Телеграм канал «Опусы шальной разведенки»

– Тётенька, это фотошоп?

– Нет, сынок, это жопэтэ чатик поработал стилистом по волосам.

Представь, говорю, что ты мой питерский мастер Егорка, трудящийся на премиальных материалах изумрудными гребнями. Стоишь в Баленсиаге, Кавакубе и Оуэнсе, распространяешь аромат туберозы и сливок, прицыкиваешь дорогущим немецким виниром, ругаешься на дивной смеси русского мата с арабским... И говоришь уверенно:

– Не, тут только парик. Какая тля тебе последние волосы выжрала?

И мне приносят мои дивные косы, которые я в Петербурге заложила фарцовщику. На сохранение. Тут шлем, тут ветра. Тут соль и даже вот шампунь не корейский. Тут если эти перья в рульку собрать – то этой рульки на ладошку ребеночка.

Намазать, что ли, в череп кровь мечехвоста? Мне говорили, что она чудодейственна. И что ее можно лить в вену, по вене. Небось и волосы обратно загущивает.

Привет, котячечная! Котоводоведы есть? Мне срочно нужен эксперт. Я дошла до стадии, когда не доверяю глазам. Ну, и ладно бы, если бы всё объяснялось астигматизмом или другими искажениями зрения. Но геометрию-то я точно обязана считывать? Я же точно умею отделить палас от ковра?
Палас – это без рисунка, ковер – это в ромбик с полосочкой.

Короче, котячий клубок Трёшкиных выродышей вначала выглядел так: два точно черных, два – белых, пятнистых. Ну, ладно, вру. Никаким не белым второй белый выглядел, а был он исключительно рыжим вначале. Потом она его как будто бы вылизала – и комочек побелел. Ну, к примеру, бывает, хлопок тоже производится желтеньким, а потом его корова языком выбеливает.

Но два кота точно были черные! Без всяких полосок, без сардинных расцветочек. Я трогала их пузики! Я вертела их тазик! Я бы точно разглядела ШПРОТНОГО утырка трёшкиного! Два черных, полностью черных, расцветка - траурная, хер пристроим, кому нужны эти сусуватари японские?

Сейчас задокументировали. Шпротный один! Как? Как она могла ему полоски на шкуре вылизать? Как она могла за две ночи отмыть его до другого животного? Что-то небывалое творится в ойкумене солнечной. Срочно рассказывайте, как оно так получается.

Подруга тайка зашла в гости с едой: тремя килограммами вареных куриных лап с ноготками. Нет, с одной стороны – коллаген. А с другой – словно бабушка из сказок Гримм к ужину детских ручек нажарила.

Мои комментарии в соцсетях на утро вторника

– Я переехала в Питер из Самары, боже, какие тут люди, я в восторге от их менталитета!
– Это не менталитет, это мет.
– Может, меф?
– Нет, меф это культурный код.

– Я нашел в интернете фотографию тайской змеи под ободком унитаза. Такое часто? Есть?
– Ну, хочешь – ешь. Но рыба вкуснее.

– Самые прикольные славянские парни – белорусы! У них флирт – добротой, а отношения – заботой!
– Член – картошкой, мошонка – драником.
– Что такое мошонка?
– Вельмі стары дранік, падаецца з яйкамі

– Подскажите свой топ-три комиков из России
– 883, 813, нууу и чисто за заслуги перед жанром – пусть будет 666.
– Вы о чем?
– О комиках
– А что значат эти цифры?
– Господи, я мечтаю быть вами.

Надо поесть. Следующим шагом начну бить людей через экран монитора.

***

Проводи меня прочь как утраченную святыню. Как тот образ, которым в ненастье подвинут горы. Над Карпатами нынче, наверное, ночь и морок. Заключи меня в нём – заключи и присно, и ныне. Плачь по мне как никто никогда – по людям. Это новая суть и уж точно другая влага. Я хороший оракул. Я видела всё, что будет. И когда я врала – я уж точно врала во благо.

Завтра выйдешь в безумный рассвет – я пришлю с посыльным. Может, ветер, а может – дождик с туманом бледным. Ты запнешься за камень и вслух себе скажешь: "Ведьма". И запахнет болотом как в Питере в день могильный. Но поплачь обо мне. Как рыдают о тех пророках, что и сами не рады вещать о чуме с надгорий. Если б знал ты, как грустно богам в их пустых чертогах. Если б видел, какое у них в связи с этим горе.

