Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Пространство знания

Прошедший курс позволил мне заново продумать основные вопросы социологии знания и схематично выразить их в виде системы координат. Сразу скажу, что наивные наукометры, вульгарные активисты и просто дураки в схему не поместились. В социологии знания (как и в любом поле) важно принимать тезисы и аргументы коллег всерьез, а не просто отрицать их право на существование. Назовем это минимальной диалектической интуицией. Своего рода входным билетом в дебаты.

Итак, горизонтальная ось – это дуализм коллаборации и конфликта. Вы можете подчеркивать сотрудничество в производстве знания о людях, будь то соавторство, обмен данными или просто вера в категорический императив незаинтересованности. С другой стороны, вы можете утверждать, что наука конфликтна по сути. Она представляет собой борьбу за дефицитные блага: почетные премии, пожизненные контракты, большие гранты, а иногда – за жизнь и смерть.

Вертикальная ось – это дуализм ограничения и выбора. Вы либо можете быть уверены, что существуют универсальные правила, паттерны, сценарии, которые направляют интересы ученых. Надо просто их эксплицировать. Или вы считаете, что в каждой ситуации социального взаимодействия существует неопределенность, а значит, всегда есть хотя бы минимальные альтернативы для каждого типа знания. Экономика может быть совсем другой, психология может быть совсем другой... Сами люди могут быть другими!

Мое главное нововведение по сравнению с давнишними схемами – это эпистемологическая диагональ. Социологи знания, которые верят в ограничение и коллаборацию, с большей вероятностью будут считать, что социальные науки могут быть позитивными науками. А те, кто считает конфликт и выбор более важными чертами социального, скорее, будут принимать неизбежность взаимоисключающих познавательных перспектив. Более того, принимать маргинальные перспективы и критиковать доминирующие.

Принцесса Диана

Я думаю, что самой незаслуженно забытой монографией по социологии знания является «Невидимые колледжи» Дианы Крейн. Забавно, что эта книга в одно время была так популярна за пределами США, что ее и другие близкие по духу исследования даже хотел запретить в СССР Сергей Трапезников, член ЦК, постоянно провоцировавший идеологические проработки сотрудников НИИ. Однако часть монографии все равно как-то была переведена на русский под руководством наукометра и социолога Эдуарда Мирского. Недостаточно знаю историю этих подковерных разборок вокруг Института истории естествознания и техники, так что буду рад, если вы напишете в комменты, как удался этот перевод.

Так в чем важность работы Крейн? Во-первых, она нарушила завет своего учителя Мертона не трогать знание как таковое и стала объяснять развитие математического сообщества – алгебраистов, занимавшихся теорией конечных групп, – через социальные механизмы. Хотя ее пафос был совершенно нерелятивистским, а вполне позитивистским, она все равно прогневала этим математиков, которые написали на книгу несколько негативных рецензий, хотя вряд ли поняли суть ее аргументов.

Во-вторых, в качестве полностью противоположного кейса для фундаментального математического знания она выбрала аграрных социологов как наиболее прикладных и гуманитарных людей. Справедливости ради, многие мертоновцы, околомертоновцы и, конечно, антимертоновцы в то время подступали к социологии социологического знания с разных сторон. Однако именно Крейн сделала самый большой шаг. Почти прыжок для человечества.

В-третьих, пожалуй, самое важное: именно она ввела в социологию знания сетевой анализ, разработав целую серию методологических техник, где библиографические данные дополнялись анкетированием ученых с серией вопросов об их социальных связях. Причем каждая метрика соединялась с каким-то из элементов ее теории науки, будь то распределение ролей внутри колледжа или его стадии эволюции. Это дало социологии знания blueprint, который использовался очень много с тех пор. Можно увидеть ее прямое влияние на Рэндалла Коллинза, Майкла Фаррелла, а также практически любой близкой по теме статьи в AJS или ASR сегодня.

Почему две эти картины? Потому что, на мой взгляд, первая картина Дали замечательно передает представление о социальной реальности в теоретической линии Дюркгейма–Бурдье, а вторая Магритта – Мида–Хакинга. Больше ничего не поясню. Думайте Гуглите!

Это тяжело было объяснить, но и «Оппенгеймер», и «Одиссея» неуловимо стилистически напоминают мне лучшие позднесоветские фильмы. В каком-то смысле праймовый Нолан – это последний советский режиссер. Но вот наткнулся на его интервью, и он там говорит, что, адаптируя Гомера, держал в голове «Андрея Рублева» Тарковского по сценарию Кончаловского. Лол. Паззл сложился.

Учиться философствовать заново

Весной и летом мне повезло иметь довольно много свободного времени (особенно в палате, аххаха). Благодаря этому удалось проработать (а где-то хотя бы пролистать) много классических и современных философских текстов. Быть философом выходного дня было продуктивно сразу по трем направлениям. Увы, осень для меня уже фактически наступила и надо разгребать кучу необходимой работы, а потом и учебы. Конца этому не видно. Так что здесь я поделюсь сумбурным отчетом, который, я уверен, когда-нибудь перечитаю, вспомню и двинусь дальше. Почти как Пуанкаре рекомендовал, что делать, когда проблема не решается.

