Телеграм канал «Словесnik»

В новом образовательном стандарте нет такого понятия — "читать" классику. Там сказано про изучать и проходить. А изучать можно, совершенно не читая. Мы же, изучая Арктику, в Арктику не ездим. Изучая производство серной кислоты, ее не делаем.
Изучая какого-то поэта, его не оживем.

Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
Не забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать c основ.
Умей поставить в радостной надежде,
На карту все, что накопил c трудом,
Все проиграть и нищим стать как прежде
И никогда не пожалеть o том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит: «Иди!»
Останься прост, беседуя c царями,
Будь честен, говоря c толпой;
Будь прям и тверд c врагами и друзьями,
Пусть все в свой час считаются c тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье
Часов и дней неуловимый бег, —
Тогда весь мир ты примешь как владенье
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Это стихотворение Киплинг написал за два года до того, как его сын родился, и за двадцать лет до того, как он пропал без вести в свои 18
В 2018 студенты Манчестерского университета закрасили настенную роспись с этим стихотворением, заменив её стихотворением Майи Энджелоу "Я поднимаюсь" (Still I Rise) - в знак протеста против Киплинга империалиста.
Может, не знали про опубликованный Киплингом цикл 'Эпитафии войны" — короткие двустишия и четверостишия, стилизованные под античные надгробные надписи. Сухие, злые, без лишнего слова.
Среди них есть эпитафия под названием "Common Form" — "Обычная форма", такая вот почти стандартная формулировка:

If any question why we died,
Tell them, because our fathers lied.
Если спросят, почему мы погибли —
скажите им: потому что лгали наши отцы

Приведённое выше стихотворение - о мужестве. Да, написано человеком с колониальными взглядами, погубившим из лучших побуждений собственного сына. Не годного, между прочим, к службе.
Это текст человека, который признал в себе, что был неправ. И что все восторги от войны. громкие возгласы и лозунги носят в себе трагедию поколений. Киплинг заплатил за это огромную цену.
Мандельштам и Ахматова писали оды Сталину. Твардовский метался. Астафьев в конце жизни написал "Прокляты и убиты". Мы знаем фразу Цицерона -
Errare humanum est - "Человеку свойственно ошибаться", но пренебрегаем ее продолжением: "stultum est in errore perseverare" - "но глупо упорствовать в своих ошибках".
Писатели - тоже человеки.

"Вечерняя Москва" опубликовала интервью с поэтессой Анной Егоян.
"- Согласны ли вы с выражением Маяковского: «Поэтом можешь тыне быть, но гражданином быть обязан!». Насколько важна для творческой личности гражданская позиция?
— Все зависит от эпохи и самого поэта. Я пишу и читаю преимущественно в жанре любовной лирики, но мне как женщине и как гражданину также близки темы социальной незащищенности женщин, проблемы, связанные с детьми, и другие важные вопросы нашего общества. Я стараюсь поддерживать благотворительные фонды, откликаюсь на различные сборы и верю, что вместе мы можем помочь тем, кто оказался в трудной ситуации или нуждается в поддержке".

Замечательно. Если не считать осечки в вопросе журналиста, приписавшего кульминационную фразу некрасовского стихотворения "Поэт и гражданин" Маяковскому. Допустим, много и успешно гастролирующая Егоян тактично обошла эту осечку. А скорее - в сравнении с высшей точкой чувств все остальное кажется таким мелочным: от Некрасова до Маяка...

Сила твоих объятий —
Высшая точка чувств.
Я держу тебя за запястье
И вдыхаю нашу любовь.

Робко коснувшись пальцами
Седины у твоих висков,
Сердце, словно гирляндами…
Осветилось без слов…

Под музыку Крутого, с которым в сентябре Анна дает большой концерт, возможно, прозвучит. Лично мне вспоминается фраза из "Мелкого беса" Сологуба: "Уши вянут, такой вздор вы несете, — сказала Грушина".
Пойду-ка я Державина почитаю. А следом и других авторов памятников. Себе и русской словесности

Только начнешь говорить про Державина - морщат лбы. Да ну, барокко, пафос, дорого-богато… А начать бы с 1974 года. Иосифа Бродского выслали из СССР. И он, в Голландии узнав о смерти маршала Победы Жукова, пишет стихотворение "На смерть Жукова" с такой концовкой:

Маршал! поглотит алчная Лета
эти слова и твои прахоря.
Всё же, прими их — жалкая лепта
родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.

А теперь посмотрим, как начинается "Снегирь" Державина, посвяшенный смерти Суворова:

Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдём войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Бродский, как видим,   ориентировался на текст Державина, взяв от него ключ, чтобы подключить и себя как поэта русской классической традиции. Бродскому совсем не казалось, что Державин – вымерший мастодонт.

Река времён в своём стремленье
Уносит все дела людей...
А если что и остаётся
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы!

