«Дьявольское око» Ингмара Бергмана: комедия, которую режиссёр ненавидел
Мало кто ассоциирует имя Ингмара Бергмана с веселым и отчасти непринужденным кино. И все же, невзирая на репутацию мрачного режиссера, в его фильмографии нашлось место и комедийному жанру. Одним из таких неожиданных представителей стала лента «Дьявольское око», которую предваряет выдуманная ирландская пословица: «Непорочность юной девы — ячмень на оке дьявола». Эта строка вкратце описывает незамысловатый сюжет: Сатана, мучимый этой инфекцией, отправляет на землю Дон Жуана, чтобы тот за ночь соблазнил дочь викария и избавил своего повелителя от недуга, пообещав герою взамен вечный сон без видений. Но вместо громкого фарса Бергман разворачивает камерный театральный диалог в монохромных интерьерах, где ад больше напоминает скучающую аристократическую усадьбу, а смыслы рождаются не в действии, а в разговорах.
Не секрет, что этот фильм режиссер откровенно ненавидел. На его создание Бергман согласился лишь в рамках сделки с главой Svensk Filmindustry, чтобы поддержать «Девичий источник», провала которого опасался продюсер. Тему режиссер мог определить самостоятельно, и он обратился к старой радиопостановке Олуфа Банга «Возвращение Дон Жуана». Физически и психологически истощенный съемками «Девичьего источника», Бергман страдал от проблем со здоровьем на протяжении всего съемочного периода, что подорвало его взаимоотношения с давним коллегой, кинооператором Гуннаром Фишером, и после выпуска этой ленты их сотрудничество завершилось.
В этом фильме Бог существует, хоть и не проявляет себя, а вера простого пастора оказывается сильнее дьявольских козней. Дон Жуан Бергмана презирает и небо, и преисподнюю, однако его сердце всё ещё ранимо любовью, и он становится жертвой жестокой шутки, которая одновременно смешна, печальна и тревожна. Режиссёр называет свою работу «рондо каприччозо», как бы говоря, что не стоит воспринимать показанное всерьез, «Дьявольское око» больше напоминает театральный фарс и юмористическое размышление о рае и аде, не лишенное, тем не менее, глубокого смысла.
Эту занимательную часть фильмографии великого шведского режиссера мы покажем сегодня в 18:35.
Программа следующей недели выстраивается вокруг главного вопроса классического и современного кино: как изображение становится мышлением, а жанр — философией.
Две премьеры становятся концептуальными полюсами недели: «Скромное обаяние буржуазии» Луиса Бунюэля превращает ритуал совместной трапезы в сюрреалистическую притчу о невозможности желания и лицемерии класса, а «Вкус сайры» Ясудзиро Одзу — в своей обманчивой простоте и бытовой интимности — разворачивает элегию об одиночестве, жертве и невысказанной любви.
Рядом с ними — Альфред Хичкок сразу в трёх ипостасях («Дурная слава», «Верёвка», «Марни»), где саспенс становится инструментом психоанализа и моральной рефлексии; «Разговор» Фрэнсиса Форда Копполы, предвосхитивший эру тотальной слежки; «Безумный Пьеро» Жана-Люка Годара, где неоновый нуар взрывается поэзией и политикой; «Дневная красавица» Луиса Бунюэля, исследующая границы желания и реальности; «Носферату, симфония ужаса» Фридриха Вильгельма Мурнау — первоисточник киновселенской тревоги; «Мой дядюшка» Жака Тати, чья комедия оказывается самым безжалостным диагнозом архитектурной дегуманизации.
«Белокуррая Венера» Джозефа фон Штернберга — образец классического голливудского стиля; «Свидетель обвинения» Билли Уайлдера, превращающий судебную драму в головокружительный лабиринт обмана; «Всё о Еве» Джозефа Лео Манкевича — беспощадный бэкстейдж актёрского тщеславия, а «Красные башмачки» Майкла Пауэлла и Эмериха Прессбургера, продолжают освещение темы обратной и темной стороны искусства, рассказывая историю, как танец становится метафорой одержимости; «Бездомный пёс» Акиры Куросавы, где нуарный сюжет становится притчей о послевоенной Японии; «Двое в Манхэттене» Жана-Пьера Мельвиля — ночной портрет города, снятый с джазовой импровизацией;
И «Любовные похождения блондинки» Милоша Формана и «Маргаритки» Веры Хитиловой — два лица чехословацкой новой волны, от горькой комедии до анархического коллажа.
Бремя благодати: как Паоло Соррентино превращает политическую драму в элегию о человечности
Новый фильм Паоло Соррентино «Грация» начинается там, где обычно заканчиваются политические драмы. В центре сюжета — вымышленный президент Италии Мариано Де Сантис по прозвищу Железобетон, который переживает последние месяцы своего срока на посту. Однако его ожидает не столько борьба за власть, сколько напряжённый моральный кризис. На его столе лежат документы, от которых зависят чужие жизни: закон об эвтаназии и два прошения о помиловании.