Во-первых, упорной была борьба за мою голову, которую уже много лет оккупировала структуралистская социология в виде Бурдье, Эббота, Краузе и многоголовой гидры сетевых теоретиков (в социологии знания главный из них – это, пожалуй, Рэндалл Коллинз). Не то чтобы структуралисты – это плохой коллективный царь в моей голове. Но я никак не мог найти действительно мощных критиков под стать им. Ну знаете, таких критиков, чтобы обсуждали, но подчинялись. Наконец-то с Камиком, Маккензи и, главное, Яном Хакингом мне удалось найти действительно мощную конструктивистскую оппозицию им, благодаря которой структурализм перестал быть для меня догмой. Есть ли у меня какой-то синтез из структурализма и конструктивизма? Пока нет. Но я двигаюсь к этому!

Во-вторых, у меня была некоторая эрудиция в эпистемологии, но не было собственных ставок. Да и не мог я найти современных авторов, которые по-настоящему проговорили бы ясно то, что я и сам давно думал, но не мог найти точных слов (помните вот эти расплывчатые телеги про познание общества изнутри самого общества?). Мощнейшим откровением для меня стала Стэнфордская школа эпистемологии с ее программой плюралистического реализма. Такой замечательный мэтч с духом социологии знания! Пока я поверхностно разобрался в их идеях за пределами главных работ Хакинга. Во многом потому, что их общая платформа плюрализма выражается в совершенно разных стилях: Картрайт не стесняется несколько провокационно называть себя социалистической позитивисткой; Годфри-Смит заигрывает с модой на новый материализм через философию сознания осьминога; Дюпре – это такой Кассирер, только сегодня; Галисон вообще отказывается делать систематическую философию, а просто пишет интеллектуальную историю разных наук (в соавторстве с Лоррейн Дастон, но не только!). Вот на этой платформе я когда-нибудь еще оттопчусь, а потом оттолкнусь от нее к осмыслению границы социального и реального.

В-третьих, раньше у меня была и фрагментарная эрудиция в эстетике. Вообще, я очень давно понимал, что для социологии знания эстетика, конечно, не сравнится с эпистемологией по важности, но все равно где-то right at the very-very top. Но даже начитанности мне отчаянно не хватало. Моя жена давно обучила меня русскому формализму. Ну и что-то у Канта, Гегеля и Башляра об эстетике я относительно внимательно читал. За последнее время мне удалось все это свести одно с другим для начала (спасибо ИИ-чатам, которые прочитали много моих шизовых интерпретаций Шостаковича и праймовой Метлы!). Но пока я только подступил к понимаю того, что социальное активно граничит с воображаемым не меньше, чем с реальным. Тоже запомню, а продумаю потом!

Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть вторая

Образ возрастающего ряда чисел Пуанкаре бессознательно транслирует несколько наивную картину научного прогресса как гладкого и кумулятивного накопления истин. Артемий Магун отлично подрывает эту интуицию. Следуя тем же арифметическим аналогиям, он показывает: целые числа на числовой оси с самого начала заданы как положительные и отрицательные. Когда два отрицающих друг друга утверждения претендуют на статус истины одновременно, мы сталкиваемся с противоречием. Проблемы в науке, увы, не могут решиться простым объявлением обеих сторон противоречия истинными. Артемий прав: взаимоуничтожение противоположных смыслов ведет к стерильному нулю, к ничто, к пустоте.

Но дальше он совершает своего рода дезертирство на эпистемологическом фронте. Только почуяв кризис формальной логики, Артемий бросает свой диалектический динамит и начинает по-постмодернистски пританцовывать. Более конкретно: он нетерпеливо переключается на смешение рандомных образов вроде «суверенного акта», «внутреннего Стикса» и «срубания капусты». Короче говоря, вместо методологической программы мы получаем интеллектуализированный бриколаж из эстетик парижского экзистенциализма и московского концептуализма. Здесь я позволю себе стать «живым человеком» по Магуну и скажу этому недисциплинированному панку свое суверенное «Нет!».

Пожалуй, верное направление нужно искать не в философской теории Пуанкаре, а в его математической практике, где кризисы формальной логики его никогда не пугали. Столкнувшись с тупиком, он каждый раз изобретал совершенно новый способ рассуждения, в котором старая проблема просто переставала быть значимой с новой перспективы. Так, исследуя знаменитую Задачу трех тел, он перестал искать ее решение исключительно в виде явной механической формулы и перешел к качественному исследованию структуры динамики. Так возник один из истоков современной теории хаоса (Эндрю Эбботту – привет!).

Нужно рассуждать о познании в математических аналогиях, но сменить фокус: перейти от арифметики к аналитической геометрии. Чтобы решить проблему, нужно перестать видеть познание как узкую числовую дорожку и осознать его как систему координат. Противоречие на одной оси обычно решается выходом во второе измерение. То, что казалось смертельным столкновением в одномерном мире, в двумерных координатах становится просто вектором с новым направлением. Да, позже мы неизбежно столкнемся с противоречием и там, но уже в трехмерном пространстве противоречия двумерного окажутся лишь частными проекциями.

Я бы рассматривал серьезный познавательный акт не как простой подростковый бунт против правил, а как когнитивный подвиг, который одновременно является и сдвигом: это воображение новой метрики, способной расширить наше видение реальности. Как любит говорить коллега Жихаревич, такая метрика всегда будет «нестабильным синтезом», то есть решением лишь временным. Чтобы рассуждать о прогрессе в познании дальше, нам придется подключить еще и интуицию времени и осознать все это как единое пространство-время. Более того – как социальное пространство-время! Ведь утверждения и отрицания истин – это всегда контроверза между живыми людьми. Но это пока всего лишь моя шизотерика, так что более строго о ней – как-нибудь в другой раз.