Телеграм канал «ОМИКРОНИКА»

Старый Новый год — праздник странный, тёплый и немного волшебный. Он будто живёт между мирами: между прошлым и настоящим, между официальным и домашним, между календарями и воспоминаниями. Его не кричат фейерверками, не завешивают гирляндами так ярко, как 31 декабря, но в нём есть особенная, камерная магия — для тех, кто умеет замечать детали. В разных уголках страны этот праздник отмечают по-своему. Где-то тихо, где-то шумно, где-то с гаданиями, а где-то — с обязательным столом и разговорами до глубокой ночи. На юге России, например, существует удивительная традиция — лепить вареники с сюрпризами. Это не просто еда, а настоящая игра судьбы. В начинку прячут символы: монетку — к деньгам, сахар — к сладкой жизни, фасоль — к прибавлению в семье, нитку — к дороге, перец — к неожиданностям, соль — к слезам, а иногда и записочки с пожеланиями. Все лепят вместе, смеются, пытаются запомнить, в какой вареник что положили… и всё равно потом путаются. Когда вареники подают на стол, начинается маленькое чудо: ты ешь не просто тесто с картошкой или творогом, ты буквально вытаскиваешь своё предсказание на год. И даже если попадается соль или перец, все смеются: «Ну что ж, будет характерный год!» В этом есть что-то очень древнее — вера в знаки, в символы, в то, что судьба может подмигнуть тебе из тарелки. В некоторых регионах Старый Новый год до сих пор связан с гаданиями. Особенно девушки раньше любили в эту ночь узнавать, что их ждёт. Гадали на зеркалах, на свечах, на кольцах, на воде, на снах. Клали гребень под подушку, чтобы приснился суженый, выходили на улицу и спрашивали имя у первого встречного, слушали, откуда залает собака — оттуда, мол, и жених придёт. Сейчас это звучит как сказка, но в этом есть особый шарм: желание хоть краешком глаза заглянуть в будущее. Где-то Старый Новый год считался особенно важным для примет. Нельзя было ссориться, нельзя было жаловаться, нельзя было выносить мусор — чтобы не вынести удачу. Первый гость в доме должен был быть мужчиной — на счастье. Считалось, что как встретишь этот день, так и проведёшь год, поэтому старались быть щедрыми, весёлыми, гостеприимными. В деревнях этот праздник иногда был продолжением святочных гуляний: с песнями, переодеваниями, колядками. Люди наряжались в маски, изображали животных, ходили по домам, желали хозяевам богатства, здоровья, хорошего урожая. Им давали угощения, а если не давали — могли пошутить, спеть что-нибудь озорное. Это было весело, шумно, живо — словно зима ненадолго становилась ярмаркой. А в городах Старый Новый год часто превращался в уютное продолжение праздников. Когда уже не нужно никуда бежать, всё куплено, подарено, сказано. Когда можно просто собраться на кухне, поставить чайник, достать остатки салатов, включить старый фильм и говорить — долго, лениво, по-настоящему. В этом празднике нет обязательств. Он не требует идеального стола, новых нарядов и грандиозных планов. Он про «досказать», «досмеяться», «допожелать». Про то, чтобы ещё раз загадать желание — на всякий случай. Старый Новый год — это как письмо, которое ты отправляешь судьбе вдогонку: «Я тут ещё кое-что забыл сказать…» И, может быть, именно поэтому он такой любимый. Потому что в нём меньше суеты и больше души. А у вас есть свой особенный ритуал на этот день? Напишите — очень хочется почитать живые истории.

