Я заметил, что часто плохо различаются два феномена: цинизм и ирония. Мужчина может посмотреть на упавшую на улице женщину и сказать: «Намотало бабку на земную ось». Оказавшись рядом, можно испытать крайне неприятное чувство от услышанного. Но отличие цинизма от иронии прежде всего в том, будет ли предпринята попытка помочь.
При цинизме за колкой фразой нет попытки помочь: другой человек превращается в объект, на фоне которого можно почувствовать собственное превосходство. Если же это ирония — например, человек испугался, растерялся, не знает, как выдержать чужую неловкость, и с помощью шутки пытается пережить напряжение, — то потом он всё же протягивает руку.
Ирония — защитный механизм зрелого человека, который помогает растерянному стать сильнее. Она позволяет смеяться над тем, что страшно, опасно, а порой непреодолимо. Порой тотальное и болезненное разочарование в себе удаётся преодолеть за счёт иронического взгляда, который человек создаёт для самого себя.
В «Моём дядюшке» Жака Тати главный герой постоянно нарушает порядок: он нелепо взаимодействует с техникой, портит безупречный газон, превращает всё пафосное в нелепицу. Такая ирония не унижает — она возвращает жизнь туда, где всё стало слишком правильным и мёртвым.
А вот цинизм устроен иначе. Он не помогает встретиться со страхом, растерянностью, тревогой — он блокирует эти переживания, как будто их вообще нет. В наиужаснейшем для меня фильме «Сало, или 120 дней Содома» всё пропитано цинизмом, и от этого становится особенно страшно. Даже фильм «Пила» не пугал меня так глубоко. Такой цинизм превращает унижение и боль других в развлечение. Там нет иронии, потому что нет сочувствия. Есть наслаждение чужим бессилием.
Можно сказать так: ирония звучит «Эй, тебе страшно, ты нелеп, тебе больно — но ты ещё можешь это увидеть и пережить».
Цинизм говорит: «Ну, мне всё равно. И хорошо, что больно не мне».
После иронии остаётся след контакта: человек может помочь, признать боль другого, посмеяться над ним, но и над собой. После цинизма остаются холод, стыд и ощущение, что тебя использовали для чужого удовольствия. Ирония людей уравнивает, тогда как цинизм разделяет.
У меня остался комментарий к фильму «Гора девственности».
Для меня главным наблюдением в фильме стало то, какими средствами в нём подчеркнут феномен неуверенности. Внушительные размеры главного героя — его рост и вес — предполагают силу, агрессию, уверенность. Однако мы не обнаруживаем этого ни в его поведении, ни в его суждениях.
У него есть возможности, но нет их присвоения и свободы обращения с собой. Неуверенность как раз и рождается в таких условиях: человек внутренне переживает, что мог бы что-то сделать, но не делает этого, — и от этого его неуверенность растёт.
Неуверенность появляется там, где есть какое-то «мог бы». Неспроста в быту говорят: «Тебе просто нужно поверить в себя». В этом есть некоторая правда, только нужно не поверить в себя, а присвоить себе то, что у тебя уже есть.
В рубрике «Выходные созданы для кино» вы выбрали тему «нерешительности».
Есть много фильмов о людях, которым сложно сделать выбор между несколькими возможностями: выбрав что-то одно, приходится отказываться от чего-то другого. Их мучает вопрос: «А не ошибусь ли я?» Чем больше волнения, тревоги и сомнений, тем сильнее они застревают в хронической неспособности выбирать.
Я предлагаю посмотреть фильм, в котором выбор героя весьма ограничен. Он не выбирает между несколькими людьми или работами. Это история человека, который нерешителен перед тем, чтобы вообще начать жить: признать своё право на близкие отношения и на отдельную, независимую от матери жизнь.
В экзистенциальном смысле такая нерешительность может быть не только страхом ошибки, но и страхом встречи с собственной жизнью: выбор делает человека автором своей судьбы и лишает привычных оправданий.
