Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Последнее время наблюдаю какой-то стремительно распространяющийся социальный тип в русскоязычных соцсетях: второстепенный полуоппозиционный либеральный деятель из 1990–2000-х гг., который искренне считает, что молодое поколение не умеет организовываться для борьбы с системой и должно учиться у него. Пакетом к этому идет одобрение якобы антисистемных Трампа, Нетаньяху и т.п. Хочется ответить всем этим персонажам заочно: вы потерпели совершенно позорное не только политическое, но и интеллектуальное поражение. Нам абсолютно нечему у вас учиться. Разберемся вопреки вам.

Диалектика как эвристика, часть вторая

Второй прием – антиномию – тоже можно проиллюстрировать известным фрагментом из Канта. Согласно немецкому философу, наше познание обречено иметь дело с противоположными по смыслу суждениями типа: «мир бесконечен/имеет конец» или «события случаются спонтанно/имеют причину». По Канту, противоречия между ними неразрешимы. Нам остается лишь как-то переключаться между ними туда-сюда. Гегель развил эту мысль Канта, назвав первое утверждение в паре… а вот нет, не тезисом, а абстрактным моментом, а противоположное ему – диалектическим моментом. Однако, в отличие от мнущегося Канта, Гегель требовал и практического разрешения антиномии – в последнем, спекулятивном моменте.

Вы догадались, что главным примером социологизации антиномий является теория фракталов Эндрю Эбботта. По Эбботту, на каждую научную школу или субдисциплину всегда найдется соперничающая ей и отстаивающая противоположную точку зрения: «люди выбирают/люди принуждаются обстоятельствами» или «поведение людей надо объяснять/надо понимать». Чем же, согласно социологу, заканчивается борьба между ними? Чем-то средним между Кантом и Гегелем. В отличие от первого, Эбботт показывает, что каждое противостояние действительно рождает школу-посредника. Однако, в отличие от Гегеля, Эбботт не верит в грядущее появление абсолютной школы школ. Скорее, он подчеркивает сам процесс фрактализации оптик.

Третий прием можно назвать перипетией или космической иронией. Он заключается в том, что после кульминации повествования случается твист: намерения ключевого актора сбываются, но в точности наоборот. Например, если люди сражаются друг с другом за признание, один из них побеждает и начинает преждевременно праздновать, что достиг господства над другим. Однако господин не понимает, что теперь его жизнь зависит от труда раба. Так что он нынче не просто не господин. Хуже! Он – раб раба!

Такого рода хитрости разума можно проиллюстрировать разными ироническими контроверсами из американской социологии у того же Эбботта или через идею контрперформативности экономики у Маккензи. Однако я хочу привести пример из классического автора, который якобы всю жизнь воевал с Гегелем, – из Мишеля Фуко. В «Истории сексуальности» Фуко показывает, как сначала церковь, а затем современная психология пытаются контролировать половую близость вне зачатия детей, заставляя людей регулярно исповедоваться о своем поведении. Однако происходит ровно противоположное: чем навязчивее стимулируется нормализующий дискурс о сексе, тем больше самого разного секса в обществе становится. Запреты не ограничивают, а только перформативно высвобождают и расширяют все новые диспозитивы сексуальности. Plus ça change, plus c'est la même chose!

Диалектика как эвристика, часть первая

Что же все-таки такое эта ваша диалектика? Избегая мегаломанских попыток прошлого сделать из нее фундаментальный принцип реальности как таковой или всесильный метод познания, я бы подошел к проблеме более сдержанно. Диалектика – это набор познавательных приемов. Они позволяют увидеть то, что в повседневном восприятии кажется противоположным и противоречивым, как единое и непротиворечивое, и наоборот. Эвристика социальных наук не исчерпывается диалектикой. Однако мастера социологии знания, такие как Бурдье, Эбботт, Маккензи, Коллинз, часто использовали именно диалектические приемы наряду с более формализованными методами: сравнительным методом, методом сетевого анализа и т.п.