В романе «Киберсант» есть персонаж, который вызывает больше вопросов, чем любые сюжетные повороты. Его зовут Александр Тагес. Он появляется не сразу, но когда появляется — начинает менять всё. Барский общается с ним годами. Через форумы, электронную почту, мессенджеры, осознанные сны, видеосвязь. Они обсуждают философию, деньги, судьбу, сознание, будущее. Но за все эти годы… они ни разу не встречаются в реальности. Ни разу. И здесь начинается самое интересное. Кто такой Александр Тагес? Барский сам задаёт этот вопрос — и не находит однозначного ответа. Он замечает странности: Тагес всегда знает больше, чем должен. Предвидит события. Говорит так, будто смотрит на жизнь с другой высоты. Он словно не человек, а некая всеведущая сущность, наставник, проводник. Но в книге звучит сразу несколько версий. И ни одна из них не подтверждена и не опровергнута полностью. Первая версия — Тагес не существует. Это галлюцинация. Порождение уставшего, надломленного сознания. Что-то вроде чеховского Чёрного монаха: символ, иллюзия, компенсация одиночества, внутренний голос, который обретает форму. Вторая версия — Тагес это альтер-эго Барского. Его вытесненная, более сильная, более смелая, более ясная часть. Как Тайлер Дёрден в «Бойцовском клубе». Не враг, а внутренняя фигура, которая толкает, провоцирует, рушит старые конструкции. Не мистический наставник, а внутренняя психическая стратегия выживания. И третья версия — самая невероятная. А что если Тагес — реальный человек? Очень развитый, очень необычный, обладающий доступом к вещам, которые большинство из нас даже не пытается осмыслить. И он действительно передаёт Барскому нечто большее, чем советы. Опыт. Смысл. Видение. Книга не даёт нам прямого ответа. И в этом её сила. Здесь нет «правильной трактовки». Нет подписи автора: «вот как надо понимать». Есть только пространство для читателя. Вы сами выбираете, кем для вас станет Тагес: галлюцинацией, альтер-эго, или реальным проводником. А может быть — всем сразу. И именно в этом месте «Киберсант» перестаёт быть просто романом. Он становится зеркалом. Потому что вопрос о Тагесе — это на самом деле вопрос не о нём. А о нас. Где проходит граница между реальностью и вымыслом? Между подсознанием и мистикой? Между внутренним диалогом и настоящей встречей? Иногда самые важные фигуры в нашей жизни не имеют физического тела. Но от этого они не становятся менее реальными.

— Там транспорт ходит, если что, — решил помочь советом и Толян, — уже первые автобусы поехали, я думаю. Утро же… — На вот тебе на проезд. — Борис порылся в карманах, извлек горсть мелочи и, отсчитав семь пятирублевых монеток, пересыпал в ладонь Барскому. — Даже с пересадкой доехать должно хватить. Алексей Николаевич поднялся, по очереди крепко обнял всех троих своих новых друзей и, развернувшись, зашагал к выходу из сквера. Мыслей в голове не было, сознание его оставалось совершенно чистым, как при медитации. Он без труда отыскал «церквушку», которая оказалась Троицким собором, после чего Барский окончательно сориентировался и понял, где именно находится. Ехать на транспорте ему не пришлось, так как собор располагался в пятнадцати-двадцати минутах ходьбы от его дома. Выданные Борисом на проезд монетки он положил в специальную шкатулку и хранил потом долгие годы как реликвию или драгоценность. Эта новогодняя ночь каким-то образом повлияла на него. После нее он стал немного другим человеком. Что-то в нем изменилось, пусть незначительно, но на каком-то глубинном уровне. Он стал по-другому смотреть на людей, стал иначе воспринимать их. Образование, успешность, социальный статус — все это больше не играло совершенно никакой роли в формировании его оценки того или иного индивида. Единственное, что теперь он пытался уловить и почувствовать в другом человеке, — это его душу. Именно душу, чем бы эта душа ни являлась — вечной и неуничтожимой Божественной Искрой или же всего лишь продуктом деятельности нейронов головного мозга.

