Телеграм канал «The Гращенков»

Заявление губернатора Виталия Хоценко о ежегодном проведении в Омске как минимум одного международного мероприятия – не просто амбициозная цель. Это четкая стратегическая линия, по которой регион движется уже третий год. И она начинает приносить системные плоды, укрепляя позиции Омской области на политической карте страны. Фактическая обстоятельства говорят сами за себя: после прихода нового губернатора в 2023 году область вышла на качественно новый уровень. В 2024-м – Форум глав регионов стран ШОС. В 2025-м происходят сразу два крупных события: Международный форум устойчивого развития ШОС и Молодежный форум ШОС. На 2026 год запланирован российско-казахстанский форум межрегионального сотрудничества уровня глав государств и правительств. А на 2027-й уже подана заявка на Совет регионов России и Узбекистана. Это не разрозненные события, а выстроенный цикл, формирующий устойчивый имидж Омска как площадки для серьезного диалога. Можно выделить три ключевых аспекта. Во-первых, экономика. Статус «диалоговой площадки» – это прямой доступ, как подчеркивает сам губернатор, такие форумы позволяют презентовать потенциал региона федеральным министрам и топ-менеджерам крупнейших компаний. Исключаются длинные цепочки согласований – диалог ведется «здесь и сейчас». Это максимально короткий путь к конкретным договоренностям, совместным проектам и, как следствие, к инвестициям, новым производствам, налогам и рабочим местам. Регион перестает быть просто точкой на карте для инвестора, он становится понятным и знакомым деловым партнером. Во-вторых, имидж и менталитет. Цикл масштабных событий, дополненный статусами «Молодежной» и «Культурной» столицы России, работает на глубокую внутреннюю трансформацию. Жители перестают воспринимать свой регион как периферию, забытую провинцию. Они видят, что в их город приезжают иностранные делегации, федеральные СМИ освещают события, а местная инфраструктура адаптируется под международные стандарты. Формируется чувство гордости и сопричастности к чему-то значимому. А это – мощный фундамент социальной стабильности и один из ключевых нематериальных активов территории. В-третьих – политический капитал. Именно этот аспект наиболее важен для политологического анализа. Право проводить форумы уровня ШОС или межгосударственного сотрудничества — это не просто «повезло». Это индикатор высокого доверия федерального центра. Все губернаторы хотели бы принимать у себя такие мероприятия, но доверяют их только тем, кто доказал способность обеспечить безупречную организацию, безопасность и содержательную насыщенность. Тот факт, что с 2023 года, Омская область интегрирована в календарь ключевых внешнеполитических и экономических диалогов, говорит о многом. Губернатор в сжатые сроки продемонстрировал федеральному центру управленческую эффективность и получил кредит доверия, сопоставимый с доверием к губернаторам-старожилам. Это серьезный политический ресурс, который теперь работает на развитие региона. Так что губернатор системно превращает Омскую область из региона-получателя федеральной повестки в активного ее создателя и соорганизатора. Он строит не просто «площадку для мероприятий», а новый статус региона – статус признанного центра международного и межрегионального диалога. Это долгосрочная игра, которая уже сегодня приносит дивиденды в виде инвестиций, имиджа и укрепления политического веса губернатора и всей области в федеральной системе. План «одно крупное событие в год» – это дорожная карта по выходу региона из периферийности.

