Сознаюсь. Я смотрю неприлично много фильмов и постоянно анализирую их через призму гештальт-подхода.
Поэтому я решил запустить регулярную рубрику «Выходные созданы для кино» и по пятницам, накануне выходных: буду рекомендовать вам фильм по выбранной вами тематике и делать небольшой разбор — чтобы сфокусировать внимание на конкретном психологическом феномене через кино.
Тему, направление, чувство будем выбирать вместе — голосование открыто с понедельника по четверг, а в пятницу выходит мой мини-разбор фильма-победителя.
Вот один из удачных примеров насильственного поведения и ответной злости. Лапшин унижает и подавляет сына, привыкшего к такому отношению. В отличие от него Олег злится и хочет остановить подобное обращение, но не старается унизить или причинить боль Лапшину.
«Шумный день»
1960 г., реж. Анатолий Эфрос, Георгий Натансон.
Дополню сегодняшний вопрос к участникам канала своим размышлением. Но прежде благодарю всех, кто нашёл время написать своё мнение ❤️🔥.
Для меня базовым для ответа на вопрос о том, врождена или приобретена склонность к насилию, является граница между агрессией и насилием. Так вот, агрессия — это активность, направленная на удовлетворение своих потребностей. Насилие — одна из многочисленных форм агрессии, которая «выдержана» на причинении физической или психологической боли. Какой потребности служит насилие — уже вопрос вторичный, поскольку оно может быть мотивировано страхом, удовольствием, бессилием, желанием контроля — да, в общем, связано с чем угодно.
Так вот, если вернуться к вопросу о происхождении: агрессия, как мне кажется, — врождённая реакция, инстинкт. Насилие — это приобретённый способ, который копируется, усваивается в контакте с окружающей средой. Поскольку насилие растворено в человеческой среде, избежать его усвоения и повторения почти невозможно. Слишком много неявных и скрытых форм проникающих в нас.
Думаю, эти размышления ни для кого не новы. Важнее для меня то, как с этим можно обходиться. Склонность к насилию можно отрицать, скрывать, видеть исключительно в других, ужасаться им в себе и пытаться искоренить. Но наиболее гармоничным мне представляется путь обнаружения этой склонности в самом себе — не через стигматизацию, а через признание её формой реализации собственной агрессивности: того самого импульса, который возникает, когда другой не соответствует моим ожиданиям, сопротивляется, не даёт желаемого, оказывается слишком близко или, напротив, слишком далёк.
Это обнаружение не делает человека насильником и не является разрешением действовать насильственно. Скорее наоборот: пока этот источник не признан, насилие легче становится единственной доступной формой выражения агрессии.
Этот вопрос я задаю регулярно и каждый раз ответы очень интересные, буду рад если поделитесь сейчас. Существует ли, по вашему опыту, у человека естественная склонность причинять боль или вред другому для регуляции своих аффектов — физически либо психологически?
Интересует прежде всего опыт наблюдения, личный или профессиональный: как эта склонность проявляется, в каких условиях усиливается и что помогает ей не переходить в насилие или реализовываться? Будет ценно, если вы укажете, на чём основаны ваши выводы.
Заметил одно из частых и абсурдных желаний: вернуться к себе настоящему.
Оно особенно укрепляется, даже обостряется, когда человек долго находится в зависимости и вынужден подстраиваться под правила, которых не разделяет. Это сложное время, почти равное выживанию, выбор в котором крайне ограничен.
Такой период создаёт устойчивое искажение, выглядящее вполне безобидно: «Я хочу стать собой настоящим. Сейчас всё закончится — и я вернусь к тому, каким был».
Но образ себя в прошлом всегда романтизирован. Человек, как правило, был и противоречивым, и тревожным, и депрессивным. Дело часто не в том, каким он был, а в том, что среда его жизни была более устойчивой и предсказуемой.
Этот параметр ускользает — и человек идёт на тренинги личностного роста, чтобы вернуться к «себе прошлому». Далее дорога разочарования в тренерах, методах, потеря денег и времени.
Один из вопросов к гештальт-терапевту: где появляется потребность?
Потребность возникает как фигура в ситуации «организм—среда». Когда возможности среды, прошлый опыт и актуальный контекст, как мозаика собираются в значимое напряжение. Например, человек может испытывать сексуальное возбуждение, но конкретная потребность — «хочу заняться сексом именно с этой девушкой» или «пойду в тренажёрный зал, чтобы успокоиться» — оформляется в ситуации. Можно сформулировать, что потребность — это способ, которым ситуация воплощается в значимой для человека форме.
В чём практическая ценность рассматривать контактирование в том виде, который я описал выше? Допустим, мы работаем с клиентом, который регулярно испытывает стыд. Это проявляется в остановках и избегании. Если смотреть через статичную оптику, мы можем зафиксировать у него избегающий тип привязанности и работать с его адаптацией.
Если же рассматривать стыд как проявление того, как разворачивается ситуация, в которой находится клиент, тип привязанности становится одним из факторов. Тогда наше внимание как гештальт-терапевта направлено на то, как организована ситуация, частью которой оказывается стыд. Допустим, мы обнаруживаем, что такие ситуации сопровождаются вниманием других людей к клиенту и оценкой его способностей. В этом случае стыд может быть понятной реакцией и свидетельствовать о качестве ситуации.
Получается, у нас появляется оптика, распределяющая влияние между индивидуальным, интерперсональным и ситуативным. Нам не нужно немедленно исправлять клиента и учить его адаптации. Скорее, мы помогаем ему заметить, как стыд возникает в ситуации выступления, что именно становится угрозой, каким способом он пытается с ней справиться и какие отвергаются, как неподходящие.