На какое-то время повисла тяжелая тишина. Потрескивал костер, бомжики молча смотрели на пламя, Барский внимательно рассматривал бомжиков. Он уже почти полностью отогрелся, не дрожал и не клацал зубами, как в самом начале, когда только что выполз на эту поляну из сугроба. Выпитая водка совсем не подействовала на его сознание, опьянения он не ощущал, а вот боль, кажется, отступила немного. Сидя здесь в новогоднюю ночь у костра, в каком-то неведомом парке, в компании этих отверженных обществом людей, он вдруг почувствовал себя… счастливым. Да-да, именно счастливым! Подумаешь, гопники избили и обобрали. Тоже мне беда. Не убили же и даже не сломали ничего. Небольшое сотрясение мозга, через неделю-другую все пройдет. Обморожений вроде бы нет, спасибо этим замечательным людям у костра, вовремя обогрели и одели. Главное, у меня есть крыша над головой, есть любимое дело, деньги, перспективы, будущее. А что ждет этих несчастных? Сколько они еще смогут прожить, прячась по подвалам, греясь ночью у костра, роясь в помойках? И ведь никакого просвета впереди! А они мне жизнь спасли. На глаза ему навернулись слезы. — Друзья, — растроганно заговорил он, — скажите, чем я могу отблагодарить вас? Три пары глаз удивленно на него уставились. — Не надо нам ничего, — за всех ответил Борис. — Ты не думай, мы здесь у костерка собрались, просто чтобы Новый год отметить. У нас есть свое оборудованное место в подвале, там тепло, не пропадем. И шмоток у нас много, кажную ночь чего-нибудь притаскиваем. Поесть, выпить Бог посылает, не бедствуем. Все у нас есть, ничего нам от тебя не нужно. — Вы не подумайте, — горячо возразил Алексей Николаевич, — я же от чистого сердца! Я богатый человек, у меня много денег. Давайте завтра встретимся где-нибудь, я верну вам всю эту одежду, помогу едой, деньгами. Может, еще что-то нужно, только скажите! Где вас найти завтра можно будет?! — Сказали же тебе, ничего нам не надо! — как-то неожиданно зло отреагировал Толян. Нюська пихнула его в бок, наклонилась и что-то прошипела ему на ухо. А повернувшись к Барскому, сказала: — Спасибо тебе, мил человек, добрый ты. На мужиков моих не сердись, это в них гордость сейчас играет. А если добро сделать хочешь, помоги кому-нибудь, кто действительно в этом нуждается. Раз, говоришь, богатый, ребеночку какому-нибудь операцию дорогую оплати. Или старушке-бабушке лекарства купи. Мир ведь на том и держится: мы тебя выручили в трудную минуту, ты другому кому-нибудь поможешь, а тот, в свою очередь, третьему. Так добро по миру и расходится. А нам ничего не нужно, у нас все есть. Свой век как-нибудь, Бог даст, скоротаем. Все равно недолго осталось… Дыхание у Алексея Николаевича перехватило, по щекам ручьями хлынули слезы. Какое-то время он пытался сдерживаться, но в итоге сдался и, уткнувшись лицом в ладони, громко разрыдался. — Э, мужик, ты чё?.. — перепугался Толян. — Нюська все верно сказала. — Борис положил руку Барскому на плечо, похлопал его, как бы успокаивая. — Мы ж тебе не за денежку помогли, а как человеку, от души. Зачем нам твои деньги? Все равно пропьем ведь, только хуже будет. И одежонку никакую возвращать не нужно. У нас половина подвала такими лохмотьями завалена, а надо будет, еще, сколь хочешь, по мусоркам насобираем. — Ты вот что, — неожиданно ровным и звучным голосом произнесла Анна Петровна, — если отогрелся уже, ступай себе с Богом до дому. Скоро утро, люди на улицах появятся. Увидит кто из твоих знакомых тебя в этих лохмотьях, за бомжа ведь примут. Сраму потом не оберешься. — Ага, за нашего брата! — заржал Толян. Женщина снова пихнула его в бок и добавила: — Иди-иди, не теряй зря времени. Дорогу-то сам сможешь найти? Или совсем заплутал? А может, тебе память отшибло?!. Барский растерянно пожал плечами. — Значит, так, — с важным видом произнес Борис. — Топай по этой аллейке, а как выйдешь из парка, поверни направо и иди по улице, никуда не сворачивая. Кварталов через пять-шесть, увидишь церквушку, дуй прямиком на нее. Возле церкви на улицу 50-летия ВЛКСМ и вырулишь. Ну, а там уже, думаю, сам сориентируешься. Ты ж из местных, не залетный какой?

— Это кто ж тебя так? — сочувственно поинтересовался тот, снимая телогрейку и накидывая ее Алексею Николаевичу на плечи.  Под телогрейкой у него оказалась еще одна куртка, так что сам он замерзнуть явно не рисковал. Женщина вскочила, засуетилась, принялась рыться в огромном тюке с разным барахлом, который был пристроен на детские саночки. Очевидно, их добыча за ночь. Достав из тюка старые, сильно поношенные и истрепанные, но еще годные валенки, бомжиха протянула их Барскому: — На-ка, надень скорее, пока совсем ноги не отморозил. — Нюська, — прохрипел второй бомж, доселе молчавший, — ты поройся получше в поклаже, там еще шапка крольчачаядолжна быть. Я на помойке у пятнадцатого дома подбирал. Кажись, в поклажу засунул. Нюська послушно принялась рыться, откопала-таки что-то, внешним видом больше похожее на дохлую кошку, чем на шапку, и протянула предмет гостю.  — С-спасиб-бо… — простучал зубами Алексей Николаевич. Он с огромным трудом втиснул ноги в валенки, надел на голову шапку, просунул руки в рукава наброшенной на него телогрейки. Застегнулся, придвинулся еще ближе к огню. Бомж, поделившийся с ним телогрейкой, подбросил в костер несколько свежих поленьев, и спустя пару минут уже было начинавший угасать огонь разгорелся с новой силой. По лицу, рукам и ногам Барского разлилось тепло. Он даже смог выдавить из себя благодарную улыбку и пробормотать:  — Благодарю вас, друзья. Вы спасли мне жизнь. Если бы не вы, не этот костер и теплые вещи, утром на улице прохожие обнаружили бы мой окоченевший труп.  Женщина между тем взяла со столика металлическую закопченную кружку, плеснула в нее из стоявшей там же бутылки и протянула Алексею Николаевичу.  — Не-не-не, — замотал головой тот, — я не пью, мне нельзя…  — Надо! — сказал как отрезал первый бомж, бывший здесь, очевидно, за старшего. — Иначе воспаление легких получишь и помрешь. Пей, небось не отрава. Самолично с вечера в «Магните» покупал, как раз для праздника.  Смирившись, Барский принял из рук Нюськи кружку, секунду помедлил и решительным залпом опрокинул ее содержимое себе в глотку. Сморщился, закашлялся, но удержал жидкость в себе, не позволив ей вырваться обратно наружу. По всему телу разлилось приятное тепло, боль в затылке и разбитых губах как будто сделалась меньше. Он снова улыбнулся, окинул взглядом своих спасителей и произнес:  — Ну что, братцы, давайте знакомиться. Меня зовут Алексей. Еще раз огромное, от души, спасибо вам за тепло и одежду!  — Борис, — представился тот, что отдал телогрейку.  — Анна Петровна я, — хихикнула женщина, забрала у Барского пустую кружку и, наполнив, протянула Борису.  Тот принял ее, пробормотал что-то за Новый год, выпил и вернул кружку Нюське. Второй мужчина молчал. Кажется, он задремал или просто делал вид, что спит.  — А это Толян, — представил своего товарища Борис, пихнул его ногой, чтобы тот проснулся, и кивком велел Нюськеналить и ему тоже.  Выпив, Толян протянул Алексею Николаевичу руку, а после рукопожатия осторожно поинтересовался:  — Ну и кто же тебя так отмудохал-то, мил человек? В Новый-то год!..  — Да хрен его знает, — пожал плечами Барский, — гопота какая-то. Три рыла. С самой площади за мной увязались. А в подворотне отобрали новый айфон, избили, раздели и бросили подыхать на морозе.  — От же ж, суки! — цыкнул Борис и, повернувшись к Нюське, добавил вполголоса: — Себе-то, мать, тоже накапай малость. Праздник же.  Та послушно налила и себе, выпила. Бутылка на этом закончилась, но не полетела в сугроб, как ожидал Барский, а была аккуратно упакована в привязанный к саночкам тюк с общим барахлом. Видимо, годилась на сдачу в пункт приема стеклотары.  — А я догадываюсь, кто они, — подал голос Толян. — Если на площади сели на хвост, то это, скорее всего, центровые ребятки. Года два назад эти твари моего друга точно так же до смерти запинали, а тело в мусорный бак бросили.  — Как запинали до смерти? — оторопел Алексей Николаевич.    — За что?!  — Да ни за что. Так, для потехи. Выпимшие они были, а мы, бомжи, для них и не люди вовсе, хуже бездомных собак.   ОКОЧАНИЕ истории – завтра вечером...

Когда он очнулся, рядом уже никого не было. Не было и на нем шапки, дубленки и теплых зимних ботинок. Гопники растворились в зимней ночи вместе с его вещами. Полураздетый Алексей Николаевич валялся в окровавленном снегу, нос и губы у него были разбиты, голова сильно гудела. Приподнявшись на локте, он сел, ощупывая разбитое лицо. «Эти твари вместе с дубленкой еще и бумажник мой тиснули, — подумалось ему. — С другой стороны, хорошо, что совсем не убили. Могли запросто (…и глаз выколоть…) и ножичком пырнуть». Мороз на улице стоял градусов около пятнадцати. Сколько времени Барский провалялся в отключке, он не знал (молодые подонки, естественно, сняли с него и часы тоже), но все тело его дрожало от холода, зубы стучали. Кряхтя и охая, он с большим трудом поднялся на ноги и хотел было зайти в ближайший подъезд, чтобы хоть немного отогреться, но железная дверь оказалась заперта на магнитный замок. Кое-как доковыляв до соседнего подъезда, он убедился, что и тот тоже заперт. Поняв, что еще немного, и он просто-напросто замерзнет насмерть, Алексей Николаевич решил выбираться из этого закоулка. Съежившись и дрожа всем телом, он, постанывая, брел по улице вдоль низенькой ограды какого-то скверика. Улица была совершенно пустынна, ни одной живой души. Праздник