Телеграм канал «Пришвин»

Привезли машины для записи моего выступления во вторник 3 февраля. Мальчишка-редактор стремился в мою речь вставить свои слова. Не будь Ляли, я бы его выставил, но Ляля меня сдерживала. Дошло до того, что мои слова «урожай от погоды, а слово от народа» были им вычеркнуты с такой репликой: «урожай не только от погоды».

Благодаря Ляле я выдержал поправку, но за время этой экзекуции лишился совершенно того поэтического наплыва охоты писать, который сейчас меня отличает от многих. Как и все, я почувствовал на себе тяготение слов Маяковского: «Мне наплевать на то, что я поэт».

Вспоминается день, когда вождь секты «Новый Израиль» Павел Михайлович Легкобытов сказал Блоку: «Поймите, Александр Александрович, что мы здесь представляем из себя кипящий чан, в котором все мы со своими штанами и юбками сварились в единое существо. Бросьтесь вы в наш чан, и мы воскресим вас вождем народа». Блок ответил, что так просто располагать собой он не в состоянии, он не может «бросить» себя (у Маяковского – «наплевать»).

От Блока до Маяковского.

И вот случилось, что нашелся такой поэт, что бросил себя и даже наплевал на себя (...) И бросился в чан.

Вот так надо и нам: настоящее «слово правды» требует решения: умереть в горе, как Блок, или броситься в чан, как Маяковский. Где же ты, Михаил? Вот когда подходишь к этому вопросу, тут и лишаешься охоты писать свое «Слово правды», чувствуешь отвращение к себе и своему делу и стоишь как бы у самой границы какого-то важного решения.

Ляля старается отвести мою работу «Слово правды» от зависимости ее от спора между Блоком и Маяковским и поставить ее «по ту сторону», как умел я ставить до сих пор все мое писательство.

31 января 1953

Мистический инженер Сологуба.

Тайна техники: величайшая тайна чисел является обыкновенному человеку в виде простой какой-нибудь гайки, которую каждому просто можно отвинтить и опять завинтить; если отвинтишь – гора сойдет с места, завинтишь – вернется гора и станет, как была. Но не в этом дело, что двигается гора силою и желанием ребенка, а что кажется, будто об этом задумываться нечего, что это вполне естественно, и так быть должно, и непременно должно выйти, если гайку отвернуть или завернуть. Таким образом, таинственный сологубовский инженер захватывает себе на службу великие кадры существ, ничего не понимающих, кроме того, чтобы гайку завинтить и отвинтить. Своей собственной необыкновенной гениальной мыслью таинственный инженер как бы похищает мысль других людей, и они живут бессмысленно, выполняя его предначертания: дается искра – я еду, и больше мне ничего не нужно, да и некогда мне задумываться, при большой езде мне даже трудно иногда заглянуть на инструментальную доску машины, чтобы свериться с показателем скорости.

30 января 1934

Жить бы на земле, где старые деревья маленькими видели моих дедов и прадедов.

29 января 1937

Когда тишина зимой в лесу достигает последнего предела, то почему-то начинаешь думать, не я ли оглох, я не слышу, а у них там, в тишине, как раз вот сейчас исполняется самая великая симфония: ее-то, наверно, и слышат великие музыканты, и от них мы о ней узнаем.

Раз было и со мной, поздней осенью на обнаженной осине чуть трепетало несколько последних уцелевших круглых листиков красного цвета, я стал на них смотреть, и в полной тишине, мне показалось, я услыхал.

28 января 1951

Мечта в рамках плана все равно, что река в берегах: тут спор большой, берег говорит – «удержу», а вода – «размою».

27 января 1932

Мой друг детства Николай Александрович Семашко, окончив елецкую гимназию, поступил на медицинский факультет и сделался врачом. Профессия врача потом определила в значительной мере и его поведение: как врач он сделал много добра и, соединив с этой профессией революционную деятельность, сделался потом комиссаром и еще больше добра сделал как народный комиссар по здравоохранению. Я же после всяких колебаний выбрал себе литературу, и профессия писателя определила в значительной степени и мое поведение. Самое главное в этой моей профессии было, что она требовала всего человека, и совмещать занятия искусством слова с чем-нибудь еще для меня было невозможно.

И вот в 1906 году, когда вышла в превосходном издании моя первая книга «В краю непуганых птиц», мне под величайшим секретом сказали, что из эмиграции тайно приехал Н. А. Семашко и приглашает меня на свидание. Мне было тяжело идти к деловому человеку революции, потому что и в своем-то новом деле я еще не был тверд и ничем не мог доказать право свое на вольноотпущенника революции. Все шло хорошо, пока мы были на людях, но когда наша хозяйка оставила обоих ею любимых друзей ночевать в одной комнате, обоим стало неловко. Перед сном у нас был такой разговор:

– Ты что же теперь делаешь?

– Пишу.

– И это все?

– Все, конечно, агрономию бросил: не могу совместить.

– И удовлетворяет?

– Да, я хочу писать о том, что я люблю: моя первая книга посвящена родине.

– Нам не любить теперь надо родину, а ненавидеть.

– Нашу Елецкую родину и я не люблю.

– Ты всегда имел наклонность мыслить по-обывательски, разве я о Ельце говорю?

– Нет, я не обыватель, а только склонен мыслить образами: моя родина не в Ельце, а в краю непуганых птиц. Я верю, что такая моя родина существует, и я люблю ее беззаветно. А революция? Революция не любовь, а дело; моя любовь включает и революцию, поскольку она есть движение духа. Если бы мне можно было участвовать в революции, как Рудин, я бы не отказался от такого мгновения и, может быть, давно погиб бы на Красной Пресне. Но делать это медленно, организовывать, выжидать, копить в себе силу ненависти, молить неведомого бога о мщении, я этого не могу, не способен.

– К чему же ты способен?

– К такому же медленному накоплению любви в слове. Это тоже нелегко, еще, может быть, и труднее, но я к этому более способен. Я это могу...

26 января 1941

Яркий день весны света, и такой, что нет никакого сомнения: это посланник весны. Такая чистота, свежесть! Особенно где-то в Замоскворечье хорош был вечером после заката уголок в чуть только розовом свете: был уголок белоснежный на розовом, весь в лампочках, и навсегда остался в душе.

25 января 1953