Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

После подозрения

Ранее у меня уже сложилось два основных аргумента против наивно-позитивистского уравнивания общественнонаучного и естественнонаучного познания, которое чаще встречается в аналитической традиции философии. Если очень упростить, то количественный контраргумент заключается в том, что люди намного сложнее природных феноменов, а значит, у любой теоретической или методологической перспективы всегда будут слепые пятна. Качественный же аргумент состоит в том, что люди объясняются другими людьми, а значит, между субъектами и объектами потенциально возникает множество странных петель по Хофштадтеру.

Другой фронт – это полемика с континентальной традицией в современной философии. Хотя позиций внутри нее довольно много, ее мейнстрим обычно движется в направлении, прямо противоположном аналитической традиции. Научный рационализм объявляется заклятым врагом. Мол, любое рациональное объяснение и обобщение людей приводит к репрессиям. Следовательно, нужно поставить все фишки на темную триаду: художественную критику, политический активизм, а в финале – вообще на богословие. Фуко, которого я очень люблю и уважаю, – пример философа, который ходит по тонкому льду. Поклонники Шмитта, Агамбена, Милбанка уже открыто серфят на темных вайбах, которые якобы освобождают дух.

Один из возможных способов полемики – объективация философов в духе Пьера Бурдье или Мишель Ламонт. Ход здесь симметричен: если континентальные философы любят сводить научный рационализм к той или иной форме репрессивной власти, то можно заметить, что философские факультеты, интеллектуальные издательства, интернет-медиа и прочее – это такая же инфраструктура со своими капиталами. Никакой полной свободы у агентов философского поля нет. Они тоже подчиняются правилам игры, которые либо хотят скрыть, либо сами не вполне понимают.

Однако мне кажется, что этого недостаточно. Такой обмен уколами между обществоведами и философами приводит лишь к патовой ситуации взаимных обвинений. Потом обвинения превращаются в непроговоренные обиды. Затем – во взаимное игнорирование. Как сказал коллега Иншаков, для уважительной дискуссии нужен взаимный добрый дух. Возможно, обсуждение критического проекта Фуко – одна из тем, способных объединить социологов знания и тех континентальных философов, которые все-таки не готовы полностью выбрасывать науку о человеке.

Интеллектуальная карта SSSH

Мне было очень скучно сидеть в палате без дела, поэтому я решил сделать визуализацию поля SSSH (Studies of Social Sciences and Humanities), используя самые доступные для меня данные – рецензии исследователей на монографии своих коллег. Невропотолог только воодушевил меня этим заняться, чтобы потренировать память и письмо. После удаления некоторого количества шумных и нерелевантных записей в базу вошло чуть более 300 рецензий с 1969 года по настоящее время.

На первой картинке внизу – рецензенты. Чем больше рецензий написал человек, тем больше размер его узла. Авторы, написавшие более 7 рецензий, обозначены своими именами. На второй картинке – рецензируемые авторы. Снова: чем больше рецензий было написано на их книги, тем больше размер узла. Здесь также подписаны только те, на кого было написано более 7 рецензий. Наконец, последнее, что нужно знать для понимания графика: желтым цветом отмечены социологи знания, синим – историки социальных наук. В оригинале были еще и философы, но на основании кластеризации они почти полностью пристраиваются к сетям социологов.

Самым интересным для меня оказалось то, что все три субдисциплины довольно сильно связаны друг с другом через рецензии. Хотя я ожидал, что социологи будут читать преимущественно представителей своих школ, а историки и эпистемологи социальных наук будут существовать вообще где-то в другой интеллектуальной вселенной, оказалось, что границы гораздо более проницаемы. Особенно интересно, что Рэндалл Коллинз, Стив Фуллер и Филип Мировски лидируют сразу в двух топах: они одновременно получили больше всего рецензий на свои книги и сами написали большое количество рецензий.

(Конечно, не все исследователи любят писать монографии, предпочитая публиковать результаты исследований порционно в виде отдельных статей. Еще менее обязательным академическим императивом является производство рецензий на чужие книги. Очень часто редакторам журналов приходится специально просить авторов об этом. Будем иметь эти ограничения в виду, но не остановимся на этом.)

Привет, коллеги! Спасибо большое всем, кто писал мне и интересовался моим здоровьем. Я был очень тронут вашим вниманием и поддержкой! Докладываю: мне очень повезло. Уже через два часа после того, как у меня пропали речь и память, врачи обнаружили тромб и сразу же его удалили. Сегодня мне установили монитор сердечного ритма, с которым я буду ходить несколько недель. Если обследование не выявит аритмию, мне назначат операцию по закрытию овального окна в сердце.

Всем привет! На какое-то время не буду вести канал, так как попал в больницу с ишемическим инсультом. Потихоньку восстанавливаюсь. Уже могу читать короткие тексты, но с разговором пока чуть хуже. Всем добра!

