Телеграм канал «Структура наносит ответный удар»

Ответить Кобейну

Последний год меня невероятно восхищает развитие Инстаграмма. Там есть гениальные нишевые юмористы. Там есть педагоги, которые способны доступно рассказать про самые сложные темы в социологии, истории или музыке. Там есть самый тупой, но мой самый любимый жанр: собаки, которые просто спят и пукают…

Однако параллельно меня раз за разом разочаровывает Телеграмм. Даже не столько платформа, сколько я сам. Когда-то я чувствовал, что развиваю важный регистр параакадемической коммуникации; пишу на какие-то малоизвестные, но важные научные темы; настолько популярно, насколько могу. А сейчас мне кажется, что весь мой сложившийся стиль социологического просвещения тупо устарел. Нужно вести. Но не русский хип-хоп. И тем более не на Запад.

Что делать? Здесь у меня сложилось очень интересное и дорогое мне сообщество, которое я не хочу бросать. Комментарии тут просто огонь! Кайфую от общения со старыми подписчиками, некоторых из которых я знаю уже много лет. Но нужно отдохнуть и каким-то образом переосмыслить формат этого канала, чтобы он снова был свежим и бодрым, как раньше.

Но, с другой стороны, зумеры меня здорово зачелленджили. Они делают потрясающую работу, придумывая все новые и новые образовательные форматы через видео: короткие и не очень короткие. Благодаря этому у меня появилась пара идей, как рассказывать про интеллектуальную и политическую историю Холодной войны для большой аудитории, но именно в Инстаграмме, а возможно, и на YouTube параллельно. Но это требует еще большей творческой паузы.

Короче, давайте не терять друг друга, коллеги! В ближайшее время здесь не будет новых постов, но я обязательно вернусь. Верю, что почти так же стильно, как Нил Янг в свое время вернулся с Mirror Ball!

Для меня дух внешней политики Михаила Горбачева со всеми ее достижениями, неудачами и главное – амбициями – выражен ровно в одной песне. Спродюсировал этот шикарный дроп 1989 года внук Анастаса Микояна. Молодой Носков здесь просто секс. Где-то на уровне Криса Корнелла или даже выше. И да, какую же страну мы прое...

https://youtu.be/49Zei0GsYVk?si=w4BSX95OllGr91tD

Как говорить понятно?

Понятную речь невозможно сформировать в отрыве от собеседника. А именно это, к сожалению, предлагают все курсы ораторского мастерства со своими упражнениями улучшения дикции, правильных структур предложения, списками должных запретиться к употреблению слов-паразитов. Но понятность — относительная величина. Одна и та же речь (с самой "идеальной" дикцией и грамотно расставленными темой и ремой) может быть абсолютно прозрачна для одного, и ощущаться как запутанная и бессмысленная для другого.

Человек, достигший "правильной речи", начинает устранять из круга своего общения всех, кто его не понимает, потому что его (как ему теперь кажется) невозможно не понимать — его речь идеально сложена по всем объективным критериям грамотной и чёткой речи. В результате этого естественного отбора остаются только понимающие человека собеседники — он становится понятным не потому, что говорит понятно, а потому, что устранил непонимающих. Что, в целом, возможно, даже таки неплохой результат: образовался пузырь комфортных, безопасных, совпадающих друг с другом людей. Но в этом пузыре скрывается серьезная опасность — стремительное сокращение разнообразия, вместе с которым теряется вкус жизни.

Понятной речи как свершившегося достижения принципиально не может быть, а может только усилие быть понятным для каждого конкретного человека. То есть, единственным критерием понятности является вопрос к другому — "ясно ли тебе то, что я говорю?" после каждой конкретной выраженной мысли. Если другому непонятно — мы говорим непонятно, мы не ориентируемся на его восприятие наших слов, нам безразлично то, как он нас слышит. Поэтому — парадоксально — для того, чтобы говорить понятно, нужно не над своей речью работать, не избавляться от слов-паразитов, а учиться понимать другого: иметь представление о его восприятии говоримого нами. А обвинения в том, что собеседник отвлекается, плохо нас слушает, думает о своем, инфантильны по той простой причине, что перекладывают ответственность за понятность с себя на другого. Если мы не умеем заметить как глаза человека направились внутрь вслед за какими-то значимым для него ассоциативным потоком посредине нашего высказывания, не хотим с интересом расспросить о нём и узнать таким образом реальную фактуру отклика на наши слова, то почему другой должен хотеть слушать наш параллельный с ним поток сознания? Потому что наш поток важнее и весомее или потому что сейчас наша очередь говорить и упиваться иллюзией ыгыкающей и кивающей "внимательности" на другом конце провода?

