И все они обрисованы с любовной точностью; с компактностью, которая делает живыми короткие вещи. Они выглядят физиологично (зевают, потягиваются, кашляют, кряхтят, натягивают чулки, шлёпают губками со звуком тёплого поцелуя, почесываются, храпят, делают кокетливые па ножками, грубо ступают косолапыми лапами, вздыхают, плачут, смеются…), но не до отвращения или прельщения. Они, как маленькие укиё-э фигурки, проживают свои плоские жизни.
Буржуазный досуг и традиционный деревенский уклад здесь слились воедино. Чехов с холодной головой врача «диагностирует» мельчайшие особенности этих людей и зверей, дабы в «лечебных целях» незлобливо-иронично перенести их житьё–бытьë в свои чудные открытки. Изысканная техника и гармоничный колорит придают его рассказам-открыткам умиротворение, спокойную простоту, лёгкость, богатую скупость, искренность, тонкий сдержанный шарм, изящность, элегантность, деликатность, уют. Рассказы Чехова лоснятся виртуозной насмешливостью, шуткой. Страшней Чехова шутил только Гоголь. Могучая шутка Гоголя прорвала привычный видимый мир и пролезла в тревожную метафизику, откуда разразилась громовым хохотом.
Рассказы-открытки Чехова далеки от искусства света древних греков. Они скорей ближе к средневековому цвету, к средневековым «кривеньким», ярким гравюркам – минималистичные изображения, залитые плоскими яркими цветами, без глубоких теней, и необычные ракурсы. Тоска и меланхолия окутали, придавили, придушили (но не задушили) героев рассказов Чехова. Они (тоска и меланхолия) заменили древнегреческий рок, бешеные бури романтизма, противостояние природе и космосу, барочную борьбу с собой и неведомыми чудищами. Тоска, грусть нежно душат всё русское у Чехова.
«Его терпеливая меланхолия традиционно обесцвечивает волю, но заменяет её своеобразным достоинством, с каким он рекомендует человеку страдать».
«Меня гнетёт какое-то странное, тяжёлое предчувствие. Вот-вот, кажется мне, стрясëтся надо мной какое-то несчастие. А я верю в предчувствия и... жду. Всё может случиться».
«На душе у него было тихо, хорошо, плавно, как на небе, в синеве которого неподвижно стоит жаворонок…».
«Было темно... В оконной вентиляции тоскливо жужжал ветер. В печи монотонно насвистывал свою однообразную песню сверчок».
«Ходим в театр два раза в день, смотрим, слушаем, слушаем и никак не дослушаемся и не досмотримся до чего-нибудь особенного. Всё как-то сверх ожиданий обыкновенно, и обыкновенно до безобразия».
В рассказах Чехова нет объёмного психологизма, гулкой поступи судьбы, нет леденящего кровь «спиритизма». Даже природа здесь законсервирована, герметична. Она попыхивает облачками всё той же тоски. Всё открыточное, неглубокое.
«Душно. Жарко. Проклятые комары и мухи толпятся около глаз и ушей, надоедают... Облака табачного дыму, но пахнет не табаком, а соленой рыбой. В воздухе, на лицах, в пении комаров тоска».
«Ночь была тихая, светлая... Звуки рояля, шёпот тёмных деревьев, трещанье кузнечиков ласкали слух; внизу тихо плескалось море».
«Шёпот лип, кокетливый ветерок, мелодия со своей меланхолией – всё это, вместе взятое, развезло их русские души».
А для замечательного рассказа – исполинские страсти, бушующие стихии, полнотелая Психея, вечный лучезарный Дантов рай или слепой, бездонно-скорбный, кровавый ледяной ад и не к чему.
«Вообще маленькие вещи гораздо лучше писать, чем большие: претензий мало, а успех есть… что же ещё нужно?».
«Главное будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато; вероятно, на самом деле она гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых изнашиваются наши российские умы, – это ещё вопрос».