Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов помимо Артемия Магуна. Я много раз рассказывал про то, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов. Я уже много рассказывал здесь, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Власть/знание

У исследователей советского исторического материализма 1950–1970-х гг. часто встречается такое противопоставление. Был истмат сталинский, официальный, догматический, преподаваемый недалекими политработниками по методичкам. А был оттепельный, неформальный, творческий истмат – истмат новых НИИ. Если в первом главенствовали идеологические схемы про руководящую роль пролетариата и про преодоление всей истории в будущем коммунизме, то во втором было место тонкому классовому анализу с разными прослойками, нациями, даже автономной ролью государства. Кроме того, там предполагался даже нелинейный ход исторического процесса с многоукладностью, перепрыгиванием формаций и т. п.

Я думаю, что такая схема имеет право на существование, как и любая другая эвристика в истории идей. Однако она слишком дуалистична. Во-первых, советские обществоведы, даже из числа творческих, не гнушались лезть в политику. Так как рычагов прямого влияния на общественное мнение у них было мало, они продвигали свои идеи через кулуары. Кто-то делал это из амбициозного стремления соединять теорию с практикой, а для кого-то это банально был вопрос выживания. Скажем, молодой Нодари Симония сначала не интересовался высокой политикой, а занимался полузабытыми по состоянию на начало 1950-х гг. статьями Маркса и Ленина о революциях в феодальных регионах, но проблема в том, что политика сама постепенно заинтересовалась им. Гафуров просто не мог не использовать такого ценного кадра в игре отделов.

Во-вторых, даже самые закостенелые партийные консерваторы понимали, что священная идеология нуждается в той или иной интерпретации, поэтому тоже приближали к себе интеллектуалов и покровительствовали им. Для современного читателя многие из этих более ортодоксальных и умеренных авторов кажутся махровыми сталинистами, но это не повод игнорировать их искренние попытки подновить здание идеологии. Вот, например, один из таких консерваторов, Ричард Косолапов, был вообще в чем-то уникальным примером советского публичного интеллектуала. Все, что он думал по поводу теории исторического материализма, он просто печатал в партийных журналах и газетах, вызывая шквалы бугурта среди более либеральных обществоведов.

Что уникального в этом двустороннем движении среди исследователей Востока – так это то, что они пытались найти аудиторию для своих идей за пределами советской номенклатуры. Примаков вспоминает в своих мемуарах, что одержать победу над соперничающими группами исследователей зачастую значило заставить поверить в свои построения делегации из союзнических стран, которые потом уже неявно лоббировали эти идеи в советской номенклатуре. Так, некоторые статьи работников ИВ специально переводили на арабский для Нассера или сирийских лидеров. Я пока не нашел аналогичных свидетельств о группе Ульяновского, but no freaking way, обладая многочисленными выходами на индийских товарищей, они не пытались играть по этим же правилам.

Мысленные эксперименты – важная фигура в социологии знания для создания большой теории. Можно вспомнить Коллинза с его образом пустоши, где каждый пытается привлечь к себе внимание, или Эбботта с его образом города, где нужно строго поворачивать на каждом перекрестке. Фигуры ли это рассудка или фигуры интуиции в моей терминологии? Хороший вопрос, на который я не могу ответить однозначно. В них есть и логика, и работа воображения. Пока я размышлял над этим вопросом, нагуглил отличную популярную книжку, где собраны описания самых известных мысленных экспериментов в истории философии и науки: от Пещеры Платона до Китайской комнаты Серля, от Демона Максвелла до Лестницы Пуанкаре.

Кампус, университетское сообщество и ведомственность

Изучая историю советской науки, высшего образования и их материальных воплощений, мы все равно в конечном итоге ведем речь о людях. О тех сообществах, которые складываются в наукоградах, академгородках или университетах. Не только потому, что наука и образование это деятельность людей (что очевидно), но и потому, что сообщества взаимодействуют с материальной реальностью науки. Ученые и студенты живут в наукоградах, работают в НИИ, учатся в университетах.
Не только ученые и студенчество населяют пространства науки и знания. Но, как неоднократно на этом канале отмечалось, они являются «сильными» субъектами, конструирующими о себе определенный нарратив.

Для любого историка важен материальный носитель памяти, источник. В попытке «расслышать» голоса ученого сообщества в Советском Союзе, очень полезно обращаться к прессе эпохи. Не стоит видеть в ней только лишь функцию «экрана» для идеологии, хотя и такую она выполняла. Но корпоративное издание, в нашем случае газета «Ленинградский университет», выступала и трибуной сообщества Ленинградского университета.

На картинке к посту представлен своего рода «лид», помещенный на первой странице номера от 18 октября 1966. Если вы следите за нашим сериалом про строительство корпуса ЛГУ в Петергофе, то до открытия первого корпуса физического факультета еще практически 5 лет, хотя стройка уже идет. Также на с. 1-2 номера была напечатана статья с громким заголовком «График трещит по швам». В самой же статье был описан целый ряд неурядиц вокруг строительства кампуса, которые и приводили к срыву сроков.