Эта юридическая коллизия становится для Соррентино лишь поводом для более глубокого разговора о природе власти и милосердия. Сам режиссёр признавался, что вдохновился реальной историей о помиловании, но для него было важно поставить своего героя перед экзистенциальным выбором: кто он — садист, если не подпишет закон, или убийца, если подпишет? В отличие от своих предыдущих работ, где он изображал циничных политиков вроде Берлускони, Соррентино создаёт образ почти идеального лидера — католика и интеллектуала, который не спешит с решениями, потому что осознаёт их тяжесть.
«Грация» — это фильм-размышление, где политическая канва переплетается с глубоко личной драмой. Президент Де Сантис погружён в воспоминания об умершей жене Авроре. Он не может смириться с мыслью, что его главная любовь сорок лет назад ему изменила. Эта ревность к прошлому, тоска и невозможность получить ответы становятся столь же важным испытанием, как и судьба законопроекта об эвтаназии.
Соррентино не был бы собой, если бы не наполнил эту мрачную элегию свойственной ему иронией и сюрреалистическими деталями. В размеренную, почти медитативную атмосферу фильма неожиданно врываются танцевальные интермеццо из рэпа и техно, а также колоритные персонажи, такие как подруга героя, которая бы с удовольствием сожгла бы все музеи, или появление миланского рэп-артиста Guè Pequeno.
Это зрелое и тихое кино, напоминающее о том, что даже в ситуации абсолютного выбора можно сохранить человечность, мы будем смотреть завтра в 15:20.
Монстр без лица: «Вторжение похитителей тел» Дона Сигела
Долгое время американский хоррор и научная фантастика, за редкими исключениями, локализовали угрозу вовне: чужеродные организмы прибывали из космоса, радиоактивные мутанты поднимались из пустынь, готические монстры обитали в замках Старого Света.
Сигел совершает переворот, помещая источник угрозы не просто на территорию Соединенных Штатов, но внутрь самого интимного пространства — в спальню, в подвал собственного дома, в гостиную, где играет ребенок. Угроза для человечества не прибывает на космическом корабле, ее появление никак не мотивировано и не объяснено наукообразными теориями, характерным для эпохи атомной паранойи. Этот нарративный пробел принципиален: отказываясь от этиологии вторжения, режиссер отказывается и от возможности помыслить ему внешнюю причину, а значит — и внешнее решение. Фильм тем самым открывает новую главу в истории хоррора, которую позже наследуют и радикализуют Ромеро, Карпентер и Кроненберг, — где ужас имманентен социальной ткани и неотделим от структур повседневности.
Вторая инновация касается репрезентации «Другого». Классический кинематограф маркировал чужеродное визуально — через грим, деформацию тела, искажённую пластику. Сигел делает противоположное: его чудовище неотличимо от человека. Похитители тел не имеют собственной иконографии, они буквально крадут человеческую внешность, оставляя нетронутой телесную оболочку. Единственным признаком подмены служит едва уловимая пустота во взгляде, которую невозможно предъявить как улику. Этот переход от монструозности видимой к монструозности онтологической предвосхищает целую традицию параноидального кино — от «Ребёнка Розмари» Полански до «Нечто» Карпентера, где главный драматургический механизм состоит не в столкновении с монстром, а в невозможности установить, кто уже монстр, а кто ещё человек.
Страх потери своей субъектности, мучительное непонимание того, кто перед тобой — живой человек или уже копия, заполнят пространство кинотеатра завтра в 21:05.
«Безумный Пьеро» Жан-Люка Годара, где живописный разрыв формы становится единственным способом говорить о свободе, и ранний «Урок любви» Ингмара Бергмана — почти комедийная, но уже пронзительная репетиция его главной темы. Рядом оказываются «На север через северо-запад» Альфреда Хичкока с его сюрреалистической погоней и камерная поэма «Двенадцать разгневанных мужчин» Сидни Люмета о сомнении как высшей форме гражданского мужества.
Атмосферу паранойи продолжат «Вторжение похитителей тел» Дона Сигела, «Разговор» Фрэнсиса Форда Копполы и «Ребёнок Розмари» Романа Поланского, превративший нью-йоркскую квартиру в самую страшную комнату в истории кино.
В программе также «Это случилось однажды ночью» Фрэнка Капры, «Полуночный ковбой» Джона Шлезингера, «Автобусная остановка» Джошуа Логана, «Милый сэр» Стэнли Донена и премьера «Белых ночей» Лукино Висконти — достоевский сюжет, переплавленный в барочную историю одиночества с Марчелло Мастроянни.
Потерянный в стекле и бетоне: «Время развлечений» Жака Тати
«Время развлечений» становится масштабным исследованием современного мира, который постепенно превращается в безликую стеклянную коробку. Париж здесь лишен своего романтичного очарования, представая перед зрителем как лабиринт из прозрачных стен, хромированных поручней и бесконечных коридоров.
Господин Юло, как проводник по этому новому миру, движется сквозь него, словно забавный и несколько растерянный анахронизм. Его знаменитая походка и молчаливое удивление — это реакция на абсурдность сверхорганизованной жизни. Юло не борется с системой, он просто существует в ней, и его присутствие обнажает все ее несовершенства.
Размышление о цене прогресса, о конфликте между индивидуальностью и унифицированной средой, вы сможете увидеть в эту субботу в 11:30.