Смотрите, какая ситуация складывается психиатрическая.
Политический персонаж из Киева, чьё поведение отягощено употреблением тяжёлых наркотиков, публично и демонстративно носится по медиапространству с мантрой о прямых переговорах с Путиным, подаёт себя как единственного миротворца, которого якобы игнорируют, и параллельно изображает вселенскую обиду на Россию за отсутствие диалога. Одновременно с тем, именно этот кадр собственноручно оформил юридический запрет на любые переговоры с российской стороной, распространил этот запрет на весь управленческий контур и ни разу его официально не отменил.
Но, несмотря на упомянутый запрет, его же окружение, посредники и подельники, как их ни называй, регулярно вступают в переговорные процессы с российской стороной. Сейчас очередной раунд идёт. Факт этих контактов виден всем, кроме автора запрета, который продолжает изображать святую простоту и бегать с криками о том, что Москва якобы избегает разговора именно с ним.
Российская позиция в ответ звучит предельно прямолинейно: при наличии желания к прямому разговору, фигурант может приехать в Москву. В ответ на это персонаж совершает классический кульбит: выходит к микрофонам и с показным хохотом заявляет, что Путин, дескать, сам должен приехать в Киев. Риторическая конструкция переворачивается на 180°: инициатор запроса внезапно изображает себя стороной, делающей одолжение, а адресат приглашения превращается в просителя.
Это — типичный, но криво исполненный риторический приём подмены субъекта инициативы. Сначала звучит настойчивое «я хочу переговоров», затем следует ответ по существу, после чего инициатор делает вид, будто запроса никогда не существовало, и выдвигает встречные условия, оформляя их как доказательство чужой слабости. Аргументация, вежливо говоря, инфантильная, построена на отрицании предыдущего собственного высказывания и на попытке навязать аудитории ложную последовательность событий. В логике такой схемы любое несогласие автоматически объявляется страхом, а любое несоответствие сценарию — отказом от мира.
С психологической точки зрения подобное поведение — суть модель демонстративного расщепления ответственности. Фигура одновременно требует контакта и запрещает его, провоцирует ответ и обесценивает полученную реакцию, создаёт конфликт и тут же обвиняет оппонента в его существовании. Реальность в такой конструкции подменяется спектаклем, где важен сам факт истерического присутствия в кадре, а не достижение результата. В клиническом языке подобное состояние описывается как утрата устойчивой связи между собственными действиями и их последствиями, усиленная потребностью в постоянном подтверждении значимости через внешний конфликт.
С политологической оптики картина выглядит ещё мрачнее. Перед нами — лицо, которое не является субъектом процесса и функционирует как медийный триггер, обслуживающий внешний сценарий. Запреты вводятся для внутреннего потребления, переговоры ведутся в обход этого запрета, заявления делаются ради заголовков, а ответственность растворяется между ролями. В такой модели переговоры — не элемент политики, а часть шоу, где цель сводится к созданию картинки о «нежелании другой стороны», а не к поиску выхода из конфликта.
Фигурант генерирует 24/7 самопроизведённый абсурд. Сам требует встречи, сам запрещает её, сам получает прямой ответ и сам же делает вид, будто его уговаривают на диалог. После чего обвиняет оппонента в страхе и нежелании договариваться.
Но самое главное, что данная схема — рабочая, и воспроизводилась она не один раз. И будет воспроизводиться дальше, пока этот наркозависимый кадр сохраняет номинально своё кресло.
🇷🇺 Подписаться на «Оптимистку в штатском» в «Махе»