Телеграм канал «The Гращенков»

Мы любим обсуждать идеологию, как будто это инструмент, который можно достать из ящика, немного подкрутить и применить к стране. Вот и коллега Александр Семенов подготовил обстоятельный доклад, который полезно изучить. Но, как мне видится, проблема в том, что государство не строится из идеологий, она появляется тогда, когда государство уже существует и когда политическая борьба требует объяснений, лозунгов и самоописания. Идеология не создает государство. Она лишь пытается его объяснить, оправдать или дисциплинировать.

Российская привычка искать «правильную идеологию» каждый раз возникает в моменты растерянности элит. Когда не очень понятно, куда идти, начинают искать текст, который всё объяснит. Желательно один. И желательно окончательный.
Но это старый рефлекс прошлого века, когда идеологии действительно пытались объяснить мир целиком. Либерализм, коммунизм, фашизм. Каждая из них обещала универсальную карту будущего. В результате они чаще всего требовали переделывать реальность под заранее написанную схему.
Россия этот опыт пережила особенно полно.

Поэтому в Конституции России и появилась одна очень важная норма. Государственная идеология запрещена.
Это не случайность и не либеральная оговорка девяностых. Это элементарная политическая гигиена. Государство не должно иметь единственно верного учения. У него должна быть политика. Политика вообще устроена иначе, чем идеология. Идеология объясняет. Политика решает. Это пространство интересов, конфликтов, переговоров и временных решений. Там нет окончательных истин. Там есть баланс сил и конкуренция проектов.
Поэтому разговор о «новой идеологии для России» звучит немного архаично. Как будто мы снова пытаемся вернуться в век больших доктрин.

Новое время устроено иначе.
Сегодня работают не идеологии, а идеи. Разница есть и она важная. Идеология стремится быть окончательной. Она хочет объяснить всё сразу и навсегда. Идея живет скромнее. Она решает конкретную задачу. Сегодня работает, завтра уступает место другой. Современная политика как раз и состоит из таких идей. Их много. Они конкурируют. Иногда соединяются в неожиданные комбинации. Поэтому будущее не за системами, которые претендуют объяснить мир целиком. Будущее за государствами, которые умеют удерживать пространство политики. Сильное государство не навязывает обществу идеологию. Оно обеспечивает рамку, внутри которой могут возникать и спорить идеи. А идеи в мире сегодня производятся быстрее, чем любые идеологии успевают устареть.

Вообще, КПРФ пытается усидеть на двух совсем уж разных стульях. С одной стороны партии ястребов-запретителей-сталинистов, а с другой таких горожан-демократов. Вот и депутат Парфёнов пишет о том, что не все фракции поддержали их запрос в Минюст с требованием пояснить за телегу. Только вот даже если бы и поддержали, чтобы им ответило министерство? Полагаю, примерно тоже, что и Песков: «безопасность и все тут».

Интересно другое, что пресс-секретарь президента заявил, что ограничения интернета и мобильной связи вводятся «в строгом соответствии с законом» и будут действовать столько, сколько потребуется для обеспечения безопасности. И правовая основа для подобных отключений была принята заранее. Поправки в «Закон о связи» дали силовым ведомствам возможность требовать от операторов связи ограничивать или отключать сеть полностью.

И вот тут интересно, как это закон «голосовался» в Госдуме? Его поддержали ЕР, ЛДПР, СРЗП и … КПРФ. Единственной фракцией, которая выступила против расширения полномочий по блокировке связи, были «Новые люди». Напомню, что общий результат: 393 депутата – «за», 14 – «против». Все против – это НЛ. Коммунисты тут слились, как обычно, в трехголовую «партию власти» и тотального одобрямс.

Поэтому сегодняшняя позиция НЛ – критика массовых отключений и выглядит последовательной. «Новые люди» оказались единственной парламентской партией, которая выступила против поправок. Люди это видят, уважаемый депутат Парфенов, потому и рейтинги растут у них, а не у вас, что подтверждает не только ВЦИОМ, но и ваш бывший коллега Милосердов.