Проводи меня за руку, будто и длань – телесна. Будто свет мой исскусственный гаснет не в мониторе. Полюби меня так напоследок, чтоб я железно ощутила себя просто бабой. Не музой в торе. Не моральным и чёрт его знает каким лекалом, чтоб смотреться в меня, словно в зеркало – различимым. И сбивать и сбивать потом с моего пьедестала. В час, когда отражение станет невыносимым.

Порыдай обо мне, как заблудший адепт на распутье. Там направо терять себя, а налево – лошадь. Там на западе Мокошь вставляет в прядилку прутья. На востоке Христа в тех же прутьях сейчас волокут на площадь. Порыдай обо мне – как никто никогда по людям. Потому что живые люди не так уходят. Там, где пифиям в лимбе протяжно играют лютни, людям черти в аду представляют шоу пародий.

***

Всегда запоминается ружьё. Висевшее у Чехова на стенке.
Какой-то странный нос был у нее. Какие-то нелепые коленки.
Какой-то взгляд в расфокусе и ткань пошлейшего корсета цвета розы.
Когда тебя меняют на корсет – тут только в рифму. Не хватает прозы.

На столике стоят ее духи. Дешёвка из того же магазина.
Конечно, бельевые бутики не создают шедевров из бензина.
Там нет бинтов, в какие порвалась сама ты, эту пошлость наблюдая
Там крови нет, которой упилась ты эту муку разом не кончая.

Чего еще ты любишь? Чтоб дымок, ваниль, пачули, дерево агара
Немного виски, едкий кислый сок. Железо в саже как после пожара.
Удар. Потом красивый тяжкий шлейф. Так пахнут два любовника в постели.
Так пахнут книги – те, где королев меняют на модисток из борделя.

Всегда запоминаются духи. И то, как неожиданно и резво
Бензин и кровь, пачули и стихи вдруг уступают место блядской фрезии.
Теперь он пахнет фрезией. И ей. Вот этой пыльной розой подзаборной.
Тебя тошнит поэзией. Ты пей. И вытошни всё лишнее в уборной.

Подписчики: Алена, перестань писать в столбик – невыносимо стыдно же за тебя.
Алена: Упс. Вырвалось. Извините.

***

начинается с птичьих трелей, все певучих, нечеловечьих,
словно бели плеснули в тучу, словно солнцем обагровели
светишь ярко, но сдохнешь быстро. или будешь всегда с увечьем
словно старый подбитый кречет с атрофированным подъязычьем
вроде надо кричать, а нечем. и сидишь, вся набита плачем,
вдовьим плачем: сухим, горячим, неудобным в конце апреля.
там, где реки вобрали в тело звуки тонких живых капелей,
спит худой и графичный мальчик: за днепром, или ла рошелью
все одно: успокойся, птичка, мы с тобою свое отпели.
как его накрывает летним нежеланьем бояться смерти,
распускается весь на нити, на серебряные свирели.
распадается весь на ноты, дышит влажно и смотрит южно.
в подреберье гуляет ветер, выметая слова наружу.
в поднебесье гуляет осень, выжимая все то, что просит
белый лист как финал сюжета. было то, а теперь вот это.
были письма в закатном смраде, пахло рыбою и надеждой.
были мы. как крючки в тетради, как у бродского было "между"
как у троцкого было ложью – ты ж поди ж захотеть себе фриду.
как у крития в диалогах было что-то про атлантиду.
начинается все с бравады что мы выше богов в предвысье
а заканчивается тирадой: бога ради... верни мои письма.

***

я же думала смерть и тревожащий вой сирен
я же думала ад и неверные паспорта
но довольно патетики. каждому – свой плен
ты не тот. да и я для тебя не та

я же думала рок и аккорды небесных струн
я же верила, быль – и осталось купить билет
я забуду тебя через десять сиамских лун
ты же вспомнишь меня через десять гигантских лет

мое имя станет молитвой в твоей тьме
мои письма станут тебе путеводным лучом
ты найдешь по ним путь. но найдешь его не ко мне
я останусь лучом. так чего же тебе ещё.

я не та. посреди идиотской тупой войны
я и так. я так много хотела для нас сберечь.
пустота. ни сумы теперь нет, ни вины.
ну, а письма? ты можешь их даже сжечь.