Сегодня в рубрике #пэйволл — действительно, на мой взгляд, полезный и интересный текст от Republic об устройстве политической комедии в России (и почему её сложно назвать сатирой), который захотелось подробно пересказать и обсудить c вами. Материал Ильи Калинина сначала вышел на английском в Russia.Post, потом в расширенной версии — в Republic. Для меня это одно из самых любопытных размышлений о том, что происходило с российскими политическими сериалами до 2022 года.
Калинин начинает с Бунюэля и его «Скромного обаяния буржуазии» — там ирония и саморазоблачение не убивают систему, а делают её устойчивее. Со временем название фильма превратилось в формулу: признание вины без ответственности. В России, пишет Илья, это «обаяние» появилось у бюрократии, коррупции и системы как таковой: смех над ней стал не оружием, а терапией.
«Домашний арест», «Год культуры», «Последний министр», «Мёртвые души» — все эти проекты, по мысли Калинина, балансировали между видимой критикой и внутренним благодушием. Их выстрелы звучали громко, но оказывались холостыми: смех сглаживал противоречия и превращал социальные язвы в привычные «черты национального характера». На поверхности — критика режима, в глубине — утверждение его как единственно возможного. Смех здесь работает по логике средневекового карнавала: зритель сбрасывает пар, но возвращается в ту же реальность, только чуть более привычную и уютную.
Калинин ещё сравнивает это с советскими анекдотами: смех, который и критикует систему, и подтверждает её. «Мы сейчас смеемся практически над всем, и понятно, что это связано отчасти с нашей беспомощностью, когда сделать ничего не получается и можно только хихикать» — так сформулировал это в интервью создатель «Последнего министра» Роман Волобуев.
Институциональный пласт тоже важен: все сериалы, кроме «Последнего министра», делались на деньги госкорпораций: «Газпром-медиа», ТНТ, Иви с инвесторами в лице крупных компаний с госучастием. И тут есть мнение, что альтернативность стримингов с самого начала была иллюзией: за богатством выбора скрывалось отсутствие альтернатив (ничего не напоминает?)
Эстетический аргумент таков: эти сериалы — не сатира, а политическая комедия: сатира требует идеала для сравнения, комедия же строится на повторении пороков. Она безопасна: чиновники превращаются в обычных людей со слабостями — смешных и местами обаятельных.
И вот тут для меня лично возникает заочный диалог с Калининым — я не спорю с его оптикой, она точна, жёстка и объясняет многое, но мой личный зрительский опыт был другим. Для меня «Домашний арест» и «Последний министр» были прорывом — это были проекты, где вслух проговаривались вещи, которые редко звучали публично. И да, пусть они не рушили статус-кво, но создавали язык для разговора, показывали, что этот язык ещё существует. И это, на мой взгляд, уже само по себе очень много.
Когда я смотрел эти сериалы, у меня было ощущение, что мы всё ещё можем смеяться над системой не только кухонными анекдотами, но и внятным экранным языком. «Последний министр», например, давал странное, абсурдное, но редкое чувство — что даже внутри системы возможна нелепость, сбой, попытка действовать иначе, пусть обречённая. И это ощущение воздуха, пусть ненадолго, но всё-таки было (интересно, что же там было в так и не вышедшем финале сериала?)
Калинин видит в смехе механизм примирения. Я добавлю: для кого-то да, но для кого-то это был и опыт сопротивления — пусть слабого, пусть символического, но всё же. В этой двойственности и есть особенность российской политической комедии: она и примиряла, и тревожила, и укрепляла систему, и напоминала, что язык ещё жив.
В общем, автор со своей стороны показывает, как российская комедия встроена в контекст безальтернативности, а я, как зритель, отмечу со ссылкой на речь Немика, о которой писал вчера: иногда даже маленькая трещина в этом контексте оказывается важнее, чем мы готовы признать.
И в конце я бы хотел задать вопрос вам, подписчикам — а у вас эти сериалы вызывали чувство, что наконец-то кто-то говорит вслух, или наоборот — что всё это игра без последствий?