Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Как защищали диссертации во времена Гегеля: как проходил процесс, что нужно было сделать для защиты, кто через это прошел

→ Сегодня, чтобы защитить кандидатскую в России, нужно опубликовать три статьи, выступать на конференциях, подготовить
исследование и пройти предзащиту. Но в 19 веке в Германии процесс сильно отличался.

Как проходил процесс
Центром защиты была диспутация — публичный поединок. Кандидат зачитывал тезисы и обязан был отстаивать их против возражений любого присутствующего в зале: профессора, коллеги, случайного студента.

После устного испытания следовала торжественная инаугурация со вручением символических атрибутов: книги, золотого кольца и докторской шапки.

С начала 19 века обязательным элементом стала и письменная диссертация как текст. Впрочем, и сама диспутация к 1830-м годам постепенно превратилось в формальность.

Как попасть на защиту
Чтобы получить степень доктора, нужно было завершить университетский курс, написать и подать диссертацию на рассмотрение факультета. Для права преподавать требовалась хабилитация — отдельная, вторая диссертация плюс пробная лекция перед комиссией.

Именно её в 1801 году защитил Гегель, чтобы стать приват-доцентом в Йене, то есть получить разрешение читать лекции, не получая за это ни копейки жалования: да, это был бесплатный преподавательский труд, зато с докторской степенью.

Кто через это прошёл
Гегель защитил диссертацию «Об орбитах планет» 27 августа 1801 года — в свой день рождения, в присутствии Шеллинга. Шопенгауэр в 1813 году подал диссертацию «О четверояком корне закона достаточного основания» в тот же Йенский университет, и получил степень in absentia, то есть не явившись вовсе.

Маркс поступил аналогично в 1841 году: подал работу о Демокрите и Эпикуре в Йену заочно, намеренно избегая прусских университетов с их политическими проверками. Йена была, судя по всему, весьма удобным место для защиты.

Темы диссертаций
Философские диссертации эпохи немецкого идеализма тяготели к двум полюсам: натурфилософия и история античной философии как полигон для современных идей — именно так Маркс использовал спор Демокрита с Эпикуром для разговора об автономии субъекта.

Писали обычно на латыни, что придавало даже скромному тексту вид монументального труда. Правда, например, гегелевская латынь была, по свидетельству переводчиков, «далека от чистоты».

Насколько это было сложно
Система сочетала в себе высокие теоретические требования и удивительные лазейки. Крупные университеты — Берлин, Гёттинген — держали планку. Но ряд провинциальных университетов охотно присваивал степени заочно и за плату — это было их финансовой стратегией выживания.

Немножко приятно осознавать, что старик Гегель тоже был прекарием, как и все мы с вами. Но вопрос, который вы наверняка захотели задать по мотивам этой истории: сколько лет было Гегелю, когда он защитился? Ответ: 31 год. А его первая книга – собственно, «Феноменология духа», которую вполне можно рассматривать как первый трактат по социологии знания, – была опубликована им в возрасте 35 лет. А чего добились вы к этим годам?

Важной частью моего взросления на первых двух курсах гумфака был сильный интерес к католицизму. Не могу сказать, что я был особенно религиозен, но меня привлекали базовые месседжи: важность семьи, сообщества, интеллектуальной традиции. Ну и сама атмосфера – храм, библиотека, интернациональная движуха – производили огромное впечатление на фоне довольно провинциального во многих отношениях Новосибирска. Бывало, что после ночной смены на работе я ехал на утреннюю мессу. Вот так меня перло. Однако одну вещь я тогда так и не смог купить у церкви – устаревший гетеронормативный пафос. Мол, если ты за семейные ценности, то обязательно должен быть против ЛГБТК+. Так что в какой-то момент я выбрал читать Мишеля Фуко и тусить в молодежном «Яблоке», лол. Теперь, говорят, Папа Лев хочет сдвинуть мейнстрим и смягчить эти официальные пункты. Даже про новый собор говорят. Если так и будет, может, стоит вернуться?

Поскреби поселенца

Сегодня был на превосходном докладе Яна Кэмпелла, который рассказывал о промежуточных результатах своего нового проекта, который среди прочего будет включать историю Западного Казахстана в поздней Российской империи. По мнению Яна, многие существующие работы неудовлетворительны: над ними нависает тень советской коренизации, которая заставляет историков телеологически вчитывать в 1880–1910-е гг. то, чего там в принципе быть не могло.

Его цель – изучить этот период и регион как самостоятельную лабораторию империи. В ней украинские переселенцы начинали неожиданно обретать русскую идентичность, тогда как казахи переключались между общеказахской идентичностью, идентичностями жузов, а некоторые довольно быстро русифицировались. Причем речь шла не о добровольном выборе, а чаще о принуждении через систему русскоязычных образовательных интернатов, без учебы в которых было невозможно полноценно участвовать в местной торговле.

