Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Институт интеллектуала

Если вы изучите биографии видных западных публичных философов, социологов, политологов – всех, кого можно назвать главными интеллектуалами XX века, – вы поймете, что это не просто люди, которые в вакууме писали что-то заумное на тему теории. Они были встроены в какую-то национальную модель производства знания со всеми вытекающими возможностями, но и ограничениями.

В Германии традиционно интеллектуалы – это либо чисто партийные люди; либо те, кто поддерживает какую-то партию или партийную коалицию на протяжении нескольких избирательных циклов. Они ведут большие проекты на деньги партийных фондов, а затем предлагают их на партийных конференциях или в печатных партийных органах. Дебаты между интеллектуалами – это почти парламентские дебаты в другой форме. Первопроходцем такой модели была Социал-демократическая партия еще до раскола. Но потом по ее пути пошли и либералы, и христианские демократы. Люксембург, Вебер, затем Хабермас и Дарендорф – очевидные примеры. (Собственно, советская модель – это немецкая модель, в которой всех победила одна партия, а российская – это деградировавшая до политтехнологий советская.)

Во Франции интеллектуалы крепко связаны с издательствами – обычно крупными конгломератами, но иногда и мелкими, независимыми. Тем не менее, все они являются частью рынка высоколобой интеллектуальной продукции. Они пишут для продвинутого образованного класса и высказываются как бы от своего лица, даже если их позиция совпадает с какой-то политической силой. Среди них были и есть люди из университетов, но это, как правило, не их главная работа. Многие стремятся читать лекции в престижных местах вроде Коллеж де Франс, но этим обычно и ограничиваются. Для них главное – написать большую книгу, которую будут все потом обсуждать. Сартр, Арон, Фуко, you name it.

А вот в США – это прежде всего люди из академической среды. Они либо работают в центрах при богатых частных университетах, которые дают больше времени на исследования, чем на преподавание; либо это профессора на ранней почетной пенсии – институт emeriti. Легитимация интеллектуала университетской системой здесь важнее, чем в континентальной Европе. Это фактически особый статус в обществе, поэтому они очень любят обращения «доктор» или «профессор», когда дают интервью. Джон Дьюи, Ричард Рорти или даже Фукуяма – типичные американские истории.

Сегодня позиция интеллектуала глобализируется и размывается. Партии, издательства, университеты теряют былой ореол. Во всех странах все большее значение приобретают медиа – прежде всего интернет-медиа. Интеллектуалы становятся чуть просто более продвинутыми блогерами, которые стремятся убедить всех вокруг, что они нечто большее. Как вы можете догадаться я не доверяю такой модели, потому что она еще более уязвима перед audience capture, чем все ниже описанные. Но вряд ли она куда-то денется в ближайшие годы, поэтому давайте жить с этим, а по возможности критиковать.

В копилку странных союзов Холодной войны: в 1982 году выброшенные из Камбоджи красные кхмеры договорились с монархистами принца Сианука и, до кучи, с прозападными национал-либералами о создании единой оппозиции. С целью насолить соседнему Вьетнаму все это дело поддержали мистер Рейган и товарищ Дэн. В итоге этот бродячий цирк даже обзавелся собственным мандатом ООН как правительство в изгнании.

Лекция о Монике Краузе с таймкодами уже есть в открытом доступе. В свете ее теории модельных кейсов обсудил с аудиторией не только советских востоковедов, но и спекулятивных реалистов. Как любит повторять Вадим Лукомский: цена за просмотр видео – лайк или комментарий для продвижения канала на YouTube!

https://youtu.be/9g8W_kvjFs4?si=z5-r7z4Im0gAqFUj

Скромное обаяние эмпирического исследования

Я не перечитывал главную работу Моники Краузе с тех пор, как писал на нее краткий обзор. Перечитал сейчас и понял, что книгу можно читать под особым углом: как апологию кропотливой эмпирической работы в общественных и гуманитарных науках и заодно критику теоретических дискурсов, которые постоянно отодвигают реальный ричерч в сторону. Краузе выделяет два набора институтов, которые виновны в воспроизводстве теоретического фетишизма.