Лифтовый вопрос или системный риск для регионов. Регионы уже второй год подряд сталкиваются с ситуацией, у которой пока нет хорошего решения. В России автоматически продлили срок службы устаревших лифтов на пятилетний срок. При этом, в стране катастрофически не хватает специалистов сервисных и монтажных организаций. Производители готовы поставить необходимое количество новых лифтов, однако просят подготовить равномерный план их замены на пять лет, чтобы подъемники устанавливали качественно и они были безопасными. «Лифтовая» проблема не первый год стоит в стране, она значимо обострилась с началом геополитической конфронтации и уходом из России ряда зарубежных производителей оборудования. Даже беглый анализ региональных пабликов позволяет составить представление о том, что проблемы с лифтами уверенно врываются в топ наиболее болезненных вопросов. По данным Минстроя РФ, Совет Евразийской экономической комиссии продлил до 2030 года срок эксплуатации российских лифтов, подлежащих замене еще в прошлом году. И это тревожная новость, ведь технический регламент предусматривает, что все лифты, отслужившие четверть века, подлежат замене или ремонту. Таких в стране насчитали около 66 тысяч, и еще в январе прошлого года они должны были остановиться, то есть быть выведены из эксплуатации по соображениям безопасности. Теперь же понятно, что этого не произойдет – отслужившие лифты продолжат использовать, постепенно заменяя аварийные. В ближайшие несколько лет, по подсчетам Минстроя, в стране потребуется заменить 120 тыс. лифтов. Ожидается, что в приоритетном порядке будут обновлять оборудование, которое выработало ресурс прочности. В истории с лифтами, которая касается всех без исключения регионов, высветился целый комплекс уже типичных для страны проблем. Во-первых, налицо дефицит комплектующих: мне лично доводилось слышать от представителей отрасли, что запчасти для американских подъемников сегодня вынуждены менять на китайские аналоги. Насколько такой подход безопасен – вопрос дискуссионный. Во-вторых, отрасль испытывает острейший кадровый дефицит. Можно предположить, что монтажники, которые сегодня оказались на вес золота, отправились на фронт. В-третьих, существуют вполне реальные опасения насчет того, как будет осуществляться замена оборудования. Точнее – срок эксплуатации лифтов пролонгировали, однако вопрос контроля за устаревшей техникой наверняка может быть пущен на самотек. Вопрос, который действительно без всякого преувеличения касается всех без исключения, должен оказаться в приоритетной повестке региональных управленческих команд. Аварии с лифтами происходят регулярно, они традиционно обретают широкую общественную огласку. Поэтому и сработать на опережение, не позволить беде прийти по расписанию – важная задача для губернаторов сегодня.

Коллега Кынев подготовил хороший объемный доклад по итога 2025 и главным трендам на 2026 год. Суть минувшего периода в инерционном развитии и демонстративном поддержании статус-кво на фоне роста глобальной турбулентности. Власть действовала по принципу «в бушующем море не время раскачивать лодку». Однако под поверхностью видимой стабильности вызревают несколько ключевых и взаимосвязанных тенденций, которые определят повестку 2026 года. Во-первых, тренд «докручивания» вместо «закручивания гаек». Новые репрессивные законы (ужесточение против «иноагентов», запреты на VPN, ограничения в просветительской деятельности) - не принципиально новый курс, а логичное усиление и систематизация прежних ограничений. Это «докручивание» уже существующих механизмов контроля. Аналогично и реформа местного самоуправления (закон №33-ФЗ) — не революция, а финализация давнего тренда на централизацию и упрощение вертикали власти, перевод мэров региональных столиц в статус фактически назначаемых глав. Во-вторых, электоральная консервация. Политическая система стремится к заморозке. Выборы 2025 года подтвердили сжатие партийного поля до пяти парламентских партий. На фоне «объединения вокруг флага» продолжился рост результатов «Единой России» и серьёзное падение КПРФ. Парадокс в том, что власть заинтересована в сохранении нынешнего набора системных партий - они