Речь, действительно ориентирующаяся на другого, принципиально не может быть правильной и гладкой, потому что другой — это всегда преткновение, всегда несовпадение, это всегда усилие подбора подходящих вот именно для этого момента слов. Но именно эта рваная и прорывающаяся к пониманию другого речь оказывается действительно красивой, потому что устремлена к сложности и разнообразию миров каждого конкретного человека. И чем более радикально несовпадающих с нами людей мы имеем смелость понимать, тем более завораживающими и при этом ясными оказываются наши мысли, потому что в них оказываются уложены все те опыты, через запутанные лабиринты которых мы напряженно пытались найти выход. Только эти пройденные пути понимания других могут становиться источником той плотности и объемности, какими обладают тексты и речи действительно глубоких людей, оставивших след в истории культуры.

Фердинанд Теннис когда-то заложил базовую базу социологического мышления, которую можно кратко описать как «Для танго нужны двое». (Зиммель тут же начал с ним спорить, доказывая, что нужны как минимум трое, но это уже детали.) Простой пример: когда вы размышляете, почему кто-то не понимает ваши высказывания, нужно обязательно держать в голове вас обоих, а не только вас. Я очень рад, что наши молодые теоретические социологи описывают подобные случаи именно в этом ключе.

Теория в истории

Есть какой-то вредный стереотип, что современные историки по сравнению с социологами совершенно чужды теории и только молятся на работу в архивах. Это не так. Они чужды только абстрактной гранд-теории в стиле Парсонса. Но у них сколько угодно того, что Мертон называл теорией среднего уровня, т. е. обобщений на каком-то ограниченном количестве событий и лиц.

Например, Йохан Шульхофер-Воль взял метафору трясины (quagmire) и попытался превратить ее в концепцию гражданских войн, которая объясняла бы многое из того, что до сих пор происходит на Ближнем Востоке, начиная еще с начала XX века. Справедливости ради, он работает на факультете политических наук, и это явно повлияло на его постановку вопроса, где не надо бояться абстрагироваться от конкретной череды событий. Однако он все равно участвовал именно в исторических дебатах и повлиял на то, как думают историки государственного строительства в этом регионе.

Более чистый образец теоретизирования историков – это сдвиг привычных пространственно-временных рамок, которым присваивается удачное имя собственное. Эрез Манела отказался понимать Лигу наций как международный клуб, который пытался пофиксить проблемы только Центральной и Восточной Европы. Вместо этого он решил написать историю, добавив в ростер национальные движения в Египте, Индии, Китае (да и всей китайской диаспоры!) и Корее в 1910–1920-х гг. Многие оппоненты Манелы уже критикуют, что он это все назвал Вилсоновским моментом (The Wilsonian Moment). Типа против евроцентризма, но все сводит к деятельности американского президента? Но термин так только сильнее закрепился в историографии!

Конечно, не стоит наивно думать, что какой-то красивый нейминг может перевернуть исторические дебаты. Как правило, историки не готовы слушать тех, кто не подкрепляет концептуальные инновации сбором источников. И Шульхофер-Воль, и Манела проделали какую-то дикую полевую работу. Не только архивную, кстати. Устная история или даже археология может пойти в зачет. Так что даже здесь историческая дисциплина не такая консервативная, как принято думать.

Моя гора Рашмор если брать весь 20 век по политикам выглядела бы примерно так

Норм тейк, но есть нюансы. Тито – недооценен. Но Альенде ничего особо не достиг, а все проиграл, хоть и трагично. У Рузвельта на руках было столько много карт, что на его месте невозможно было профакапиться. Поздний, одумавшийся Ленин – великий, но его брутальные решения во время гражданской войны просто не могут заставить меня принять его.