Интересный вопрос для обсуждения в комментариях: как вы думаете, какой характер носит нерешительность Фузи?
Шизоидный — основанный на страхе сближения и перегрузке стимулами; невротический — на опасении причинить боль близким, остаться виноватым и быть оставленным; нарциссический — на хрупкости «Я» и зависимости от оценки окружающих. Может быть, у вас есть свои варианты?
В рубрике «Выходные созданы для кино» вы выбрали тему «нерешительности».
Есть много фильмов о людях, которым сложно сделать выбор между несколькими возможностями: выбрав что-то одно, приходится отказываться от чего-то другого. Их мучает вопрос: «А не ошибусь ли я?» Чем больше волнения, тревоги и сомнений, тем сильнее они застревают в хронической неспособности выбирать.
Я предлагаю посмотреть фильм, в котором выбор героя весьма ограничен. Он не выбирает между несколькими людьми или работами. Это история человека, который нерешителен перед тем, чтобы вообще начать жить: признать своё право на близкие отношения и на отдельную, независимую от матери жизнь.
В экзистенциальном смысле такая нерешительность может быть не только страхом ошибки, но и страхом встречи с собственной жизнью: выбор делает человека автором своей судьбы и лишает привычных оправданий.
Интересный вопрос для обсуждения в комментариях: как вы думаете, какой характер носит нерешительность Фузи?
Шизоидный — основанный на страхе сближения и перегрузке стимулами; невротический — на опасении причинить боль близким, остаться виноватым и быть оставленным; нарциссический — на хрупкости «Я» и зависимости от оценки окружающих. Может быть, у вас есть свои варианты?
Фильм «Гора девственности»
Дагюр Каури, 2017г.
#нерешительность #выходныедлякино #psyloginov #константинлогинов #телеграммпсихолога
Замечаете ли вы, что регулярно приносите что-нибудь в жертву? Неосознанную жертву, которая словно призвана обеспечить нормальные отношения с людьми и миром.
Скорее всего, не замечаете. Или замечаете постфактум, когда пытаетесь найти объяснение потерявшемуся телефону, разбитому стакану или сожжённой утюгом футболке. В таких случаях люди говорят: «На удачу», «Убыло — значит, прибыло», «Ушло одно — придут два» и так далее.
Кроме того, что такая обработка потери помогает пережить её несправедливость, необратимость или связанную с ней вину, она содержит в себе элементы мистического мышления — в той или иной степени свойственного каждому из нас.
В древности жертвоприношения были регулярной практикой, позволявшей человеку чувствовать своё участие в природном или божественном порядке. Жертва обозначала договор: я отдаю что-то ценное и тем самым надеюсь восстановить равновесие, получить защиту или хотя бы не вызвать гнев сил, которые невозможно контролировать.
В настоящем эта практика утратила осознанность, но, кажется, сохранилась в наших действиях и последующих нарративах. Мы больше не относим дары к алтарю, но можем оставить в такси перчатки перед важной встречей, разбить любимую чашку после хорошей новости или заболеть накануне долгожданного путешествия. А затем сказать: «Значит, так было нужно».
Так вот, мне кажется интересной точка зрения, направленная на поиск неосознанно приносимых жертв. Она связывает кажущееся случайным с нашим желанием проконтролировать то, что переживается как ускользающее, пугающее и неопределённое.
Расскажу для иллюстрации один случай.
Один мой знакомый собирался переезжать в другой город: там его ждала новая работа. За два дня до отъезда он случайно сломал удочку, которую хранил с детства, хотя давно ею не пользовался.
— Может, и хорошо, что сломалась. Всё равно не знал, как её везти, — сказал он жене.
Конечно, удочку можно было упаковать или оставить на хранение. Дело было не в перевозке. Он уезжал из города, где вырос и прожил почти всю жизнь, — не по необходимости, а потому, что сам этого хотел.
Старая удочка стала платой за право выбрать новую жизнь, и взяла на себя часть вины и горя связанного с расставанием с родным местом.