Вы когда-нибудь задавались вопросом, что там, по ту сторону? Чем закончится наш путь, ждет ли нас награда? Попы обещают вам покой и блаженство среди прекрасного сада, скандинавские язычники — свирепую Вальгаллу, индуисты — сансару, бесконечное перерождение в череде сущностей. Сколько религий, столько и версий.
Когда-то я всерьез думал об этом всем, изучил многие, пытался выбрать наиболее удобную и успокаивающую. Очень мне не хотелось умирать, думая, что впереди лишь пустота, тьма и Конец. А умирать за Идею когда-нибудь пришлось бы, и на своем относительно коротком жизненном пути я не раз оказывался на пороге смерти.
Когда я первый раз взглянул в глаза Смерти, она пришла не за мной. Она смотрела на меня из темно-карих глаз чернономазого жирдяя, его шкура на тот момент больше напоминала решето. Я глядел в них с такого же расстояния, с которого обычно шепчут слова любви девушке. Я молчал и наблюдал, как медленно и страшно они стекленеют, и как то, что отличает его от груды мяса, постепенно уходит туда, куда заглянуть я не имел ни возможности, ни права.
И это, назовем, условно, душой, не переносилось - нет, оно таяло. Тогда это меня напугало, ведь разница принципиально важна. Как капля крови в воде, душа просто растворялась в окружающем мире, теряя оболочку и возможность как-то цепляться к ней, удерживая себя от неконтролируемого распада на элементарные частицы среди бескрайней пропасти бытия.
В тот момент, совсем еще юным, понял, что, по крайней мере для меня и для него, нет посмертия. Я только что острым дешевым ножом уничтожил человека. Точнее недочеловека, в данном случае — неважно. Навсегда и во веки веков. И произошло это слишком буднично, не неся ничего сакрального — он просто испустил дух на крупной каменной гальке железнодорожного переезда, что впилась в его грузное тело острыми кромками. Как свинья.
Это были мои первые белые шнурки, и память моя недостаточно милостива, чтобы позволить упустить это воспоминание навсегда. Те, кто когда-либо лишали человека жизни, делятся на два типа: наслаждающиеся этим и старающиеся это забыть.
Я принадлежу к последним: не люблю убивать, не переношу вида чужих мук, и даже видео с чьей-то смертью смотрю с отвращением. Когда я лишаю врага жизни, я выполняю грязную и мерзкую работу, вроде чистки конюшни или хлева. Я искренне не понимаю, как в этом можно видеть что-то воодушевляющее или радостное. Каждый раз я пересиливаю себя, и для меня это всегда как нырнуть с головой в ледяную воду – необходимо, полезно, но неприятно. И со временем лишь притупились чувства, но суть осталась прежней – мне не нравится убивать.
Я, конечно, знаю и иных – искренних, честных живодеров. Им доставляет удовольствие вид пресмертных конвульсий, их слух ласкают хрип и стоны. И я не могу назвать этих соратников сумасшедшими или озлобленными – нет, они просто другие. Я прекрасно понимаю их, и, самое интересное, что они понимают меня. С некоторыми из них моя дружба столь крепка, что я готов отдать за них свою жизнь. Но, все же, мы – разные. Я делаю тяжелую грязную работу, они – живут чужой смертью.
Так вот, объясняю все это к тому, чтобы вы поняли – я видел смерть и пристально смотрел в провалы ее глазниц. Я делал это не раз и у меня хватило времени, чтобы вглядеться. И я делюсь с вами своими наблюдениями – там, за клубящимся мраком, ничего нет. Только пустота и испарение. Все, что окружает вас — это есть единственно возможная реальность. И тем ценнее она для нас, тем выше ставки и важнее награда. Мы не должны останавливаться на нашем Пути хотя бы потому, что кроме него мы больше никогда ничего не увидим.
Реальность одна, и нет посмертия, а будущее наших детей зависит от того, разрушим ли мы лживый мир или бездарно проживем единственную имеющуюся жизнь.
Андрей "Bloodman"/"Подпись Неразборчива" Пронский, 2021, редактура - Красный Смех, 2025
Four Letters Crew