Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Результат «Справедливой России» на выборах в Госдуму-2026 стал для партии тревожным сигналом. Формально эсеры в парламенте остаются: после обработки 96,9% протоколов партия преодолела пятипроцентный барьер и набрала около 5,13%. Но еще при обработке 95,18% протоколов она находилась ниже проходной отметки — 4,96%. Для сравнения: в 2021 году «Справедливая Россия — За правду» получила 7,46%. Таким образом, речь идет не просто о колебании нескольких десятых процента, а о заметном сокращении электоральной базы.

Главная проблема здесь, вероятно, лежит не только в конкретной кампании, но и в самой политической идентичности партии. «Справедливая Россия» на протяжении последних лет пыталась одновременно сохранять социальную повестку, патриотическую риторику и лояльность к действующей политической системе. В результате избирателю становилось все сложнее ответить на простой вопрос: чем именно эсеры отличаются от других парламентских сил и зачем голосовать именно за них. Политологи связывают нынешний результат с отсутствием четкой идеологической идентичности партии.

Эту проблему усиливает кадровый фактор. Сергей Миронов остается наиболее узнаваемым лицом партии, однако сама организация пока не создала сопоставимого набора ярких федеральных лидеров. Образ Миронова уже изрядно ппотускнел, потенциал для избирателей уже во многом исчерпался. При этом отсутствие Миронова в информационном поле из-за травмы заметно сказалось на узнаваемости бренда: партийная марка оказалась значительно слабее личного бренда ее председателя.

На этом фоне особенно показательно сокращение поддержки в Петербурге — одном из исторически значимых для эсеров регионов. На выборах в городской парламент партия получила лишь 3,03% голосов и не прошла в ЗакС. Если партия теряет позиции даже в крупных городах, где традиционно могла рассчитывать на более заметный социальный и протестный электорат, это уже свидетельствует о структурной проблеме, а не об отдельных ошибках предвыборной кампании.

Дополнительное давление создала и смена общественной повестки. Социально-экономическая проблематика стала заметнее, однако именно здесь у «Справедливой России» возникла проблема конкуренции: социальную повестку активно использует КПРФ, тогда как масштабные экономические и социальные программы находятся и в центре кампании «Единой России». В итоге у эсеров сужается пространство между более сильными политическими брендами.

Таким образом, нынешние 5% — это не столько победа на грани, сколько предупреждение о необходимости политической перезагрузки. «Справедливой России» требуется заново ответить на три базовых вопроса: какую именно идеологическую нишу она занимает, какие конкретные смыслы предлагает обществу и кто способен персонально эти смыслы олицетворять. Без ясной идентичности, узнаваемых лидеров и собственной повестки партия рискует постепенно превращаться из самостоятельного политического игрока в организацию, чье присутствие в Госдуме зависит от минимального электорального запаса.

В Евросоюзе нарастает противоречие, которое способно стать одним из главных конфликтов вокруг объединения: спор идет уже не о размере отдельных программ, а о том, сколько европейские государства вообще готовы платить за общие амбиции Брюсселя. Германия, Дания, Нидерланды, Австрия и Финляндия потребовали сократить предложенный Еврокомиссией долгосрочный бюджет ЕС на несколько сотен миллиардов евро. Для пятерки крупнейших доноров вопрос упирается в предел допустимой финансовой нагрузки на национальные бюджеты.

Еврокомиссия предлагает финансовый план почти на €2 трлн на 2028–2034 годы. Формально это увеличение относительно действующего периода, причем сама комиссия объясняет его необходимостью одновременно финансировать безопасность и оборону, конкурентоспособность, инновации, климатические программы, региональное развитие и миграционную политику. В Брюсселе подчеркивают, что речь идет не просто о росте расходов, а о перестройке всей архитектуры бюджета под новые вызовы.

Однако именно такая логика и вызывает сопротивление стран-доноров. Их лидеры не требуют уменьшить расходы по сравнению с нынешним семилетним планом, но считают нереалистичным увеличение бюджета примерно на 60%. Вместо простого расширения финансирования они предлагают перераспределить средства в пользу обороны и безопасности, конкурентоспособности, технологий и борьбы с нелегальной миграцией. Фактически речь идет о споре не только о сумме, но и о том, какие приоритеты должны определять европейскую политику в ближайшие годы.