выполняют роль канала для части настроений и групп элит. Задача на 2026 год в том, чтобы воспроизвести эту конфигурацию в Госдуме, минимизируя риски. Главная опасность здесь в накопительном эффекте административных «перегибов» на местах, где чиновники, соревнуясь в показателях, могут исказить общую картину. В-третьих, рост общественной тревожности и «пытка надеждой». Социология фиксирует пессимистичные ожидания от будущего, особенно среди образованного среднего класса. Эта тревожность подпитывается несколькими факторами: информационной закрытостью (сокрытие демографической, криминальной статистики), фискальным давлением и, что важно, эффектом «пытки надеждой». После встречи в Анкоридже и дискуссий вокруг политики Трампа в медиа возник неоправданный ажиотаж о возможном возвращении брендов, авиасообщения и т.д. Когда ожидания не оправдались, а привычные сервисы (мессенджеры) оказались под ударом, это усилило разочарование и раздражение. Очевиден и гипотетический запрос на «безопасную» активность. Показателен повсеместный рост явки на выборах в сентябре 2025-го, что нельзя списать только на административную мобилизацию - её методы уже были отлажены. Возможно, мы наблюдаем робкий запрос на легитимное участие, на «движуху». Это косвенно подтверждается спонтанными общественными мобилизациями вокруг бытовых тем, вроде дела Ларисы Долиной. Люди ищут способы коллективного действия в безопасном правовом поле. Фиксируется и глубокий кризис внешней оппозиции. Политическая эмиграция переживает экзистенциальный кризис. Исходные радикальные нарративы 2022 года оказались нежизнеспособными и отталкивающими для основной страны. Сокращение западного финансирования (особенно после прихода Трампа) обнажило ресурсную и стратегическую беспомощность. Внутренние конфликты и борьба за сокращающиеся ресурсы свели на нет её влияние на внутрироссийские процессы. Главный системный риск 2026 года: давление без «выхлопа». Власть оказалась в парадоксальной ситуации. Канал «выхлопа» общественного недовольства через эмиграцию (2022-2024 гг.) в основном исчерпан. Оставшиеся - это те, кто не может или не хочет уезжать. При этом на них продолжается двойное давление: экономическое (налоги, сложная ситуация) и бытовое (запреты на коммуникации, информация). На этом фоне растёт тревожность и потенциальный запрос на активность. В итоге, система стремится к консервации, но общество накапливает аморфную, но растущую фрустрацию. Отсутствие легальных каналов для её выхода и дальнейшее «докручивание» гаек создают риск внезапной и непредсказуемой кристаллизации протестных настроений вокруг любого, даже неочевидного повода. Стабильность 2025 года может оказаться напряжённым затишьем.

Премьер-министр Михаил Мишустин подписал продление особого порядка реализации зарубежных лекарств до 2027 года, что гарантирует стабильные поставки жизненно важных препаратов для пациентов по всей стране. Продажа в оригинальной упаковке с обязательной русскоязычной этикеткой даёт запас времени для отечественного рынка, не подрывая лечение миллионов пациентов. Разработан системный подход — список препаратов по упрощённой схеме формирует межведомственная комиссия с профильными экспертами. Ранее уже продлили упрощённую регистрацию отдельных лекарств до 2036 и медизделий до 2028, что создаёт параллельный канал для быстрого вывода на рынок необходимых позиций. Мишустин последовательно балансирует между задачей опережающего развития отечественной фармотрасли и реальными нуждами людей. Продление особого порядка не тормозит импортозамещение, а дополняет его, гарантируя пациентам доступ к уникальным зарубежным лекарствам, если аналогов пока нет. Здесь рекомендую посмотреть на конкретные цифры: по итогам 2025 года продажи лекарств выросли на 13,8%, достигнув 2,2 трлн рублей, а доля российских препаратов превысила 40% в стоимостном и 62% в натуральном выражении. Причем эксперты прогнозируют, что к концу года страна приблизится к 70% самодостаточности по количеству упаковок. А это уже результат запуска десятков новых производств в регионах, модернизации существующих мощностей и целенаправленных инвестиций кабмина в технологический суверенитет.