По его социологии в Москве у ЕР - 44,28%, вторыми идут «Новые Люди» с 18,93%, затем ЛДПР - 14,64% и лишь потом КПРФ - 11,43%. СРЗП и Яблоко на грани 4-5%. Но можно спрогнозировать, что после финтов с отключением связи в столице и Подмосковье, рейтинги НЛ продолжат расти, а на выборах – за счет перетока от яблочников и умеренных эсеров.

Собственно, как говорил когда-то депутат Обухов, КПРФ сознательно отказались от голосов «попутчиков» в лице городского среднего класса, который по убеждением близок к тому, что еще можно считать либеральным. Расширить выпавший электорат планировалось за счет «рассерженных патриотов», а также прослойки социально зависимых групп населения, недовольных пенсиями и зарплатами.

Однако, такой переток оказался затруднительным в отсутствии средств медиа коммуникации. У КПРФ просто не достает площадок для связи с аудиторией, не все же читают их партийные газеты. Вот и начались метания в поисках утраченного рейтинга, где одна официально партия – за «безопасность и отключения», а неофициально – за запросы по телеге. Но это так не работает, а любые метания приводят лишь к окончательной деградации рейтингов, об этом хоть у эсеров спросите.

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" -

политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) -

Расколотый Запад, рассеянный Восток

Вчера в преклонном возрасте скончался последний европейский интеллектуал, как называли социальных философов прошлого века и послевоенных мыслителей. Второе поколение франкфуртской школы, симпатизировавший студенческим протестам в Париже в мае 1968 года, откуда в итоге и вышло все европейское лево-либеральное движение.

Но политика устроена иначе. Политика редко начинается с норм, она начинается с сил, страхов и интересов. После 11 сентября 2001 года Хабермас увидел главную проблему в односторонности США и разрушении международного права. Но в политической оптике видно другое: раскол Запада возник не из-за произвола одной державы, а из-за распада самой архитектуры послевоенного мира.

Мир, построенный после 1945 года, держался на простом балансе: безопасность обеспечивали США, а нормы и институты создавались коллективно. Пока существовал Советский Союз, этот баланс имел смысл, он ограничивал обе стороны. Когда СССР исчез, исчезла и сама конструкция, в которой международное право было чем-то большим, чем декларацией.

Хабермас надеялся, что Европа сможет стать носителем «космополитического проекта». Но ЕС – это политический организм, который не может заменить американскую силу моральным авторитетом, потому что международная политика по-прежнему устроена как пространство конкурирующих центров силы. В этом многие видели грядущую многополярность.

Но оказалось, что в новой конфигурации просто нет одного центра легитимности. Есть центры силы вроде США и Китая и региональные державы, и каждый из них выстраивает свою версию порядка. Международное право в такой системе не исчезает, но перестает быть источником политики, становясь ее инструментом.

Современный мир действительно переживает кризис универсалистских норм, но причина не в моральной ошибке Америки, а в том, что эпоха, когда эти нормы могли претендовать на универсальность, закончилась. Мы живем в мире, где самого «коллективного Запада», как любят говорить на наших тв-шоу, как единого политического субъекта больше нет. Но и чего-то другого тоже пока не сложилось.

Старая картина мира все еще исходит из предположения, что политика разворачивается в пространстве официальных институтов. Но сейчас многие регионы, которые не могут и не хотят играть по классическим правилам глобальной иерархии, где место в «клубе» определяется военной мощью или размером экономики, ищут свои «короткие пути». Это своего рода кротовые норы в мировой системе, через неформальное влияние, через сети, через кризисы, через информационные и энергетические зависимости они мгновенно перемещаются из региональной периферии в центр глобальной повестки.

Это политика обходных маневров, где строить мировую империю часто предлагают PR-отделу. Всего-то нужно научиться появляться в нужной точке мирового конфликта и на короткое время становиться там незаменимым игроком. В этом мире раскол проходит уже не между США и ЕС, а между официальной архитектурой международного порядка и теневой сетью влияний, где действуют государства нового типа.

