Телеграм канал «Пришвин»

Мечта в рамках плана все равно, что река в берегах: тут спор большой, берег говорит – «удержу», а вода – «размою». 27 января 1932

Мой друг детства Николай Александрович Семашко, окончив елецкую гимназию, поступил на медицинский факультет и сделался врачом. Профессия врача потом определила в значительной мере и его поведение: как врач он сделал много добра и, соединив с этой профессией революционную деятельность, сделался потом комиссаром и еще больше добра сделал как народный комиссар по здравоохранению. Я же после всяких колебаний выбрал себе литературу, и профессия писателя определила в значительной степени и мое поведение. Самое главное в этой моей профессии было, что она требовала всего человека, и совмещать занятия искусством слова с чем-нибудь еще для меня было невозможно. И вот в 1906 году, когда вышла в превосходном издании моя первая книга «В краю непуганых птиц», мне под величайшим секретом сказали, что из эмиграции тайно приехал Н. А. Семашко и приглашает меня на свидание. Мне было тяжело идти к деловому человеку революции, потому что и в своем-то новом деле я еще не был тверд и ничем не мог доказать право свое на вольноотпущенника революции. Все шло хорошо, пока мы были на людях, но когда наша хозяйка оставила обоих ею любимых друзей ночевать в одной комнате, обоим стало неловко. Перед сном у нас был такой разговор: – Ты что же теперь делаешь? – Пишу. – И это все? – Все, конечно, агрономию бросил: не могу совместить. – И удовлетворяет? – Да, я хочу писать о том, что я люблю: моя первая книга посвящена родине. – Нам не любить теперь надо родину, а ненавидеть. – Нашу Елецкую родину и я не люблю. – Ты всегда имел наклонность мыслить по-обывательски, разве я о Ельце говорю? – Нет, я не обыватель, а только склонен мыслить образами: моя родина не в Ельце, а в краю непуганых птиц. Я верю, что такая моя родина существует, и я люблю ее беззаветно. А революция? Революция не любовь, а дело; моя любовь включает и революцию, поскольку она есть движение духа. Если бы мне можно было участвовать в революции, как Рудин, я бы не отказался от такого мгновения и, может быть, давно погиб бы на Красной Пресне. Но делать это медленно, организовывать, выжидать, копить в себе силу ненависти, молить неведомого бога о мщении, я этого не могу, не способен. – К чему же ты способен? – К такому же медленному накоплению любви в слове. Это тоже нелегко, еще, может быть, и труднее, но я к этому более способен. Я это могу... 26 января 1941

Яркий день весны света, и такой, что нет никакого сомнения: это посланник весны. Такая чистота, свежесть! Особенно где-то в Замоскворечье хорош был вечером после заката уголок в чуть только розовом свете: был уголок белоснежный на розовом, весь в лампочках, и навсегда остался в душе. 25 января 1953

Привет! Любишь полезный и интересный контент? Отличная подборка с цитатами, письмами и дневниками: ⚡️Франца Кафки - жизнерадостный депрессионер ⚡️Ивана Бунина - богатый мизантроп, в одной школе учились ⚡️Михаила Пришвина - натуралист и любитель подольше пожить ⚡️Александра Блока - улица, фонарь, аптека Также у нас есть канал ⭐️Денёчек⭐️ с дневниками 1975 года и @devyanostalgiya с дневниками лихих ДЕВЯНОСТЫХ. + мемы @soroksorokoff Лайкай, репости, зови друзей — делись атмосферой! 😉

– 41° с ветром. Ходил на почту и узнал, что у нас большая победа: мы, промахнув 120 км, очутились на Западной Двине, перерезаны Великие Луки, взяли Холм... 24 января 1942

Многие меня спрашивают: – Как вы научились хорошо писать на своем языке? После раздумья, воспоминаний и всяких колебаний, отвечаю: – Учился я плохо и никогда этого себе не прощу: я был очень рассеян и ленив и не достаточно стремился побороть этот свой порок. – Как же,– спрашивают,– при таком недостатке вы все-таки научились и сделались достаточно известным мастером слова? Отвечаю на это опять после воспоминаний и колебаний: – Тому, о чем вы спрашиваете, научиться нельзя: тут дело не в выучке, даже не в мастерстве, а скажу: в поведении. Дело было не в том, чтобы научиться, а в том, чтобы встретить свой родной язык, как друга, нужно было искать этой встречи. Знаю, на это мне скажут учителя всего мира, что им надо учить языку детей и у кого же лучше можно им самим поучиться, как не у писателя. Да и правда! И в то же время чувствую, что мой личный путь и мои достижения находятся никак не в моем мастерстве: я получил свое мастерство, как понимание законов родного языка, от своей матери, няньки, от школы и от всего народа даром, как все. Не в мастерстве моя заслуга, а в поведении, в том, как страстно, как жадно метался я по родной земле в поисках друга, и когда нашел его, то этот друг, оказалось, и был мой родной язык. Так что теперь я могу сказать прямо и верно: не в ученье было дело, а в такой встрече, не в мастерстве, а в самом своем поведении. Нo, конечно, учиться-то нужно всем, и вот, отказываясь теперь дать вам по себе примером мое отношение, зависимое от языка, свое собственное ученическое, я тем самым вовсе не говорю о том, что можно обойтись без ученья, без мастерства. Да нет же, нет! Я хочу сказать, что для писателя мастерство – дело маленькое. Писателю надо выйти из зависимого положения, надо сделаться хозяином своего языка. Я могу привести десятки примеров из опыта когда-то довольно известных и теперь забытых писателей, исчезнувших, утонувших в своем мастерстве. В том-то и дело, что настоящий писатель, на пути своем преодолевший свою зависимость от мастерства своего в языке, писатель больше не ученик, а хозяин и строитель души человека. 23 января 1953

Спасаясь от черта, Гоголь присягнул внешней церкви и утратил свой талант. Гёте бросил Фауста на общее дело, лишил его не только таланта, но даже глаз. Толстой закончил дело художника «толстовством». Все это происходило потому, что каждый не удовлетворен был развитием своей личности и каждый хотел вырваться из себя и там, вне себя, погибал. Происходила подмена личности чем-то безликим, все равно, пусть это, как у Гоголя церковь, у Фауста народ, у Толстого общество и т. п. 22 января 1947