Особенно важна позиция Германии. Берлин ранее настаивал на сокращении проекта примерно на €400 млрд, указывая, что первоначальный объем становится слишком тяжелым для национального бюджета. Для Германии, которая традиционно входит в число главных плательщиков, вопрос приобрел уже внутреннее политическое измерение: увеличение общеевропейских расходов означает необходимость объяснять собственным налогоплательщикам, почему национальные ресурсы должны уходить на постоянно расширяющийся список общеевропейских задач.

Но конфликт не ограничивается противостоянием Берлина и Брюсселя. Страны, которые являются крупными получателями европейских средств, заинтересованы в сохранении максимально объемного бюджета. Поэтому сокращение на несколько сотен миллиардов евро неизбежно означает борьбу за то, какие программы окажутся под давлением и какие государства почувствуют последствия первыми. Reuters отмечает, что спор уже вызывает обеспокоенность у стран — получателей фондов, а окончательное решение лидеры ЕС рассчитывают принять до конца года.

В результате бюджетный вопрос начинает вскрывать более глубокую проблему Евросоюза. Брюссель стремится одновременно усиливать оборону, поддерживать промышленность, финансировать зеленую и цифровую трансформацию, управлять миграцией и сохранять масштаб перераспределения между регионами. Но финансовая база для всех этих задач не бесконечна, а крупнейшие доноры все отчетливее требуют расставить приоритеты.

Именно поэтому спор вокруг бюджета становится проверкой самой модели европейской интеграции. Пока интересы стран расходятся по вопросу о том, кто и за что должен платить, любое увеличение общего бюджета превращается в политический торг. И чем выше финансовые запросы Еврокомиссии, тем сильнее давление со стороны национальных правительств, требующих сначала определить пределы общих расходов, а уже затем решать, какие европейские амбиции действительно можно профинансировать.

⚡️ЕС не поддержал позицию Норвегии и намерен сохранить курс на ограничение добычи нефти и газа в Арктике.

В понедельник утром представитель Евросоюза подтвердил эту позицию норвежскому NRK в письменном комментарии.
Речь идет о возможном моратории на освоение арктических ресурсов и обновлении арктической стратегии Евросоюза.

Судя по имеющейся информации, основные ориентиры Брюсселя в этой сфере вряд ли существенно изменятся по сравнению со Стратегией ЕС 2021 года. При этом использовавшиеся ранее формулировки были достаточно осторожными и сами по себе не предполагали жестких юридических обязательств.
В документе речь шла скорее о стремлении в перспективе добиться моратория и ограничить разработку новых месторождений. Таким образом, подобные положения в первую очередь обозначали политическое направление ЕС, а не вводили прямой и обязательный запрет.

Ожидается, что аналогичный подход может сохраниться и в арктической стратегии 2026 года: идея ограничения нефтегазовой деятельности останется частью политической позиции Брюсселя, но не превратится в механизм, непосредственно запрещающий государствам добывать ресурсы.

Само сохранение цели по введению моратория в таком случае будет иметь прежде всего декларативное значение, демонстрируя общую позицию Евросоюза по вопросам климатической и арктической политики.

Норвегия активно пыталась убедить ЕС пересмотреть этот курс. Однако даже если прежние формулировки останутся в обновленной стратегии, это не означает автоматического введения реальных ограничений на норвежскую нефтегазовую отрасль.

В направленных Брюсселю предложениях по обновлению арктической политики норвежские власти отдельно подчеркнули, что возможные ограничения на добычу или импорт нефти и газа из Арктики, включая мораторий, не затрагивают суверенное право Норвегии вести разведку и разработку природных ресурсов на собственном континентальном шельфе.

В итоге сохранение достаточно «мягких» формулировок может позволить Брюсселю одновременно придерживаться климатической повестки и не вступать в прямое противоречие с энергетическими интересами Норвегии. Особенно важным этот баланс становится на фоне сохраняющихся в Европе опасений по поводу энергетической безопасности.

Впрочем, окончательные выводы делать пока рано. На вопрос о том, останется ли идея моратория преимущественно политической декларацией, в Еврокомиссии заявили лишь, что «процесс продолжается». Окончательная позиция станет понятна после публикации обновленной стратегии, запланированной на 20 октября.
«Норвегия сама определяет судьбу собственных ресурсов, а не Евросоюз»

Так министр энергетики Норвегии Терье Осланд отреагировал на сообщения о намерении Еврокомиссии сохранить нынешний подход к нефтегазовой деятельности в Арктике.
Норвежское правительство ранее добивалось от Брюсселя пересмотра этой позиции при подготовке новой арктической стратегии ЕС. Публикация документа ожидается в октябре.

