крови»: дочь экс-министра обороны и секретаря Совбеза – Ксения Шойгу, возглавила Фонд развития инновационного научно-технологического центра «Долина Менделеева» (организация будет работать над созданием Ангаро-Енисейского кластера по добыче металлов), а сын экс-президента РФ – Илья Медведев, стал секретарем инновационного совета «Единой России» (под председательством главы «Роскосмоса»).

Так что дочь Шойгу и сын Медведева сегодня пополнили ряды номенклатуры. Происходит это накануне выборов в Госдуму-2026, а значит, есть вероятность, что после выборов Совбез обновит свой состав, а его нынешнее руководство, за исключением президента, перейдет на другую работу.

Интересно, что дети чиновников получили назначения в организации, которые курируют их родители. Дмитрий Медведев – лидер партии «Единая Россия», где теперь за инновации отвечает его сын. Сергей Шойгу курирует регионы СФО, где родился и учился: Туву и Красноярский край, а концепция Енисейского кластера была разработана при его участии еще во времена губернаторства Усса. Так что его дочь будет реализовывать давние стратегические планы отца в Восточной Сибири.

В ГД внесли инициативы по уголовному наказанию за отрицание геноцида советского народа. Это серьёзная заявка на ужесточение исторической политики. Суть, не просто новая статья, а расширение рамок статьи о реабилитации нацизма. Под защиту теперь ставятся не только память солдат, но и память мирных жертв, причём с сопоставимой строгостью наказаний.

Здесь ключевой момент - использование термина «геноцид». Исторически он оправдан: политика нацистов по плану «Ост» была тотальным истреблением по этническому и политическому признаку. Но юридически это сильный политический ход, дающий максимально жёсткую оценку. А концепт «советский народ» - это скорее политическая формула, так как это не этнос, а гражданско-политическая общность, сообщество жертв и победителей из числа русских, армян, грузин, украинцев, евреев и т.д. Такой подход консолидирует память и даёт жёсткий ответ попыткам пересмотра истории.

Законопроект явно в духе борьбы против радикального ревизионизма и неонацизма. Но здесь есть и правовая ловушка: уголовное право - весьма грубый инструмент для тонкой материи истории. Риск в том, что грань между отрицанием зверств и академической дискуссией о терминах может быть стёрта.

Так что поддержка проекта будет означать согласие с тезисом о войне на уничтожение советской цивилизации как краеугольном камне национальной памяти. Но её исполнение потребует хирургической точности, чтобы защищать память, а не превращать историю в инструмент политики. Как это часто бывает с темой отрицания холокоста, например.