Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Назад к человеческому

Есть одна линия критики социологии гуманитарного знания, в которой удивительным образом сходятся мои латурианские враги и шеллингианские друзья. Согласно ей, социология обречена анализировать процесс познания только со стороны субъекта, просто перебирая его разные социальные детерминанты. В то время как по-настоящему важная проблема – это объект, который всегда хитрее, чем любая трансцендентальная рамка, которую на него пытается набросить субъект. Дальше следует разной степени сомнительности перетасовка философских карт, в результате которой всегда оказывается, что царица наук – это онтология, а значит, именно ей и нужно реально отдать свои силы.

Я полностью согласен с той частью, в которой субъект познания нужно анализировать только по отношению к объекту. Этот контраргумент надо воспринять всерьез. Однако начиная с того момента, когда идут ссылки на каких-то больших метафизических авторитетов – Шеллинга, Хайдеггера, Делеза или кого-то из самой последней генерации k-pop-артистов спекулятивных реалистов, – я предлагаю на секунду остановиться и ответить на несколько простых вопросов. Что является общим объектом для гуманитарных наук? Ответ: человек. А кто может быть субъектом познания человека? Ответ: тоже человек. А кто у нас занимается отношениями между людьми? Ответ: социология! Q.E.D.

Короче, я не вижу вообще никаких серьезных преимуществ у разных онтологических программ, кроме того, что их язык более красив и загадочен. Более того, в социологии знания уже давно сделан поворот к исследованию взаимодействий между субъектом и объектом. С одной стороны, его осуществили последователи Эдинбургской школы вроде Дональда Маккензи (срочно идите слушать мою лекцию про его творчество) и Яна Хэкинга. Если упрощать, то они предлагают снизить радикализм сильной программы Дэвида Блура. Согласно им, самой большой критики заслуживают не естественные, а как раз гуманитарные науки. Особенно экономика и психология как наиболее опасно натурализующие свой объект.

С другой стороны, к тем же выводам приходят сторонники Бруно Латура типа Моники Краузе и Гила Эйяла, которые признали, что если люди и актанты, то все-таки посложнее морских гребешков и микробов. Однако если плоско-онтологическая интуиция Латура где и имеет смысл, то как раз в познании людей, где субъекты, объекты и медиаторы постоянно вступают друг с другом в разные сложные квазиполитические альянсы! Так что тут даже я готов поблагодарить месье Латура за его разросшуюся шутку. Как говорится, сломанные часы тоже показывают правильное время два раза в сутки.

Закончу я, адресуя разочарованным представителям обеих школ STS хорошую цитату из Карл Маннгейма: «You could not live with your own failure. Where did that bring you? Back to me!»

🌟Открыт набор заявок: Мастерская Социальной Философии ЗЛШ

В рамках Зимней «Летней Школы» пройдет Мастерская Социальной Философии. Эта Мастерская станет академической площадкой для осмысления того, как устроено современное общество и какими средствами его можно изучать.

В этом году Мастерская сосредоточена на анализе социально-философских последствий 1968 года, его интеллектуальном наследии и отражении в гуманитарных и социальных науках.

В программу мастерской входят:
🌟аналитическая работа с текстами;
🌟разбор теорий и отдельных концептов и анализ того, как они структурируют реальность;
🌟знакомство с ключевыми авторами и работами о 1968‑м годе.

Участниками мастерской могут стать:
🌟Совершеннолетние студенты старших курсов и магистранты гуманитарных и социальных специальностей;
🌟Люди, готовые к интенсивной работе с теоретическими текстами, знакомые с социально-философским наследием 1968 года, способные аргументировать свою позицию и уважать разнообразие точек зрения.

Мастерская пройдет с 6 по 9 марта на территории учебно-спортивного комплекса «Менделеево».

Оргвзнос за участие в ЗЛШ — от 7.500 до 10.000. Лучшим кандидатам Мастерской будет представлена возможность покрыть расходы на проживание стипендией. 