Губернаторам следует активнее «прорабатывать» вопросы восстановления доступа к мобильному интернету. Для современного человека отсутствие сети – крайне нервирующий фактор и если отключение продиктовано безопасностью, то это одно, а если профилактикой – совсем другое. О чем-то таком уже заявил глава Камчатки Солодов, тогда как ранее Травкин напомнил, насколько далеко полуостров находится от территории боевых действий. Солодов: «Прорабатываю с федеральным центром возможности для максимально быстрого снятия ограничений мобильного интернета и сокращения «слепых зон», которые были введены на федеральном уровне в целях безопасности жителей и защиты стратегически важной инфраструктуры. По моему поручению уже ведется работа по расширению точек доступа бесплатного Wi-Fi в краевом центре: определены локации, прорабатывается техническая возможность подключения, в том числе в торговых центрах города». Вообще, в 2025 году Россия стала абсолютным лидером по отключениям интернета. За весь год совокупно все шатдауны длились более 37 тыс. часов. Экономике это обошлось в 11,9 миллиарда долларов убытками и недополученной прибылью. Для сравнения, на втором месте Венесуэла, там местные просидели в шатдаунах всего около 6 тыс. часов. И даже Иран – лишь на 8 месте. Кстати, говорили в новогодние праздники в эфире РБК о том, что России нужна какая-то внятная информационная политика в части медиакоммуникаций. А то у нас все «красные линии» крайне зыбкие и никто ничего толком не понимает. Начиная непосредственно с самой связи, важный вопрос – насколько эффективно такие отключения сказываются на проблемах безопасности? Или где-то они избыточны и носят, скорее, политический характер? И даже если пойти по пути тотальной зачистки всего и превращения интернета в «белый шум» с его чистыми списками, кому он вообще будет нужен? Иранский сценарий с отключением связи пока нужных результатов исламскому руководству не дал, скорее уж наоборот. В общем, в предвыборный 2026 год тема коммуникационной свободы будет одной из доминирующих в повестке. Начиная от мобильного интернета и запрета ряда мессенджеров, вкупе с агрессивно-иммерсивной рекламой им альтернативного и заканчивая правилами поведения в сети. Как мы видим, посадки за лайки и репосты, равно как и приравнивание к экстремизму всего и вся, начиная от крупнейших соцсетей, заканчивая писателями и публицистами, не предотвращают от реальной опасности. К сожалению, события вроде теракта в Крокусе, расстрела в одинцовской школе или любые другие громкие преступления, которые в столь зачищенной медиасреде должны были быть видны любому безопаснику, никак не были спрогнозированы и предотвращены. Так что запрос граждан на более сбалансированную информационную политику и поиск определенных компромиссов между государством и обществом – вполне могут стать важной темой в ходе избирательной кампании в ГД-2026.

В Белгородской области продолжают устранять последствия масштабных ударов ВСУ по критической инфраструктуре. В результате мощнейшей атаки по Белгороду 9 января около 600 тысяч человек остались без света и тепла, а 200 тысяч без воды. Губернатор Вячеслав Гладков на совещании с правительством 12 января открыто назвал ситуацию «катастрофической». Задача этой принципиальной честности – сформировать понимание серьезности момента у всех участников: от чиновников до рядовых жителей. При этом, с самого начала атак по Белгородской области мы наблюдали, как в регионе вместо ситуативного «тушения пожаров» последовательно создавалась и эффективно работала система управления рисками. Но после беспрецедентной атаки 9 января стало очевидно, что она нуждается в корректировке в рамках военной логики. Краеугольный камень новой системы – персональная ответственность. Она дробится на всех уровнях. На глав муниципалитетов возложена ответственность за каждый генератор: его исправность, правильное подключение и использование. Формальный подход и наплевательское отношение к технике в данных условиях непростительны, – это прямая установка, за невыполнение которой последует жесткий спрос. Ответственность делегируется и бизнесу, причем точечно. История с сетью «Пятёрочка», часть магазинов которой не обеспечена резервными генераторами, показательна. И областные власти не ограничиваются указанием недоработок, а привлекают прокуратуру, чтобы привлечь к ответственности федеральных владельцев сети, минуя региональный менеджмент. Это сигнал: в условиях войны с инфраструктурой провал в обеспечении базовых нужд населения (доступ к продуктам) – вопрос безопасности, и отвечать за него будут персонально и по всей вертикали. Второй принцип – жесткая приоритизация ресурсов. Губернатор четко обозначил, что в фокусе – социальные объекты, пункты временного размещения и многоквартирные дома. Власти не будут, да и не смогут снабдить генераторами частный сектор, учитывая его масштабы. У «частников» есть два выхода: обеспечить себя резервной генерацией самостоятельно или переместиться в ПВР. Это непростое, но необходимое решение в логике «сбережения большинства». Оно требует от глав муниципалитетов огромной разъяснительной работы, которая также становится элементом их персональной ответственности. При этом система не замкнута на регионе. Гладков системно аккумулирует помощь федерального центра и других субъектов (25 регионов уже прислали генераторы), общественных организаций, работая как проводник и распределитель ресурсов. Это создает ощущение «одного фронта»: область не брошена, помощь идет, но локальная ответственность за её эффективное применение – неизменна. Вячеслав Гладков, сталкиваясь с экстремальными вызовами, де-факто перестраивает модель управления кризисной территорией, опираясь на военные принципы. Это означает четкую иерархию ответственности, точечное привлечение сил (вплоть до прокуратуры для «дисциплинирования» бизнеса), честную оценку обстановки для населения, жесткую приоритизацию задач и консолидацию внешней помощи. Речь не просто о восстановлении электросети после атаки, а о минимизации ущербов от будущих ударов и сохранении спокойствия и доверия жителей, которые видят, что власть действует открыто, системно и с полной отдачей. В условиях гибридной войны за критическую инфраструктуру такая логика может оказаться единственно возможной.

