Просыпаюсь я где-то в жопе Районга – уже пять лет как любимой провинции. Это мощное сопряжение с улицей начинается с того, что блэкаут в Районге – штука очень символическая, эфемерная. Вроде есть, но вот оно, солнце, поползло по рылу щекотной гусеницей. Я в превосходном отеле для любителей дикой природы: макаки уже разворошили парашу, в которую я вчера скинула огрызки от спелых лонганов, скурили сигареты с веранды, сломали антибликовые очки.
Котята, которых родила местная кошка, уже разодрали коготками купальник – там на трусах была, знаете, такая сексуальная сеточка. А теперь там сексуальные дыры с котёнка.
Персонал уже что-то скребёт типа листьев, ржёт заливисто, кидает друг в друга бутылкой. Они ж как дети, честное слово. И чтобы это детально понять, представьте, что они никогда не видели снега. Но ведут себя так, будто он только что выпал – лепят снежки из коры и говна, бегают друг за другом, хохочут. Катают друг дружку на тележке с туалетной бумагою, дают котам невероятные прозвища. Например, одного там, пятнистого, в переводе на русский зовут "говядина". Самого мелкого – "бу", то есть, крабик. Самого красивого – "дак", то есть, жопа.
И вот, проснувшись, умилившись котяточкам, я лениво топаю через бассейн и садик, чтобы сожрать на завтрак свою сырую рыбу – мне просто строгают в тарелку тунца, поливают его какой-то острой жидкостью и греют к тарелке французский багет. Это потому, что владельц - француз. Мелкий такой мужичок приятнейший с невозможно заячьими зубами. Хотя, конечно, кто-то называет его именем Питер, потому что был такой фильм у Вайтити под названием "Реальные упыри". Помните Питера? Это который в гробу жил. Старшенький вампирчик, зубастенький. Ну, вот вылитый Питер – как с него рисовали. Он делает совершенно чудовищный капуччино, не понимая, что туда нужно молоко. Просто варит крепкий эспрессо и на остальные полчашечки насирает из бутылки со сливками розочку.
Я давлюсь высранной розочкой, сажусь на свой мот – и не надевая шлема (не ругайтесь, деревня же) мееееедленно еду по пустынным пальмовым улицам, где вообще никого, только море по кромочке. Оно светлое и прозрачное, островное практически. И тайцы машут мне, как троюродной тетке, потому что изучили физиономию и понимают, что кроме меня-то тут хуй. Туристы разъехались, море очистилось, опустели бары, рестораны и лавочки. Но я сейчас тормозну где-то, пройду сквозь песок, плюхнусь в кресло, кем-то поставленное – и смешная косолапая бабушка прибежит со мной тут же здороваться. Через дорогу увидит – из ресторанчика. В одном кармане - бутылка "синьки ноль семь", в другом – манао, это лайм по-нашему. Спросит на ломаном полуанглийско-тайском: где ж меня носило-то столько времени? Если что - всего-то с полгода носило. Но она совершенно искренне прямо соскучилась.
- Ты уже кушала сегодня? – спросит по-тайски.
Я засмеюсь, потому что вопрос бесполезный. "Кушают" тут даже если только что кушали. И она побежит добывать мне "тале" – это жареные морепродукты всяческие. С чесноком, с имбирем, с горкой перца убийственного. Я поддену пальцем рака-медведку и улыбнусь ей, как родной своей матери. Надо же, помнит, что люблю эту дичь. Небось, на рынок за ней специально съездила.