закончился, приближалось утро, и весь народ давно отсыпался в своих теплых квартирах. Когда ему сделалось совсем уже худои он решил, что ничего другого ему не остается, кроме как свернуться калачиком и замерзнуть насмерть у этой бесконечной ограды, в глубине сквера он вдруг заметил огонек. В первое мгновение Барский решил, что его просто глючит. Он мотнул головой, которая тут же отозвалась вспышкой пронизывающей боли, протер заледеневшими руками глаза. Нет, действительно огонек! По всей видимости, внутри сквера горел костер. Откуда он там мог взяться, кем и почему был зажжен, Алексей Николаевич не знал. Но повинуясь инстинкту самосохранения, с огромным трудом перебрался через низенькую чугунную ограду и, утопая по пояс в снегу, начал продираться к огню. Это действительно был костер, который горел в центре специально оборудованной площадки, где летом отдыхающие могли собраться, чтобы пожарить шашлычки. По правую и левую стороны от костра стояли скамейки, чуть дальше — металлический столик. Скорее всего, раньше в центре располагался мангал, но сейчас там горел именно костер, прямо на бетонной плите. Вокруг сидело несколько человек довольно страной наружности. Чумазые, потрепанные, в каких-то совершенно невообразимых лохмотьях. Подковыляв ближе, Барский понял, что это бомжи. Два мужичка неопределенного возраста и женщина лет сорока. — Помогите!.. — прохрипел он. Все трое встрепенулись и уставились на неожиданного гостя. Увидеть здесь в такое время суток кого-либо, кроме них самих, они явно не ожидали. Алексей Николаевич приблизился к костру и протянул к огню трясущиеся руки. Мужчины переглянулись, но промолчали. Женщина, широко раскрыв глаза, вскрикнула, но тут же закрыла сама себе рот ладошкой. Ноги у Барского подогнулись, и он опустился на лавочку рядом с одним из мужчин.   Продолжение – завтра вечером…

Он развернулся. В ту же минуту за спиной у него послышались приближающиеся шаги. Сначала медленные, затем все быстрее. Недолго думая, Алексей Николаевич сорвался с места и что было духу помчался вперед, сам не зная куда. Кирпичная арка, старый двор. Барский нырнул туда. Пересек детскую площадку, свернул на припорошенную снегом дорожку и только тогда сообразил, что попал в западню. Выхода не было, двор оказался глухим. Мрачная каменная мышеловка с рядами черных незрячих окон, обрушившимися карнизами, наглухо закрытыми подъездами с кодовыми замками. Прижавшись спиной к каменной стене, он оказался лицом к лицу со своими преследователями. Парни остановились, образуя полукруг и тем самым окончательно запирая его в угол, выхода из которого не было. Все трое тяжело дышали. — Ну ты, дядя, и побегать! — хмыкнул один из них, самый рослый и наглый. — Чё улепетывал-то, как заяц? — спросил его товарищ, длинный и тощий, в спортивных штанах «Adidas». — Мы спортсмены, от нас все равно не удерешь. А вот за этот кросс мы с тебя еще отдельно и дополнительно спросим. Третий, самый маленький, коренастый и плотный, молчал и только свирепо посапывал. — Парни, вам что от меня надо? — Алексей Николаевич пытался говорить спокойно и твердо, но голос его предательски дрожал, а в глазах присутствовал неподдельный ужас. — Как что надо? — захохотал первый, по всей видимости, вожак. — Ты разве не знаешь, что Христос делиться велел? Тебе Дед Мороз сегодня такой крутой подарочек подогнал под елкой, а нам с корешами — хера бо́сого. Несправедливо как-то, правда?.. — А, все дело в айфоне? — сообразил Барский. — Никаких проблем, делиться так делиться. Он достал из-за пазухи белую коробочку с гаджетом и даже с некоторым облегчением протянул ее главарю. Тот как-то механически и без особой радости принял ее, очевидно, совсем не рассчитывая на то, что жертва так быстро и безропотно сдастся. — Все? Я могу идти? — осторожно поинтересовался Алексей Николаевич. Парни заржали. — Э, нет, терпила, — прохрипел тот, что был в «Адидасах». — За то, что удирал от нас и нам пришлось за тобой гоняться по всему городу, ты нам теперь должен больше, чем просто айфон. Я же предупреждал, вдвойне спросим! Он вдруг слегка отклонился назад и совершенно неожиданно, с разворота, резко и мощно залепил Барскому с ноги прямо в голову. Удар был настолько сильным, что из глаз Алексея Николаевича брызнули искры. Голова его мотнулась в строну, и, в дополнение к удару ногой, он хорошенько приложился затылком о кирпичную стену. Искры брызнули еще раз, после чего он потерял сознание и провалился в темноту.   Продолжение – завтра вечером...