«До определенного времени Бахчанян считал Яковлева абсолютно здоровым. Однажды Бахчанян сказал ему:
– Давайте я запишу номер вашего телефона:
– Записывайте. Один, два, три...
– Дальше.
– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять...
И Яковлев сосчитал до пятидесяти.
– Достаточно, – прервал его Бахчанян, – созвонимся».
Однажды в
понедельник
мне показалось,
что я существую.
Я очень удивился
и стал ждать вторника.
Во вторник
мои подозрения
не рассеялись.
Я был совсем
обескуражен.
В среду мое
существование
стало и вовсе
очевидным.
Я был потрясен.
С тех пор
я не нахожу
себе места
как ни странно,
я существую.
Я стою на набережной.
Передо мной
Дворцовый мост,
а за ним
мост Лейтенанта Шмидта,
а дальше уже нет
мостов,
дальше, как ни
странно,
уже Финский залив.
Я покупаю билет
на Финляндском вокзале,
сажусь в электричку
и еду среди сосен
на северо-запад.
И сосны, как ни
странно,
расступаются в
стороны.
А потом я иду по лесу.
Поют птицы,
Снуют муравьи,
и облака надо мной
белые,
как ни странно.
В августе 1936 года Филонов запишет в дневнике:
«Пришел неизвестный мне молодой человек. Он, по его словам, считает меня и мои работы решающим явлением в мировом искусстве. Сам он не во всем со мною согласен. Его фамилия Коробов. Он ведет группу по изо-искусству при Доме культуры имени Ленина. Ученики его — молодые рабочие. Он хочет, чтобы разрешил ему привести ко мне своих ребят или сам пришел к ним, чтобы поговорить о моем деле. Я сказал, что согласен на это, и предостерег его, что при сложившихся обстоятельствах его желание может навлечь на него неприятности. Он ответил, что это весьма возможно, но не боится этого, т.к. считает своим долгом свести своих учеников со мною и разъяснить им мою позицию…».
Встреча в итоге состоялась, о чем есть последующие записи в филоновском дневнике. Валентин Коробов продолжил общение с Филоновым и работу в своем кружке. В 1941-м он погиб под Ленинградом.
В этом посте - его работы, включая автопортрет.
Прекрасный художник.