(Есть влиятельная линия аналитического разбора диалектических приемов, начатая Адольфом Тренделенбургом. Согласно ей, неразличение между противоположностью (отношением между объектами) и противоречием (отношением между высказываниями об объекте) может сначала привести к серии категориальных ошибок, а затем к полному мыслительному винегрету. Я с этим согласен. Однако социология знания является как минимум одним интересным исключением для такой критики, потому что ее объектом являются высказывания об объектах. Следовательно, противоположности и противоречия там зачастую – одно и то же. Запомним предостережение Тренделенбурга, но двинемся дальше.)

Первый диалектический прием, который заслуживает рассмотрения, был отточен еще Иммануилом Кантом. Его можно назвать амбивалентностью. Кант замечал, что некоторые феномены существуют только как содержащие противоречия по своей сути. Без противоречия их просто нельзя представить. Самые известные примеры Канта относятся ко всему тому, что мы считаем прекрасным. Наблюдая что-то в природе, вроде заката, или сделанное руками, вроде картины, мы можем подмечать, как необычно складно организованы разные элементы. Однако мы не можем найти для этого никакой немедленной практической цели. Закатом или изображением заката нельзя ни набить желудок, ни забить гвоздь в стену. Кант называет этот эффект прекрасного целесообразностью без цели. Если немедленная цель у чего-то появляется, это перестает быть прекрасным.

Пьер Бурдье берет это наблюдение Канта и социологизирует его, распространяя на все практики культурного производства. Например, ученый, по Бурдье, заинтересован в незаинтересованности. Фундаментальное научное знание должно быть ориентировано не на прикладные проблемы экономики или инженерии, а быть продуктом интереса к себе самому. Более того, настоящий ученый должен поставить на карту не только свою репутацию, но и жизнь, если потребуется, чтобы доказать свою реальную незаинтересованность в том знании, которое он произвел. Бурдье любил приводить в пример Архимеда, который погиб, защищая свои чертежи от римских легионеров. Если ученые не будут инвестировать в этот чисто символический интерес, то их поле тут же начнет терять свою автономию и превращаться лишь в инструмент власти.

G-Word

Владислав Зубок написал отличную статью про закат, а затем возрождение геополитического дискурса. Спасибо коллеге Орлову за наводку. Согласно Зубоку, особая важность определенных точек на карте всегда была частью идеологий обеих сверхдержав во время Холодной войны, однако редко выходила на первый план. В центре внимания были вопросы сдерживания, экономического развития, сущности союзных режимов и т.п. Только в последние годы геополитические тропы стали доминировать в разговорах о международных отношениях, вытесняя все прочие.

Зубок считает, что геополитику нельзя просто выбросить на помойку, сказав, что за ней ничего нет, кроме имперских фантазий. Это не так. Многие вопросы стратегической безопасности в военной и экономической сфере действительно тесно связаны с географией: Ормузский пролив, Сувалкский коридор и др. Однако Зубок справедливо показывает, что сведение всего дискурса о международных отношениях к первичности геополитики попахивает сектантством блокирует любой серьезный анализ.

Я бы добавил, что стоит отделять геополитику от реалистического подхода в международных отношениях, хотя в головах мужиков в алкоголичках массовом восприятии они часто сливаются. Для академических реалистов в центре находятся конфликты между государствами, но они не сводятся к географии. Такие конфликты мыслятся скорее в абстрактном пространстве системы государств. В то же время геополитический дискурс не обязательно является реалистическим по своей сути. Территориям может приписываться важность не из-за стратегического значения, а из-за их якобы священного статуса для этноса, конфессии и т.п. В таком случае речь идет о сектантстве уже не метафорическом.

Этой осенью… Это очень тяжело… Этой осенью я перевезу свои таланты в Нью-Джерси и присоединюсь к историческому факультету Университета Ратгерс. К такому заключению я пришел этим утром.

Год назад мы с товарищем Сюткиным рассуждали, в каких терминах лучше всего описывать текущую эпоху и идеалы для ее изменения. С новым витком международной напряженности мы решили провести сиквел того стрима, чтобы понять, насколько наши оценки поменялись. Считаю ли я, что мы по-прежнему живем в необарокко? Верен ли Антон своей идее мирового государства на базе ООН? На эти вопросы и на те, которые вы зададите в комментариях, мы попробуем ответить во вторник в 20 МСК. Ждем всех!

https://www.youtube.com/live/Dua-f8iqgHQ?si=cusramMFw18vZX-E