Вчера в преклонном возрасте скончался последний европейский интеллектуал, как называли социальных философов прошлого века и послевоенных мыслителей. Второе поколение франкфуртской школы, симпатизировавший студенческим протестам в Париже в мае 1968 года, откуда в итоге и вышло все европейское лево-либеральное движение.

Но политика устроена иначе. Политика редко начинается с норм, она начинается с сил, страхов и интересов. После 11 сентября Хабермас увидел главную проблему в односторонности США и разрушении международного права. Но в политической оптике видно другое: раскол Запада возник не из-за произвола одной державы, а из-за распада самой архитектуры послевоенного мира.

Мир, построенный после 1945 года, держался на простом балансе: безопасность обеспечивали США, а нормы и институты создавались коллективно. Пока существовал Советский Союз, этот баланс имел смысл, он ограничивал обе стороны. Когда СССР исчез, исчезла и сама конструкция, в которой международное право было чем-то большим, чем декларацией.

Хабермас надеялся, что Европа сможет стать носителем «космополитического проекта». Но ЕС – это политический организм, который не может заменить американскую силу моральным авторитетом, потому что международная политика по-прежнему устроена как пространство конкурирующих центров силы. В этом многие видели грядущую многополярность.

Но оказалось, что в новой конфигурации просто нет одного центра легитимности. Есть центры силы вроде США и Китая и региональные державы и каждый из них выстраивает свою версию порядка. Международное право в такой системе не исчезает, но перестает быть источником политики, становясь ее инструментом.

Современный мир действительно переживает кризис универсалистских норм. но причина не в моральной ошибке Америки, а в том, что эпоха, когда эти нормы могли претендовать на универсальность, закончилась. Мы живем в мире, где самого «коллективного Запада», как любят говорить на наших тв-шоу, как единого политического субъекта больше нет. Но и чего-то другого тоже пока не сложилось.

Старая картина мира все еще исходит из предположения, что политика разворачивается в пространстве официальных институтов. Но сейчас многие регионы, которые не могут и не хотят играть по классическим правилам глобальной иерархии, где место в «клубе» определяется военной мощью или размером экономики, ищут свои «короткие пути». Это своего рода кротовые норы в мировой системе, через неформальное влияние, через сети, через кризисы, через информационные и энергетические зависимости они мгновенно перемещаются из региональной периферии в центр глобальной повестки.

Это политика обходных маневров, где строить мировую империю часто предлагают PR-отделу. Всего-то нужно научиться появляться в нужной точке мирового конфликта и на короткое время становиться там незаменимым игроком. В этом мире раскол проходит уже не между США и ЕС, а между официальной архитектурой международного порядка и теневой сетью влияний, где действуют государства нового типа.

📺 Вышел новый выпуск нашего «Мозгового штурма» где с коллегой Дмитрием Орловым при поддержке ведущего Марата Баширова поговорили о прогнозах выборов в ГД-2026.

• Кто станет второй партией, подобравшейся вплотную к ЕР: ЛДПР или «Новые Люди», потеснившие коммунистов?
• Доверяем рейтингам ФОМ (поквартирники) или ВЦИОМ (телефонники)?
• Борщевой набор – насколько подорожал с 2021 года?

Смотрите по ссылке: https://vkvideo.ru/video-225991003_456239085

Слуцкий демонстрирует, как нужно уметь переобуваться в воздухе, когда твои избиратели устали от запретов. История с резкой сменой позиции Леонида Слуцкого по вопросу абортов - хороший пример того, как в российской партийной системе иногда работает политическая инерция. Или, точнее, отсутствие собственной линии и хоть какой-то идеологии.

Ещё год назад глава ЛДПР выступали в авангарде запретительной риторики. В Сенеже Слуцкий прямо поддерживал идею запрета абортов как инструмента демографической политики. Тогда это подавалось как «жёсткая, но необходимая мера», а лидер Новых Людей Алексей Нечаев возражал, что демография не строится на запретах и давлении на женщин.

Прошёл всего год и мы слышим уже другую риторику Слуцкого, который заявил буквально следующее: «Пора прекращать требовать от женщин рожать любой ценой. Население России сокращается, а мы призываем женщин только рожать и вкалывать, не создавая полноценных условий. Хватит позиционировать наших прекрасных и любимых женщин как инструмент преодоления демографического кризиса».