Приглашаем всех, кому интересно учиться нестандартно — через размышления, спор и практику.

🌟Прочитать подробнее и подать заявку (до 20 февраля)

Еще несколько дней остается до дедлайна крутой школы, где можно будет среди прочего обсудить мир-системную теорию и другие подходы в глобальной истории. Все это на примере всплеска 1968 года и кругов, которые он оставил на воде политики, экономики и идей.

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов помимо Артемия Магуна. Я много раз рассказывал про то, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов. Я уже много рассказывал здесь, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Власть/знание

У исследователей советского исторического материализма 1950–1970-х гг. часто встречается такое противопоставление. Был истмат сталинский, официальный, догматический, преподаваемый недалекими политработниками по методичкам. А был оттепельный, неформальный, творческий истмат – истмат новых НИИ. Если в первом главенствовали идеологические схемы про руководящую роль пролетариата и про преодоление всей истории в будущем коммунизме, то во втором было место тонкому классовому анализу с разными прослойками, нациями, даже автономной ролью государства. Кроме того, там предполагался даже нелинейный ход исторического процесса с многоукладностью, перепрыгиванием формаций и т. п.

Я думаю, что такая схема имеет право на существование, как и любая другая эвристика в истории идей. Однако она слишком дуалистична. Во-первых, советские обществоведы, даже из числа творческих, не гнушались лезть в политику. Так как рычагов прямого влияния на общественное мнение у них было мало, они продвигали свои идеи через кулуары. Кто-то делал это из амбициозного стремления соединять теорию с практикой, а для кого-то это банально был вопрос выживания. Скажем, молодой Нодари Симония сначала не интересовался высокой политикой, а занимался полузабытыми по состоянию на начало 1950-х гг. статьями Маркса и Ленина о революциях в феодальных регионах, но проблема в том, что политика сама постепенно заинтересовалась им. Гафуров просто не мог не использовать такого ценного кадра в игре отделов.

Во-вторых, даже самые закостенелые партийные консерваторы понимали, что священная идеология нуждается в той или иной интерпретации, поэтому тоже приближали к себе интеллектуалов и покровительствовали им. Для современного читателя многие из этих более ортодоксальных и умеренных авторов кажутся махровыми сталинистами, но это не повод игнорировать их искренние попытки подновить здание идеологии. Вот, например, один из таких консерваторов, Ричард Косолапов, был вообще в чем-то уникальным примером советского публичного интеллектуала. Все, что он думал по поводу теории исторического материализма, он просто печатал в партийных журналах и газетах, вызывая шквалы бугурта среди более либеральных обществоведов.

Что уникального в этом двустороннем движении среди исследователей Востока – так это то, что они пытались найти аудиторию для своих идей за пределами советской номенклатуры. Примаков вспоминает в своих мемуарах, что одержать победу над соперничающими группами исследователей зачастую значило заставить поверить в свои построения делегации из союзнических стран, которые потом уже неявно лоббировали эти идеи в советской номенклатуре. Так, некоторые статьи работников ИВ специально переводили на арабский для Нассера или сирийских лидеров. Я пока не нашел аналогичных свидетельств о группе Ульяновского, but no freaking way, обладая многочисленными выходами на индийских товарищей, они не пытались играть по этим же правилам.

Мысленные эксперименты – важная фигура в социологии знания для создания большой теории. Можно вспомнить Коллинза с его образом пустоши, где каждый пытается привлечь к себе внимание, или Эбботта с его образом города, где нужно строго поворачивать на каждом перекрестке. Фигуры ли это рассудка или фигуры интуиции в моей терминологии? Хороший вопрос, на который я не могу ответить однозначно. В них есть и логика, и работа воображения. Пока я размышлял над этим вопросом, нагуглил отличную популярную книжку, где собраны описания самых известных мысленных экспериментов в истории философии и науки: от Пещеры Платона до Китайской комнаты Серля, от Демона Максвелла до Лестницы Пуанкаре.