Это же просто максимальный вайб. По сути, он говорит: "Ребят, мы все умрём, и даже то, что мы создали, сотрётся из памяти. Так что не надо слишком задирать нос". Очень трезвый взгляд на жизнь.
Державин разрушил канон. До него все писали гладко, ровно, по правилам. Как завещал Ломоносов. А Державин ввёл в поэзию "забавный русский слог" — то есть живую речь, смешав высокий штиль (я царь, я раб) с низким, , используя звукоподражание.
Это как если бы сейчас смешать классический симфонический оркестр с трэп-битом.
Державин — мостик от скучной поэзии прошлого к Пушкину. Он научил русских поэтов говорить о высоком простым и сильным языком.
Державин — это первый русский поэт, который не боялся быть пафосным, говорить правду власти и задавать неудобные вопросы о жизни и смерти. Говоря простым языком, он топил за то, чтобы поэзия была мощной, как раскат гром
Все как думают — парик, екатерининский век, вельможа. Бумагомаратель при дворе. Его стоит почитать его без пыльных очков - рок-звезду 18 века с пудреным начесом.
"Я царь — я раб — я червь — я бог!" Простой ритм: бух-бух-бух. Чистый хэви-метал, коим человек пытался свои сто кило живого веса впихнуть в вечность, понимая, что жизнь — она одна, и прожрать её в приемных какого-нибудь Потемкина — это скучно. Поэтому он орал. О себе. "Фелица" —это дисс на всю государственную машину!
В оде "Бог" - небывалый масштаб личности. Там космос трещит по швам. Он не просто молится. Он с Ним на равных говорит. Типа: "Создатель, мы тут оба ребята серьезные. Я внизу пыль, ты вверху бесконечность, но давай-ка посмотрим друг другу в глаза". Это какая титановая глотка должна быть, чтобы такие звуки издавать.
У Державина материя настоящая. Грубая. Жизнь со вкусом водки, чеснока и пороха. Он про простыни писал, про табак, про брюхо свое, которое от сытости лопается. Потому что знал цену всему этому. Знал, что сегодня ты гедонист, а завтра черви тебя самого едят будут. И вот эта честность перед лицом могилы — она подкупает. Никакой лирики, сплошной гранит.
Поэтому когда мне говорят про классику, которая нафталином пахнет, я всегда Державина вспоминаю. От него не нафталином несет. От него несет гарью. Порохом. Грозой. Мужиком, который пришел, взял эту литературу за горло своими генеральскими руками и сказал: "Значит так, теперь будет тяжело, громко и навсегда". Монумент. Чистый монумент.

"Каждой возрастной ступени должно соответствовать своё искусство". Корней Иванович Чуковский мечтал о возведении лестницы, которая приводила бы растущего человека к "Евгению Онегину" – так Лидия Чуковская рассказывала. Дочь, глядя на отца снизу вверх, видит не просто сказочника в круглых очках. Она видит архитектора. Чуковский мечтал построить лестницу. Гигантскую такую конструкцию из дуба и бумаги. Чтобы каждый ребенок — от сопливого карапуза до прыщавого подростка — по ней карабкался.
"Каждой возрастной ступени должно соответствовать своё искусство". Это база. Нельзя десятилетке совать грешные песни (Пушкин сам их так назвал) "Руслана и Людмилы" и следом "Тараса Бульбу", чтобы замахнулся мячом в спортзале со словами "Я тебя породил, я тебя и убью". "Мойдодыра" или "Муху-Цокотуху" не просто сюжета ради надо читать, надо чеканить ритм, с которым кровь кипит, потому что там добро ногой пауку на горло наступает. Это уже же юноше подавай страсти, рефлексию, вот это вот всё: "Я вас любил, любовь еще, быть может..."
И вся эта лестница у Корнея Ивановича вела к одной двери. К кабинету Онегина. Он хотел возвести этот пандус так плавно, чтобы человек вырос и даже не заметил, как перешагнул порог. Вот тебе сказки, вот Гайдар, вот Жюль Верн, а за поворотом — бац! — Татьяна пишет письмо при свечах. И ты уже готов. Твой внутренний метроном настроен пушкинским ямбом. Ты читаешь его не потому, что задали в школе и Марья Ивановна двойку влепит, а потому что дорос. Потому что пазл сошелся.
Гениально мыслила Лидия Корнеевна, фиксируя эту отцовскую идею. Искусство — это не ровное поле, где все картины в ряд стоят. Это именно лестница. Без марша нельзя. Если пропустить ступеньку — шею можно сломать. Если поставить Пушкина сразу в колыбель — ребенок выплюнет соску и больше никогда книжек в руки не возьмет. Начало "Руслана и Людмилы" - не про лукоморье. Не надо врать десятилетке. Нужна дозировка. Сначала ритмичный грохот Мойдодыра, потом упорство Васютки, честность Гринева, а уж потом холодная, аристократичная красота "Евгения Онегина".
Чуковский строил мост из детства во взрослую литературу. Чтобы мы туда заходили сухими ногами, без этого дикого школьного стресса перед сочинением и тестами. Просто брали роман, открывали первую главу и понимали: я дома. Всё логично. Лестница работает.