Согласен, что здравый смысл всегда лучше запретительной истерики. Но проблема в том, что это не выглядит как результат осмысленной эволюции. Это выглядит как классическое политическое «переобувание в воздухе». Именно на это справедливо обратил внимание вице-спикер Госдумы Владислав Даванков. Позиция НЛ в вопросе абортов всегда была последовательной: демография не строится на запретах и давлении на женщин. Это вопрос качества жизни, уверенности в будущем и уважения к личному выбору.

Но для ЛДПР проблема не только в самой женской теме. Она гораздо глубже, в отсутствии идеологического стержня. Когда в политической повестке становится модно что-то запрещать, тут первые, как и год назад, когда нужно было трибуны запрещать женщине распоряжаться собственным телом. Когда общество начинает уставать от запретительной риторики, партия столь же быстро пытается перехватить либеральные аргументы. Когда так делал Жириновский, это прокатывало без серьёзных потерь. В конце концов, его гибкость была частью имиджа. Но в постжириновский период подобные манёвры начинают выглядеть как простое лицемерие.

Когда партия перестаёт формировать повестку и начинает лишь подстраиваться под неё - она утрачивает субъектность. Впереди лишь медленное растворение в системе и фактический конец её самостоятельной политической роли. Как собственно это происходит со всеми спойлерами, которые готовы хайпить на самых неприглядных инициативах, полагаю, что народ как рыбка в аквариуме, через час все забудет. Но все это не так, особенно в эпоху интернета, который пока ещё работает и все помнит.

Разговор о возвращении к нормальности, скорее симптом усталости системы, чем политическая программа. Что мы находимся в режиме ожидания, где правила сложатся сами собой после некоторой фазы кипения. Но, любой финал никогда не является просто «концом», зато всегда – момент выбора. Системы могут либо разрушиться, либо трансформироваться и решается это не абстрактным выбором, а наличием проектов будущего.

Именно поэтому в моменты системной усталости начинают появляться различные сценарии модернизации. Они могут быть слабыми, несовершенными, даже наивными, но их наличие принципиально важно. Потому что когда система подходит к своей точке бифуркации, именно такие проекты становятся материалом для будущей архитектуры.

В этом смысле разговор о возвращении к конституционализму – вовсе не метафора и не симптом ностальгии по утраченному порядку. Это попытка предложить один из возможных сценариев выхода. Есть еще один важный момент. Сегодня мы по понятным причинам стараемся лишить субъектности всех, кто не является властью. Политические партии, эксперты, общество – все мы постепенно выталкиваемся на периферию политического процесса, сидя как Ланцелот на Телеге. Но парадокс в том, что и сама власть все меньше выглядит субъектом, больше напоминая несущийся поезд, систему инерции, которая движется вперед по уже заданной траектории.

Поэтому такие проекты становятся способом вернуть субъектность, хотя бы на уровне идей. Потому что будущее не возникает само по себе, его сначала проговаривают. Либо в фильмах типа Звездных войн, либо в небольшой дискуссии у подъезда. В любом случае, обсуждение нормализации, не попытка вернуть «мой 2007-й», а скорее необходимость сформулировать возможную точку равновесия для системы, которая все больше живет в режиме чрезвычайного положения.

И здесь есть ещё одна любопытная деталь. Сам факт того, что Конституция сегодня воспринимается почти как фантастическая конструкция, как нечто далекое от реальной политики, на самом деле многое говорит о состоянии системы. Потому что в любой политической культуре ощущение «невозможности правил» обычно означает не отказ от правил как таковых, а наоборот, нарастающую потребность в них.

Когда правила работают, о них не спорят. Когда они исчезают, их начинают искать. Разговоры о конституционализме сегодня - это не академическое упражнение. Это индикатор того, что в системе накапливается запрос на понятные правила игры. И этот запрос, скорее всего, существует не только у общества, но и внутри самой элиты. Именно в такие периоды разговоры о «рамке» перестают быть метафорой и становятся чем-то более реальным, как таксофон вместо исчезнувшей 4G.