Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

The Last Dance

Я наконец-то от корки до корки прочитал «Паскалевские размышления» Бурдье, написанные незадолго до его смерти. Раньше подступался, но не мог закончить. Слишком сложной казалась эта книга. Но теперь проглотил за пару дней и кайфанул. Самое главное – я понял, в каком жанре это написано, а значит, как именно ее надо читать. Нет, это вообще не социологический трактат. Она является разрозненными, фрагментарными размышлениями о разном опыте своего человеческого существования: в академии, на войне, в медиа... Даже вайбы автофикшна заметны. Я бы сказал, что это вообще единственная книга Бурдье, которую нужно полностью воспринимать как философскую.

Но, как всегда, Бурдье не может просто размышлять о том и о сем. Он агрессивно полемизирует. Хотя другими средствами – не социологическими, а в основном риторическими. Конечно, в первую очередь с главным ложным идолом его поколения – Хайдеггером. Собственно, Бурдье пытается доказать читателю, что OG-экзистенциалист – это предшественник теории вероятности, теории игр и программирования, Блез Паскаль, а мудрость раскрученного немецкого гуру – китч для деревенских кулаков.

Вторая персона, которая явно и неявно появляется в самых разных темах, – это Юрген Хабермас. Видно, что Бурдье намного больше его уважает. Но все равно рисует его как доброго, но оторванного от жизни философа. Хабермас, по Бурдье, слишком увлечен абстрактной моралью, но при этом совершенно не разбирается, как живут реальные люди вне академической коммуникации. Возможно, самая интересная линия критики Хабермаса здесь – эстетическая. Бурдье замечает, что искусство невозможно подчинить прозрачной коммуникации. По-настоящему интересный художественный язык непрозрачен. Это так работает. Не надо тут ничего чинить.

Короче. В воображаемом Hall of Fame социологии знания, несомненно, будут Эбботт, Хакинг, Краузе, Рингер... Но величайший для меня – это все-таки Бурдье. Да, он не был идеальным человеком, и в его теоретической системе было много прорех. Но величайших ведь совсем не за безупречность любят. That's why he's the GOAT. THE GOAT!!111

Пространство знания

Прошедший курс позволил мне заново продумать основные вопросы социологии знания и схематично выразить их в виде системы координат. Сразу скажу, что наивные наукометры, вульгарные активисты и просто дураки в схему не поместились. В социологии знания (как и в любом поле) важно принимать тезисы и аргументы коллег всерьез, а не просто отрицать их право на существование. Назовем это минимальной диалектической интуицией. Своего рода входным билетом в дебаты.

Итак, горизонтальная ось – это дуализм коллаборации и конфликта. Вы можете подчеркивать сотрудничество в производстве знания о людях, будь то соавторство, обмен данными или просто вера в категорический императив незаинтересованности. С другой стороны, вы можете утверждать, что наука конфликтна по сути. Она представляет собой борьбу за дефицитные блага: почетные премии, пожизненные контракты, большие гранты, а иногда – за жизнь и смерть.

Вертикальная ось – это дуализм ограничения и выбора. Вы либо можете быть уверены, что существуют универсальные правила, паттерны, сценарии, которые направляют интересы ученых. Надо просто их эксплицировать. Или вы считаете, что в каждой ситуации социального взаимодействия существует неопределенность, а значит, всегда есть хотя бы минимальные альтернативы для каждого типа знания. Экономика может быть совсем другой, психология может быть совсем другой... Сами люди могут быть другими!

Мое главное нововведение по сравнению с давнишними схемами – это эпистемологическая диагональ. Социологи знания, которые верят в ограничение и коллаборацию, с большей вероятностью будут считать, что социальные науки могут быть позитивными науками. А те, кто считает конфликт и выбор более важными чертами социального, скорее, будут принимать неизбежность взаимоисключающих познавательных перспектив. Более того, принимать маргинальные перспективы и критиковать доминирующие.

Принцесса Диана

Я думаю, что самой незаслуженно забытой монографией по социологии знания является «Невидимые колледжи» Дианы Крейн. Забавно, что эта книга в одно время была так популярна за пределами США, что ее и другие близкие по духу исследования даже хотел запретить в СССР Сергей Трапезников, член ЦК, постоянно провоцировавший идеологические проработки сотрудников НИИ. Однако часть монографии все равно как-то была переведена на русский под руководством наукометра и социолога Эдуарда Мирского. Недостаточно знаю историю этих подковерных разборок вокруг Института истории естествознания и техники, так что буду рад, если вы напишете в комменты, как удался этот перевод.

Так в чем важность работы Крейн? Во-первых, она нарушила завет своего учителя Мертона не трогать знание как таковое и стала объяснять развитие математического сообщества – алгебраистов, занимавшихся теорией конечных групп, – через социальные механизмы. Хотя ее пафос был совершенно нерелятивистским, а вполне позитивистским, она все равно прогневала этим математиков, которые написали на книгу несколько негативных рецензий, хотя вряд ли поняли суть ее аргументов.