"Какой талант нужно иметь, чтобы взрослым мне не умереть", – это Пьер Ришар в "Белой студии" процитировал любимую фразу из песни Жака Бреля о таланте оставаться ребенком. Актер размышлял о том, как сохранить способность удивляться, радоваться и оставаться наивным.
Мне вспомнился Эрих Мария Ремарк в письмах к Марлен Дитрих:
"Сентябрьская возлюбленная, октябрьская возлюбленная, ноябрьская возлюбленная! А какие у тебя глаза в последнее воскресенье перед Рождеством, как блестят твои волосы в январе, как ты прислоняешься лбом к моему плечу в холодные ночи февраля, какая ты во время мартовских прогулок по садам, что у тебя на лице под влажным порывистым ветром в апреле, при волшебстве распускающихся каштанов в мае, при серо-голубом свечении июньских ночей, а в июле, в августе?"
Вспомнились Параджанов, Норштейн, Полунин, Кушнер. Из последнего - особенно эти строки:

Евангелие от куста жасминового,
Дыша дождём и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея. 
Так бел и мокр, так эти грозди светятся,
Так лепестки летят с дичка задетого.
Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства
Чудес нужны ещё, помимо этого. 
Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,
И сам готов кого-нибудь обидеть,
Но куст тебя заденет, бесноватого,
И ты начнёшь и говорить, и видеть.
 

"Зачем тебе, зачем моя душа спартанского ребенка?" Эти строки Марина Цветаева адресовала Софье Парнок. Как и все 17 стихотворений цикла "Подруга". Включая "У зеркала", что в "Иронии судьбы" Брыльска пела голосом Пугачевой. Надя пела Лукашину то, что Цветаева адресовала Парнок.
На ее похоронах были Борис Пастернак и Густав Шпет. Ходасевич в некрологе написал: "Ею было издано много книг, неизвестных широкой публике - тем хуже для публики". Более пристрастного и беспощадного критика тогда трудно было найти. Если не считать саму Парнок, впервые назвавшей большую четверку постсимволистской поэзии - Пастернак, Ахматова, Цветаева, Мандельштам. С трудом переносившая как быт, так и всю культурную атмосферу 20-30-х, Парнок обратила на себя внимание изысканным владением словом, блестящей эрудицией и музыкальным слухом. Я вообще впервые узнал о ней из афиши Ереванского театра оперы и балета: "А. Спендиаров. Опера "Алмаст". Либретто С. Парнок".

Люблю тебя в твоем просторе я
И в каждой вязкой колее.
Пусть у Европы есть история, —
Но у России: житие.

В то время, как в духовном зодчестве
Пытает Запад блеск ума,
Она в великом одиночестве
Идет к Христу в себе сама.

Порфиру сменит ли на рубище,
Державы крест на крест простой, —
Над странницею многолюбящей
Провижу венчик золотой.

Представляю удивление экспертов, если кто-нибудь приведёт это изумительное стихотворение на ЕГЭ по литературе в качестве сравнительного примера по теме "Стихи о России"

"Главное, - говорил в известном фильме Балабанова не самый главный герой, - найти своих и успокоиться".
В юности, видимо, главным считается найти себя.

выступал в еврейском центре,
Лабал с друзьями в Гидропарке,
Сидел с гитарой в Сакраменто,
Орал по пьяни в кочегарке,
На сборах пел в военной форме,
В больничной, чтоб её, палате,
На корабле во время шторма,
И как-то – даже на Арбате.
Играл в лесу, играл в общаге,
С гитарой лез под белый парус,
В полупустом трамвае Праги,
И в самолёте на Хабаровск.
Мы пели Окуджаву, Кима,
Девчонки Долину терзали,
Кто в ноты попадал, кто мимо,
Но подпевали люди в зале.
И что бы я ни пел, где б ни был,
Какие бы ни плёл узоры,
Из круга прежнего не выбыл,
Не перепутал коридоры.
И если только не загнёмся,
То, как завещано поэтом,
Мы снова за руки возьмёмся.
Как минимум – споём об этом.

Это - "Друзьям по авторской песне" Олега Булгака. Поэт, бард, радиоведущий на "Бизнес FM". Пишущий о незаметном. Для многих. Об умении врать (даже об искусстве), о запутанных и ненужных связях, о преступной недостаче любви, о неразгадываемом списке оказий.
Словом, о причинах перманентного уныния 

"Мы, оглядываясь, видим лишь руины”, –
говорил мне один чувак где-то в Караганде.
Список “Дел” я прочитал до половины.
Бессонница, Нил Гейман, ещё один год в Никогде.

Мы где?