Телеграм канал «Политическая теория и философия (Political theory and philosophy)»

«Маскизм делает ставку на социальную войну»: пять вопросов Куинну Слободяну и Бену Тарноффу

Мы живём во времена маскизма (muskism) — что это значит и чем напоминает фордизм (fordism)? Как промышленно-политическая философия Маска формирует современный капитализм? В апреле 2026 года на английском и немецком языках вышла книга канадского историка Куинна Слободяна и автора Бена Тарноффа Muskism: A Guide for the Perplexed  — интеллектуальная история идей Илона Маска, в которой культ технобро и его главный герой с провокационными и опасными идеями влияют на глобальную экономику, дестабилизируют правительства и усиливают неравенство.

https://syg.ma/@paupolina/maskizm-delaet-stavku-na-socialnuyu-voynu-pyat-voprosov-kuinnu-slobodyanu-i-benu-tarnoffu

Ф. Моретти - Буржуа: между историей и литературой

В этой книге выдающийся итальянский литературовед Франко Моретти подробно исследует фигуру буржуа в европейской литературе Нового времени. Предлагаемая Моретти галерея отдельных портретов переплетена с анализом ключевых слов — «полезный» и «серьезный», «эффективность», «влияние», «комфорт», «roba [добро, имущество]» и формальных мутаций прозы. Начиная с «трудящегося господина» в первой главе через серьезность романов XIX столетия, консервативную гегемонию викторианской Британии, «национальные деформации» южной и восточной периферии и радикальную самокритику ибсеновских пьес эта книга описывает превратности буржуазной культуры, рассматривая причины ее исторической слабости и постепенного ухода в прошлое.

Ф. Моретти - Дальнее чтение

В последней книге Франко Моретти собраны работы автора за последние 20 лет (1994-2011). Объединяя под одной обложкой исследования разных текстов (пьесы Шекспира, европейский роман XVIII-XIX вв., викторианская детективная новелла и голливудские фильмы), книга является по сути сводным манифестом ученого. Моретти предлагает новый принцип изучения литературы —«дальнее чтение», противопоставленный привычному «медленному чтению» (“close reading”), и использует его для работы с большими корпусами текстов, обычно остающихся за пределами внимания (и возможностей) исследований, применяющих более традиционную оптику. Моретти предлагает «читать» большие массивы текстов, объединяя несколько подходов к культурной продукции: количественные методы, эволюционный подход к литературным формам, и миросистемный анализ, позволяющий проследить экспорт культурных открытий в мировом пространстве.

Гвидо Карпи - Гоголь — экономист. Второй том «Мертвых душ»

В некоторых моих недавних исследованиях я попытался суммарно определить «двойную цепь» развития идеологических и поэтических форм, сложившихся в России в первой половине XIX века, — их «изоморфность», по Пьеру Бурдье, — в тесной связи с экономической деградацией главного носителя письменной культуры — среднепоместного дворянства. Я пришел к следующему выводу: если у Пушкина кризис поместного дворянства еще мог даваться через восприятие проблематического, но все еще полномасштабного героя (Евгений Онегин, Гринев, Дубровский, Евгений «Медного всадника», наконец — автоописания самого Пушкина в его поздней лирике), то уже у Гоголя социальная маргинализация мелкого провинциального дворянства выливается в антропологический упадок. Если Муромский в пушкинской «Барышне-крестьянке» закладывает имение, лелея тщетные, но сами по себе вполне почетные мечты об образе жизни на английский манер, то гоголевский Петух совершает аналогичный — гибельный для него — заклад имения лишь для того, чтобы удовлетворить собственные гипертрофические и гротескные гастрономические инстинкты: «жратв-яда» вместо Илиады, по определению А. Белого. Удрученный кризисом собственного сословия, Пушкин начал сдвигать свой социальный идеал назад в прошлое, в своего рода «золотой век» поместного дворянства, относимый примерно к елизаветинскому царствованию (1740-1760); Гоголь смещает «идеальный» хронотоп еще глубже в историю (к временам казаков Тараса Бульбы, героев Гомера) или в недостижимое «далёко» (римская чернь, испанский плебс, кавказские черкесы, кочевые калмыки с нижней Волги), окончательно лишая его всякой конкретности. Например, то, что делает наследие Гомера актуальным и целительным для разрозненного и судорожного современного мира — «это строгое почитание обычаев, это благоговейное уважение власти и начальников, несмотря на ограниченные пределы самой власти, эта девственная стыдливость юношей, эта благость и благодушное безгневие старцев, это радушное гостеприимство, это уважение и почти благоговение к человеку, как представителю образа божия, это верование, что ни одна благая мысль не зарождается в голове его без верховной воли высшего нас существа и что ничего не может он сделать своими собственными силами [[…]] в то время, когда еще не было ни законодателей, ни учредителей порядков, когда еще никакими гражданскими и письменными постановленьями не были определены отношения людей».