Протесты в Иране показывают три важные вещи, из которых многим странам с усиленной централизацией, стоило бы сделать определенные выводы. Во-первых, как мы видим, никакие внешние силы не могут раскачать протест (скорее наоборот, атаки Израиля лишь сплотила людей, на какое-то время), он зреет изнутри. Плодами исламской революции оказались недовольны жители крупных городов и молодежь, которые готовы на смену режима даже при рисках экономической и политической турбулентности. Проще говоря, довольно стабильный уровень жизни в нынешнем Иране, который совсем не Венесуэла с $23 зарплаты, не является для многих граждан той ценой, которую они не готовы были бы заплатить ради избавления от аятолл. И это лишний раз демонстрирует, что уже перекрученные гайки запретов работают намного хуже для государства, чем возможность мягкой демократизации общества. Тем более, что тот же Иран с его политикой «предзакрытых» глаз на продажу алкоголя, хиджаб и прочие запреты, исходя из традиционных ценностей, делает это дефакто. В общем вывод первый – давление ради давления, лишь усиливает революционный настрой без какой-либо рациональной аргументации. Во-вторых, как уже многие заметили, отключение интернета никак не помогает властям, зато сильно мешает идеологическому противостоянию. «Войну в соцсетях» иранские медиа начисто проигрывают, причем не столько оппозиции, сколько внешнем источникам, израильским или американским. Так что тут России точно стоит изучить иранский опыт с построением «белого интернета», который так стерилен, что даже никому не интересен. При том, что иранский «чебурнет» также стал вариться в собственном соку, тогда как все больше и больше людей подключаются к Старлинкам Маска. Ранее российская информполитика строилась на принципе конкуренции, где государство выступала в качестве одного из доминирующих игроков. Попытка перевода этой отрасли в безальтернативность и гиперконтроль, вероятно, лишь усилит тенденции «иранизации интернета». Как это сейчас происходит на Северном Кавказе, где при формально запрещенных мессенджерах, все давно научились обходить эти запреты. Ну и последнее – это чересчур усиленные вооруженные группы. Кого в Иране только нет, КСИР и подчиняющиеся ему «Басидж», полиция и армия, много кто еще. Были они и в Венесуэле, где в итоге сдали своего лидера почти без единого выстрела. Такая высокая численность силовиков с их элитным статусом, высокими зарплатами и соцобеспечением, как мы видим из опыта, не дают никакой гарантии их эффективности. Внутрисиловая конкуренция (армия и КСИР, например), приводят к тому, что власти до последнего не просят помощи ни у кого, опасаясь усиления той или иной элитной группы. В итоге – слишком поздно. Да и как только внутренний раскол становится ощутим, силовики максимально долго выжидают, примкнуть к протестующим или все-таки выступить против них. Такие решения были приняты и в СССР во времена ГКЧП, вчера – в Венесуэле, завтра, возможно, будут приняты в Иране. В общем, власти лучше держаться не на штыках, а на политических инструментах, пусть они сложнее и требуют определенных уступок и компромиссов, на которые многие уже не способны чисто физически.