Интересно заметить, что через всю заметку основной мыслью проходит обвинение именно различных строительных организаций в неурядицах на стройке. Университетское сообщество представлено в статье лишь посредством «университетского штаба», который должен взять на себя функции координации между строителями и контроль непосредственно на месте стройки.

Остановимся чуть подробнее на функции координации. Почему вдруг университетский штаб должен ее выполнять? Если следовать тексту статьи, то все дело в том, что кампус строило сразу несколько «Управлений нулевых работ» (или сокращенно – УНР). Автор статьи в итоге приходит к заключению, что для ускорения строительства нужно сделать следующее: «Чем скорее будет преодолен лабиринт бесплодных ведомственных споров и неорганизованности, тем лучше».

Историки советского общества, занимайся они наукой, экономикой, образованием, в целом социальной историей СССР, знают конечно этот крайне важный термин – ведомственность. Противоборство между различными бюрократическими учреждениями, контроль над ресурсами, неравные финансовые возможности и вытекающая из этого корпоративная логика, пожалуй, ее основные черты. Материальность наукоградов и образовательных кампусов теснейшим образом связана с ведомственностью. Многие из наукоградов построены либо при активном участии, либо полностью средствами могущественного Министерства среднего машиностроения, отвечавшего за атомную промышленность. В статье из «Ленинградского университета» говорится про ведомственность меньшего масштаба и тут она выступает синонимом «бюрократической анархии», когда эти самые ведомства не могли друг с другом согласовать свою деятельность.

Давно замечаю, что медиа постепенно вытесняют власть и деньги как основной референс для экстерналистской истории идей/социологии знания. Говоря конкретнее, все больше исследований пишется про то, как журналисты, редакторы и издатели в газетах, на телевидении и в интернете направляют тренды в гуманитарных и общественных науках. Возможно, в советской истории можно найти куда больше кейсов как раз для такого подхода, чем кажется на первый взгляд. (Да-да, учитывая, что печатные органы в СССР были только условно автономными агентами.)

Дюркгейм, Хофштадтер и все-все-все, часть вторая

Пьер Бурдье первым из последователей Дюркгейма докрутил его предсмертную интуицию до конца. Социальные ученые могут отстраниться от общества только через систему опосредующих методологических правил, которые не позволяют его практикам искажать нашу объективность. Бурдье называет их цензурой научного поля. Пример: запрет драки на кулаках, но поощрение логической непротиворечивости. But guess what? В результате создания правил возникает набор объективно существующих социальных практик, которые теперь составляют целое поле в разделении труда. Более того, они начинают блокировать объективность в точности так же, как вненаучные практики до них. Бурдье называет это схоластической иллюзией – эффектом забвения того, что успешные методологические правила есть в первую очередь правила социальные.

Дональд Маккензи заходит на ту же проблему, но не со стороны структурализма, а со стороны радикального конструктивизма. Он говорит, что, возможно, некоторые модели внутри социально-научного микрокосма все же лучше других позволяют объективно схватить некоторые существенные аспекты большого общества. Допустим. Однако чем более такая модель объективна, тем более она востребована на практике вне академии; тем более активно простолюдины используют ее; тем большей перформативностью она обладает. Получается, что если успешная модель описала общество через n переменных, то теперь их n + 1, где 1 – сама модель! В итоге любая успешная модель подрывает сама себя через собственный успешный успех, который она не могла просчитать.

Бурдье, Маккензи, а также многие другие исследователи верили и продолжают верить в то, что благодаря социологии знания эти парадоксальные эффекты социального познания, которые едва ли встретишь в познании естественно-научном, можно описать, а значит, и хотя бы частично нейтрализовать. Конечно, нет никаких гарантий, что познание общества – самая странная петля в терминах Хофштадтера – не приобретет новых ускользающих форм; что не появятся невиданные иллюзии; что не возникнут невообразимые перформативности, для которых уже не будет слов из словарей Бурдье, Маккензи или кого-то другого мудрого, чтобы их описать и нейтрализовать. Каждое поколение, таким образом, нуждается в новой социологии знания.

Для меня именно в этой постоянной борьбе социальной науки с самой собой и есть позитивное значение гегелевской идеи о хитрости разума. Ни в пессимистических построениях Франкфуртской школы, которая отчасти зафиксировала похожую проблему неадекватности любого формального языка, но ушла в отрицание пользы науки вообще. Ни, тем более, в различных метафизиках энгельсовского типа, которые пытаются вчитать диалектику в саму природу. Нет, странная петля такого типа доступна опыту только гуманитариев (включая философов) и обществоведов. Мы каждый раз ее порождаем, поэтому и мы должны убивать распутывать ее. Искусство, богословие, а тем более сама вселенная здесь абсолютно ни при чем. Увы-увы. Мы даже более одиноки, чем бегуны на длинные дистанции.