Для меня самой интересной частью была дискуссия о применимости критической теории поселенческого колониализма, выработанной на волне глобальных дискуссий 1980-х гг. об ориентализме и субальтернах. Проблема с ней ровно та, о которой пишет Моника Краузе. Эта теория создавалась классиками вроде Патрика Вульфа и Лоренцо Верачини с вполне понятной и благородной целью – опровергнуть миф о том, что европейцы заселяли ничейные земли в Австралии. Однако по мере популяризации сама концепция поселенческого колониализма, несущая в себе коннотации конкретной британской стратегии управления, начинает механически переноситься на центральноазиатский – и шире – евразийский контекст. Где начинаются сбои?

Во-первых, модельный кейс Австралии позволяет довольно объективно отделить поселенцев от коренных жителей. Одни были первыми людьми на континенте, другие прибыли на много столетий позже. Географически и культурно все относительно понятно, даже если в состав поселенцев мы включим, например, ирландцев или гуджаратцев. В Евразии все гораздо сложнее: здесь народы – это зачастую результат многократных волн миграций, добровольных и насильственных, которые наслаивались и наслаивались друг на друга. Поэтому возникает риск проецировать на прошлое жесткие современные групповые категории, которые были куда размытее еще пару десятилетий назад.

Во-вторых, Австралия – это модельный кейс почти абсолютного дисбаланса власти между поселенцами и коренным населением. Он проявлялся не только в военных технологиях и демографии, но и в менее очевидных формах. Например, через занесение болезней, к которым у местных не было иммунитета, или через разрушение экосистем экзогенными животными и растениями. Как результат, исход противостояния был структурно предрешен. В случае Российской империи дисбаланс, безусловно, существовал, но такой пропасти не было. Скорее, речь идет о неравной, но все же конкуренции между различными имперскими и национальными проектами. В конце каждого раунда такой конкуренции нам кажется, что сейчас-то мы наконец-то напишем всю историю во всей полноте, но новые политические события меняют расклад сил в регионе и опять заставляют нас посмотреть на прошлое по-другому.

В конце у меня, увы, остается довольно банальный для вас вывод: империи нуждаются в критике, но сами источники постоянно предъявляют нам запутанные случаи, которые не укладываются в простые схемы. Но что вы хотите от явного бенефициара советских трансферов чувашского населения на территорию сибирских татар?

В пасти стагфляции

Жене нужно было посмотреть фильм «Челюсти» Стивена Спилберга для разбора с ее студентами на курсе по современной американской истории. Я его не видел, поэтому засел смотреть вместе с ней. Оказывается, помимо фантастических морских тварей там куча отсылок к реалиям американского поликризиса (как выразился бы Адам Туз) середины 1970-х гг. Кто бы мог подумать, что и такое может быть источником для погружения в эпоху?

Главный герой фильма – шериф Броуди – переезжает в курортный городок из Нью-Йорка, который в это время находится на гране бюджетного коллапса, поэтому полицейских там сокращают. Его напарник по поимке гигантской акулы Квинт – ветеран Второй мировой, который живет в бедности из-за невыплат пенсии. Несмотря на нападения акулы, мэр городка отказывается закрывать пляжи, потому что на него давят владельцы гостиниц: нужно работать, пока приехали белые богатые туристы! Ну и масса совершенно лобовых аллюзий на Уотергейтский скандал через демонстрацию манипуляций информацией в прессе и в кабинетах чиновников.

Забавно, что в тот же 1975 год в СССР на экраны выходит другой культовый фильм – «Ирония судьбы» Эльдара Рязанова. Тоже завуалированная критика общества, но жанр совершенно противоположный по вайбу: никакого экшна, никакой саспенса, никакого white flight из мегаполисов в провинцию. Напротив, на протяжении нескольких часов разворачиваются абсурдные микроколлизии в одном единственном многоквартирном доме в разросшемся Ленинграде.

Короче, у одних – коллапс высокого модернизма, то у других – его застой.

Все выходные прошли под флагом Гегеля. Удалось сделать целых два разных доклада про его имплицитную социологию знания и на «Векторах», и на «Феноменологии и диалектике» (кстати, вторая конференция сегодня еще продолжается – подробности у легендарного Сюткина). Спасибо всем организаторам и участникам! После обсуждений я только укрепился в уверенности, что гегелевский дух просочился в самые неожиданные места. Его можно и нужно отыскивать в разных социологических текстах, а не сводить только к его спорным прочтениям в ортодоксальном историческом материализме или в работах Франкфуртской школы.

Последнее время наблюдаю какой-то стремительно распространяющийся социальный тип в русскоязычных соцсетях: второстепенный полуоппозиционный либеральный деятель из 1990–2000-х гг., который искренне считает, что молодое поколение не умеет организовываться для борьбы с системой и должно учиться у него. Пакетом к этому идет одобрение якобы антисистемных Трампа, Нетаньяху и т.п. Хочется ответить всем этим персонажам заочно: вы потерпели совершенно позорное не только политическое, но и интеллектуальное поражение. Нам абсолютно нечему у вас учиться. Разберемся вопреки вам.