Во-первых, индустрия приложений. Берется категориальный аппарат известного теоретика и прикладывается к какому угодно современному феномену: видео-блоггер как харизматический лидер, ИИ как культурная индустрия, дейтинг-приложения как паноптикон… В итоге проблема не только в том, что специфика нашего объекта исследования уходит на двадцать пятый план и уступает место модной дискурсивной обертке. Главная проблема в том, что мы забываем: наш любимый теоретик в Германии 1920-х или Франции 1960-х писал не про все на свете, а тоже про вполне конкретный объект, язык описания для которого был выстрадан. Только для нас он стал псевдоуниверсальной абстракцией, растиражированной по академическому миру.

Во-вторых, известный нам еще с СССР институт критики буржуазной мысли, который Краузе обнаруживает почти в любой стране и называет амбассадорством. Амбассадорам интересны уже не столько главные концептуальные ходы теоретика, сколько он сам как святая фигура, которую разбирают с разных сторон и превращают в объект исследования. В ход идут его малоизвестные работы, затем переписка, затем воспоминания современников. Все это обрастает массой диссертаций, предисловий и публичных лекций, зацикленных на большом имени. Сегодня существуют журналы Max Weber Studies, Journal of Adorno Studies, Foucault Studies… Все эти ребята, возможно, крутятся в гробу, от того, как как рутинировались их задумки.

Конечно, пафос Краузе совсем не в том, что теория не нужна и что ей не надо заниматься. Речь о другом: теория часто пленяет нас настолько, что мы забываем, что она всего лишь одна из составляющих исследования. Особенно теоретический фетишизм процветает в полупериферийных академиях, где сами эмпирические объекты по разным причинам кажутся никому неинтересными. Если успеем, сегодня вечером поговорим и про это.

Смотрел «ТАСС уполномочен заявить» только один раз в далеком детстве. Вместе с дедом, еще на советском цветном телевизоре. Ничего не помню, кроме камео Тихонова. Решил, что самое время обновить воспоминания о приключениях гэбистов в Африке. Пока ничего оформленного сказать не могу. Однако можем ли мы все согласиться, что тема Эдуарда Артемьева в стиле прогрессив-краут-рок – это абсолютный топчик? Не King Crimson, конечно, но вполне себе Rush!

Приглашаем на онлайн-встречу с Андреем Герасимовым «Моника Краузе: объекты тоже люди»!

Продолжаем разговор о социологии знания. На этот раз в центре внимания — Моника Краузе и ее идея о том, что объекты в социальных науках обладают собственной агентностью. Звучит странно? Обычно неравенство в производстве знания обсуждают через доминирование стран или авторов. Краузе предлагает смотреть на сами объекты исследования. Она заимствует концепцию «модельных систем» из биологии: там, чтобы изучать общие законы, выбирают несколько удобных организмов (дрозофил, мышей) и исследуют их как представителей целых классов. В социологии работают те же механизмы. Только вместо мух и мышей — привилегированные объекты, которые становятся негласными образцами для целых областей знания.

🔵 Как это выглядит конкретно? В урбанистике десятилетиями изучают Чикаго — и выводы об этом городе автоматически считаются знанием о городах «вообще». В социологии профессий главный образец — врачи, в исторической социологии — Французская революция, в исследованиях класса — английские рабочие. Эти кейсы аккумулируют внимание, ресурсы и теоретические дебаты. Единичное выдается за всеобщее: Чикаго задает норму для городов, врачи — для профессий, Французская революция — для революций.

🔵 Подробнее мы обсудим идеи Краузе на встрече с Андреем Герасимовым — социологом, историком и автором канала «Структура наносит ответный удар».

🔘 Для знакомства с темой мы рекомендуем статью Краузе «"Западная гегемония" в социальных науках: поля и модельные системы» (файл в комментариях).

🗓 30 марта, 20:00
🔵 Онлайн (ссылку выложим в канале в день лекции)

Ждем всех! 💙