Во-вторых, в качестве полностью противоположного кейса для фундаментального математического знания она выбрала аграрных социологов как наиболее прикладных и гуманитарных людей. Справедливости ради, многие мертоновцы, околомертоновцы и, конечно, антимертоновцы в то время подступали к социологии социологического знания с разных сторон. Однако именно Крейн сделала самый большой шаг. Почти прыжок для человечества.

В-третьих, пожалуй, самое важное: именно она ввела в социологию знания сетевой анализ, разработав целую серию методологических техник, где библиографические данные дополнялись анкетированием ученых с серией вопросов об их социальных связях. Причем каждая метрика соединялась с каким-то из элементов ее теории науки, будь то распределение ролей внутри колледжа или его стадии эволюции. Это дало социологии знания blueprint, который использовался очень много с тех пор. Можно увидеть ее прямое влияние на Рэндалла Коллинза, Майкла Фаррелла, а также практически любой близкой по теме статьи в AJS или ASR сегодня.

Почему две эти картины? Потому что, на мой взгляд, первая картина Дали замечательно передает представление о социальной реальности в теоретической линии Дюркгейма–Бурдье, а вторая Магритта – Мида–Хакинга. Больше ничего не поясню. Думайте Гуглите!

Это тяжело было объяснить, но и «Оппенгеймер», и «Одиссея» неуловимо стилистически напоминают мне лучшие позднесоветские фильмы. В каком-то смысле праймовый Нолан – это последний советский режиссер. Но вот наткнулся на его интервью, и он там говорит, что, адаптируя Гомера, держал в голове «Андрея Рублева» Тарковского по сценарию Кончаловского. Лол. Паззл сложился.

Учиться философствовать заново

Весной и летом мне повезло иметь довольно много свободного времени (особенно в палате, аххаха). Благодаря этому удалось проработать (а где-то хотя бы пролистать) много классических и современных философских текстов. Быть философом выходного дня было продуктивно сразу по трем направлениям. Увы, осень для меня уже фактически наступила и надо разгребать кучу необходимой работы, а потом и учебы. Конца этому не видно. Так что здесь я поделюсь сумбурным отчетом, который, я уверен, когда-нибудь перечитаю, вспомню и двинусь дальше. Почти как Пуанкаре рекомендовал, что делать, когда проблема не решается.

Во-первых, упорной была борьба за мою голову, которую уже много лет оккупировала структуралистская социология в виде Бурдье, Эббота, Краузе и многоголовой гидры сетевых теоретиков (в социологии знания главный из них – это, пожалуй, Рэндалл Коллинз). Не то чтобы структуралисты – это плохой коллективный царь в моей голове. Но я никак не мог найти действительно мощных критиков под стать им. Ну знаете, таких критиков, чтобы обсуждали, но подчинялись. Наконец-то с Камиком, Маккензи и, главное, Яном Хакингом мне удалось найти действительно мощную конструктивистскую оппозицию им, благодаря которой структурализм перестал быть для меня догмой. Есть ли у меня какой-то синтез из структурализма и конструктивизма? Пока нет. Но я двигаюсь к этому!

Во-вторых, у меня была некоторая эрудиция в эпистемологии, но не было собственных ставок. Да и не мог я найти современных авторов, которые по-настоящему проговорили бы ясно то, что я и сам давно думал, но не мог найти точных слов (помните вот эти расплывчатые телеги про познание общества изнутри самого общества?). Мощнейшим откровением для меня стала Стэнфордская школа эпистемологии с ее программой плюралистического реализма. Такой замечательный мэтч с духом социологии знания! Пока я поверхностно разобрался в их идеях за пределами главных работ Хакинга. Во многом потому, что их общая платформа плюрализма выражается в совершенно разных стилях: Картрайт не стесняется несколько провокационно называть себя социалистической позитивисткой; Годфри-Смит заигрывает с модой на новый материализм через философию сознания осьминога; Дюпре – это такой Кассирер, только сегодня; Галисон вообще отказывается делать систематическую философию, а просто пишет интеллектуальную историю разных наук (в соавторстве с Лоррейн Дастон, но не только!). Вот на этой платформе я когда-нибудь еще оттопчусь, а потом оттолкнусь от нее к осмыслению границы социального и реального.

В-третьих, раньше у меня была и фрагментарная эрудиция в эстетике. Вообще, я очень давно понимал, что для социологии знания эстетика, конечно, не сравнится с эпистемологией по важности, но все равно где-то right at the very-very top. Но даже начитанности мне отчаянно не хватало. Моя жена давно обучила меня русскому формализму. Ну и что-то у Канта, Гегеля и Башляра об эстетике я относительно внимательно читал. За последнее время мне удалось все это свести одно с другим для начала (спасибо ИИ-чатам, которые прочитали много моих шизовых интерпретаций Шостаковича и праймовой Метлы!). Но пока я только подступил к понимаю того, что социальное активно граничит с воображаемым не меньше, чем с реальным. Тоже запомню, а продумаю потом!