В 1987-м журналистка Марша Де Санктис взяла интервью у семи русскоязычных писателей, живших за пределами СССР. Среди них был и Бродский. Вот фрагмент той беседы. Вообще, очень любопытный разговор вышел.
А именно это высказывание - в точку. Все, на мой взгляд, так.
Сейчас литература стала почти демографическим феноменом — писателей столько же, сколько рок-групп. Я читаю произведения современных авторов с неохотой. Я не читатель. Я писатель. Меня не занимает, кто более успешно затрагивает насущные проблемы современности. Меня интересует литература, а не отражение текущих проблем. Как сказал Стендаль: «Роман — это зеркало, которое ты несешь по большой дороге».
Работы Виктории Белаковской - отражение времени: вот яркие «водкинские» вещи тридцатых, вот зыбкие, но понятные городские пейзажи послевоенных лет.
Белаковская - жена Виктора Прошкина, мама Владимира Прошкина.
Последний (тоже ставший художником) вспоминал:
«Одно из первых впечатлений детства, мне было, наверное, года четыре:
просыпаюсь утром, выбегаю в рубашонке в другую комнату — там мать разбивает куриные яйца- чик!- нет, не для яичницы — отделяет желтки в чашу фарфоровую, вливает туда пенистую жидкость, пиво. Размешивает, добавляет синие, красные, зеленые порошки — делает темперу яичную, как я узнал уже позднее. Сейчас так почти никто не работает.
Она же была ученицей Петрова-Водкина, это школа монументальной живописи, из глубины веков. Водкину нравились и ее цветовые решения, и рисунок. Он ее почти не поправлял».
Прежде я уже рассказывал про запись беседы Александра Кушнира и Сергея Свешникова. Текст той беседы - передо мной, спасибо Александру, и здесь полно любопытного. Например, рассказ о работе с Курехиным. Свешников, известный как большой фотохудожник, весной 1981 года записал первый альбом Курехина The Ways of Freedom.
- …Театральный институт. Моховая. Студия звукозаписи. Я там работал звукооператором. Какие-то спектакли, как правило, оформлялись… Надо было резать, соединять. Иногда, очень редко, запись живьём. А во внеурочное время у меня была свобода действий. С Курехиным мы периодически пересекались, болтались по центру города. И он как-то говорит: «Можно записаться»? Я: «Конечно, давай, приходи, посмотрим». Там было две комнаты, одна большая аппаратная, в другой комнате стояли микрофоны, фоно и там можно было играть.
- Остались у вас какие-то воспоминания, как именно писалось то, что потом стало первым альбомом Курехина? Указано, что это 2 апреля 81-ого года. Это было за один день все записано?
- По-моему нет. Вообще, Сергей к фоно относился ни как пианист, он к нему относился, как к черному ящику. Я очень хорошо помню, как он колокольчики привязывал и рубил по этому фоно.
Потом мы сидели, сводили все это. Потом он эту пленку забрал, и все.
И еще выразительный фрагмент.
- Я на самом деле не понимаю, что мы тогда ели. Я помню, заходил в какую-то, как она называлась, «Домовая кухня» и покупали мы морковные или капустные котлеты, они стояли 3 или 4 копейки штука. Их можно было поджарить. Да, и сухое вино стоило 7 копеек за стакан.
Промеж
невырубленных дров
вода, похожая
на позолоту,
закроет грубую
чеканку троп.
И журавли потянутся
к Алжиру.
Подкинет поезд дым
и крикнет им:
«Лови!»
И долго будут
пассажиры
смеяться над открытием любви.
Потом укладываться
станут ночевать.
А даль в окно подкинет
лесу.
Но ты не чувствуй
ничего,
старайся
путешествовать нетрезвым.
С осколком папиросы
на губе
проснись, когда вокзал незастекленный
(он незначителен) в твое купе
вонзит охапку золотого
клена.
Вагон и ветер как его
помощник
припомнят много
оперетт.
Ольха бросаться будет
на подножки,
а проводник не выйдет
отпереть.
Земля - не сложенные
ль две ковриги?
Так почему ж она
доской легла?
Твой поезд, не задев
и боком Риги,
вдруг врежется в
Калининград.
Ты вылезешь и не
удержишь возглас:
«Товарищи! Как много сил!»
А клена золото,
простившись с паровозом,
сдай в ювелирный
магазин.
Фрагмент повести Бориса Дышленко «Пять углов». Главный герой, одинокий пенсионер, встречает на улице свою очень давнюю любовь. И далее встречает ее ежедневно. Но лучше бы этого не было.
Здесь несколько слов об этом тексте.
Позавтракав (на первый раз легко), Исайя Андреевич натянул плащик, заложил шарф поплотней и вышел на лестницу. Он потоптался немножко в нерешительности, постоял и, набрав полные легкие воздуха, шагнул вниз.
Улица встретила Исайю Андреевича солнцем и свежестью, как будто вместе с Исайей Андреевичем и весь мир вышел на пенсию: небо было чистым, и по неглубоким прозрачным лужицам пробегала мелкая рябь, едва шевеля одинокие, зажелтевшие от края листья. Магазины сверкали мытыми окнами и белыми буквами, по Ломоносовской в черных передничках из-под распахнутого пальто стайками перебегали школьницы, совсем гимназистки, и с Разъезжей вырулил на тяжелой серой ломовой лошади извозчик с желтыми сосновыми ящиками на плоской телеге.
— Первый пенсионный! — с гордостью сказал Исайя Андреевич.
Природа ликовала.