Телеграм канал «Пришвин»

Когда тишина зимой в лесу достигает последнего предела, то почему-то начинаешь думать, не я ли оглох, я не слышу, а у них там, в тишине, как раз вот сейчас исполняется самая великая симфония: ее-то, наверно, и слышат великие музыканты, и от них мы о ней узнаем.

Раз было и со мной, поздней осенью на обнаженной осине чуть трепетало несколько последних уцелевших круглых листиков красного цвета, я стал на них смотреть, и в полной тишине, мне показалось, я услыхал.

28 января 1951

Мечта в рамках плана все равно, что река в берегах: тут спор большой, берег говорит – «удержу», а вода – «размою».

27 января 1932

Мой друг детства Николай Александрович Семашко, окончив елецкую гимназию, поступил на медицинский факультет и сделался врачом. Профессия врача потом определила в значительной мере и его поведение: как врач он сделал много добра и, соединив с этой профессией революционную деятельность, сделался потом комиссаром и еще больше добра сделал как народный комиссар по здравоохранению. Я же после всяких колебаний выбрал себе литературу, и профессия писателя определила в значительной степени и мое поведение. Самое главное в этой моей профессии было, что она требовала всего человека, и совмещать занятия искусством слова с чем-нибудь еще для меня было невозможно.

И вот в 1906 году, когда вышла в превосходном издании моя первая книга «В краю непуганых птиц», мне под величайшим секретом сказали, что из эмиграции тайно приехал Н. А. Семашко и приглашает меня на свидание. Мне было тяжело идти к деловому человеку революции, потому что и в своем-то новом деле я еще не был тверд и ничем не мог доказать право свое на вольноотпущенника революции. Все шло хорошо, пока мы были на людях, но когда наша хозяйка оставила обоих ею любимых друзей ночевать в одной комнате, обоим стало неловко. Перед сном у нас был такой разговор:

– Ты что же теперь делаешь?

– Пишу.

– И это все?

– Все, конечно, агрономию бросил: не могу совместить.

– И удовлетворяет?

– Да, я хочу писать о том, что я люблю: моя первая книга посвящена родине.

– Нам не любить теперь надо родину, а ненавидеть.

– Нашу Елецкую родину и я не люблю.

– Ты всегда имел наклонность мыслить по-обывательски, разве я о Ельце говорю?

– Нет, я не обыватель, а только склонен мыслить образами: моя родина не в Ельце, а в краю непуганых птиц. Я верю, что такая моя родина существует, и я люблю ее беззаветно. А революция? Революция не любовь, а дело; моя любовь включает и революцию, поскольку она есть движение духа. Если бы мне можно было участвовать в революции, как Рудин, я бы не отказался от такого мгновения и, может быть, давно погиб бы на Красной Пресне. Но делать это медленно, организовывать, выжидать, копить в себе силу ненависти, молить неведомого бога о мщении, я этого не могу, не способен.

– К чему же ты способен?

– К такому же медленному накоплению любви в слове. Это тоже нелегко, еще, может быть, и труднее, но я к этому более способен. Я это могу...

26 января 1941

Яркий день весны света, и такой, что нет никакого сомнения: это посланник весны. Такая чистота, свежесть! Особенно где-то в Замоскворечье хорош был вечером после заката уголок в чуть только розовом свете: был уголок белоснежный на розовом, весь в лампочках, и навсегда остался в душе.

25 января 1953

Привет! Любишь полезный и интересный контент? Отличная подборка с цитатами, письмами и дневниками:

⚡️Франца Кафки - жизнерадостный депрессионер

⚡️Ивана Бунина - богатый мизантроп, в одной школе учились

⚡️Михаила Пришвина - натуралист и любитель подольше пожить

⚡️Александра Блока - улица, фонарь, аптека

Также у нас есть канал ⭐️Денёчек⭐️ с дневниками 1975 года и @devyanostalgiya с дневниками лихих ДЕВЯНОСТЫХ.

+ мемы @soroksorokoff

Лайкай, репости, зови друзей — делись атмосферой! 😉

– 41° с ветром. Ходил на почту и узнал, что у нас большая победа: мы, промахнув 120 км, очутились на Западной Двине, перерезаны Великие Луки, взяли Холм...

24 января 1942

Многие меня спрашивают:

– Как вы научились хорошо писать на своем языке? После раздумья, воспоминаний и всяких колебаний, отвечаю:

– Учился я плохо и никогда этого себе не прощу: я был очень рассеян и ленив и не достаточно стремился побороть этот свой порок.

– Как же,– спрашивают,– при таком недостатке вы все-таки научились и сделались достаточно известным мастером слова?

Отвечаю на это опять после воспоминаний и колебаний:

– Тому, о чем вы спрашиваете, научиться нельзя: тут дело не в выучке, даже не в мастерстве, а скажу: в поведении. Дело было не в том, чтобы научиться, а в том, чтобы встретить свой родной язык, как друга, нужно было искать этой встречи.

Знаю, на это мне скажут учителя всего мира, что им надо учить языку детей и у кого же лучше можно им самим поучиться, как не у писателя. Да и правда! И в то же время чувствую, что мой личный путь и мои достижения находятся никак не в моем мастерстве: я получил свое мастерство, как понимание законов родного языка, от своей матери, няньки, от школы и от всего народа даром, как все. Не в мастерстве моя заслуга, а в поведении, в том, как страстно, как жадно метался я по родной земле в поисках друга, и когда нашел его, то этот друг, оказалось, и был мой родной язык.

Так что теперь я могу сказать прямо и верно: не в ученье было дело, а в такой встрече, не в мастерстве, а в самом своем поведении. Нo, конечно, учиться-то нужно всем, и вот, отказываясь теперь дать вам по себе примером мое отношение, зависимое от языка, свое собственное ученическое, я тем самым вовсе не говорю о том, что можно обойтись без ученья, без мастерства. Да нет же, нет! Я хочу сказать, что для писателя мастерство – дело маленькое. Писателю надо выйти из зависимого положения, надо сделаться хозяином своего языка.

Я могу привести десятки примеров из опыта когда-то довольно известных и теперь забытых писателей, исчезнувших, утонувших в своем мастерстве.

В том-то и дело, что настоящий писатель, на пути своем преодолевший свою зависимость от мастерства своего в языке, писатель больше не ученик, а хозяин и строитель души человека.

23 января 1953