Открытый секрет Мертона

Если меня спросить, какое общепринятое место в социологии на самом деле является булшитом, то я отвечу вот что. Представление о том, что подход Роберта Мертона подразумевает изучение только устройства институтов науки, но не самого научного знания, – просто пребольшая ложь. По разным причинам она была выгодна и самому Мертону как солидному позитивистскому боссу престижной школы, и его критикам в Европе, которые пытались высмеять американского деда за недостаточный радикализм.

На самом деле большинство ближайших учеников Мертона – Диана Крейн, Николас Маллинз, братья Коулы – на протяжении десятилетий постоянно сравнивали дисциплинарное устройство разных наук, чтобы понять, почему социология отстает от естествознания по устройству коммуникации, системе вознаграждений, производительности и т. д., а в результате производит менее надежное знание. Эта самодиагностика стала для них настоящей обсессией. Интересно, что более молодая поросль американских социологов науки, еще дальше ушедшая от основателя, – Ричард Уитли, Джонатан Тернер и, конечно, Рэндалл Коллинз – унаследовала именно эту проблематику, хотя и давала на нее менее догматичные ответы. Многие из перечисленных людей даже собрали в 1994 году целый круглый стол на тему: «Почему социология – чмоня?»

Конечно, никто из них прямо не признавался, что все это подозрительно противоречиво с точки зрения ортодоксального Мертона. Ну, по крайней мере, того Мертона, который представлен в учебниках через свои ходульные тезисы. Тут дело как? Либо социология – это полноценная наука. Но тогда зачем устанавливать каузальные связи между ее якобы несовершенной дисциплинарной организацией, с одной стороны, и знанием, которое в ней производится, – с другой? Либо социология – это вообще не наука. (Кстати, тогда что это? Какая-то необычная форма литературы?) Тогда сравнение коммуникации, вознаграждений и производительности этого неведомого нечто с аналогами в физике и биологии – это сопоставление километров и килограммов.

Мой ответ: мертоновская социология – это с самого начала социология знания, которая просто стесняется так о себе заявить. Хотя у нее есть чему поучиться и в теории, и, самое главное, в методологическом арсенале. Все-таки несмотря на все противоречия Крейн, Маллинз и остальные сделали огромный шаг в сращивании социологии знания и количественной наукометрии. Про это редко прочитаешь в учебниках, но кое что развернуто в замечательной статье Катерины Губы.

He's told us not to blow it ('Cause he knows it's all worthwhile)

Заслуга Фердинанда Тенниса перед всеми нами в том, что он изящно сформулировал, на первый взгляд, банальный инсайт, который предшествующие немецкие философы проглядели. Они выводили человека из отношений с природой, с языком, со средствами производства, даже с самим собой. Короче, комбинаторно перебрали чуть ли не все части тотальности. Однако Теннис пришел и наивно сказал: а что, если самые главные отношения – это отношения человека с другими людьми? И все остальные уже выводятся из них? И даже устройства нашего знания тоже?

В российской академии утвердился взгляд Александра Филиппова на замысел Тенниса как на достижение не социологическое, а скорее политфилософское и к тому же проходное. Мол, это просто такой транслятор подзабытого Гоббса в дискурс кайзеровской академии, настоящими наследниками которого являются Карл Шмитт и другие истерические фашизоиды гении консервативной революции. Социологи, мол, все это слишком буквально поняли, поэтому их дисциплина и находится в вечном кризисе. Это совсем не так.

Во-первых, на входе в социологию Тенниса не только Гоббс, но и почти все деятели британского Просвещения, рассуждавшие об общественном договоре. Кроме того, в молодости Теннис был захвачен идеями Ницше и даже ездил знакомиться с ним в Базель, хотя позже стал одним из самых едких критиков ницшеанского культа с левых позиций. Он был глубоким знатоком Маркса и состоял в переписке с Энгельсом. Наконец, он активно вращался в кругу «Союза социальной политики». Знаменитый Methodenstreit между австрийской и исторической школами произвел на него решающее впечатление. «Общность и общество» во многом должна рассматриваться как высказывание именно в рамках этой контроверзы. (Кстати, отсюда и его интерес к «социографии» – тому, что сегодня мы назвали бы количественными методами. Теннис понимал: если философам достаточно рассуждений о «воле» и «организмах», то коллег с эмпирических кафедр нужно впечатлять цифрами.)

Во-вторых, на выходе из социологической программы далеко не только политическая философия. Выбор ее единственным законным направлением представляется совершенно волюнтаристским. Честно говоря, генеалогических ветвей из инсайта Тенниса сотни. Он повлиял на массу совершенно непохожих мыслителей, академические наследники которых сегодня зачастую даже не считают друг друга учеными: от Лукача, искавшего варианты материализации эстетики, до Оскара Моргенштерна, одного из создателей математической теории игр. Всех их захватил этот изящный, хотя порой и слишком простой выход из апорий немецкого идеализма.

Подытожим. Все планеты сделаны из звездной пыли. Все мы с вами хотя бы отчасти сделаны из нескольких концептуальных решений Тенниса. Хотя часто даже не догадываемся об этом.