Разногласия вокруг иранского конфликта внутри Республиканской партии становятся всё заметнее.

Участвующие в сенатских кампаниях в Мичигане и Айове кандидаты-республиканцы публично призвали Дональда Трампа добиваться завершения войны с Ираном. Для Среднего Запада эта тема особенно чувствительна: аграрные регионы столкнулись с последствиями дефицита дизельного топлива и удобрений.

Сам Трамп уже допускает возможность прямого диалога с иранским руководством на фоне роста цен на топливо. Одновременно Белый дом отказался от идеи открытия ещё одного направления конфликта в Йемене. Новая военная эскалация могла бы дополнительно усилить напряжённость на энергетическом рынке и усугубить внутренние экономические проблемы США.

На этом фоне показатели одобрения Трампа, согласно упоминаемым автором опросам, продолжают снижаться. Параллельно президент вступил в очередное противостояние с либеральными американскими СМИ, обвиняя их в необъективном освещении деятельности своей администрации. В Белом доме также решили ужесточить доступ ряда представителей прессы к брифингам.
Однако информационная конфронтация вряд ли способна сама по себе снять экономические вопросы накануне выборов. Рост издержек и ухудшение положения бизнеса американцы ощущают непосредственно.

По приведённым в исходном тексте данным, с начала года число корпоративных банкротств в США увеличилось на 50–60%, приблизившись к максимальным значениям со времён ипотечного кризиса. Дополнительным давлением на компании стали сначала торговые конфликты, связанные с политикой администрации Трампа, а затем энергетические потрясения.

В результате внутри Республиканской партии может усиливаться дистанцирование от позиции Белого дома со стороны кандидатов, ведущих борьбу в конкурентных штатах и округах. Для них вопрос Ирана всё теснее переплетается с внутренней экономической повесткой.

Администрации Трампа, в свою очередь, приходится искать баланс на иранском направлении: демонстрировать жёсткость во внешней политике и одновременно добиваться снижения энергетических цен внутри страны. Насколько успешно удастся совместить эти задачи, пока остаётся открытым вопросом.

Одним из ключевых результатов региональной кампании ЕДГ-2026 стало заметное изменение партийного представительства в законодательных собраниях. «Новые люди» сформировали новые фракции сразу в 12 региональных парламентах, ЛДПР смогла нарастить показатели в 27 из 39 субъектов, тогда как «Справедливая Россия» лишилась представительства сразу в десяти заксобраниях.

Наиболее ощутимые потери СР понесла в Санкт-Петербурге, Ленинградской, Московской, Тюменской, Омской, Самарской и Тверской областях, Красноярском крае, Мордовии и ХМАО. Во всех этих регионах партия не смогла преодолеть пятипроцентный барьер.

«Единая Россия» в большинстве субъектов показала более высокий результат, чем на выборах пятилетней давности. Наиболее существенный рост зафиксирован на Дальнем Востоке: в Амурской области показатель партии увеличился на 27%, в Приморском крае — на 24,1%, на Камчатке — на 21,6%. В Санкт-Петербурге, Оренбургской и Псковской областях результат ЕР оказался примерно в полтора раза выше прежнего. Регионов с отрицательной динамикой оказалось немного: снижение отмечено в Карелии, Адыгее, Ингушетии и Чечне. Самое заметное падение произошло в Вологодской области, где показатель партии сократился с 35,6% до 32%.

У КПРФ динамика оказалась иной. Улучшить свои показатели коммунистам удалось лишь в Чечне, Вологодской и Орловской областях, однако подавляющее большинство ранее существовавших региональных фракций партия сохранила. ЛДПР, в свою очередь, расширила географию присутствия и впервые сформировала фракцию в Чечне. «Новые люди» получили места в парламентах Приморья, ХМАО, Ингушетии, Адыгеи, Алтайского края и еще семи областей. Кроме того, партия впервые преодолела проходной барьер в Ставропольском крае и Тюменской области. Отдельно выделилась Новгородская область: здесь депутатские мандаты получили представители сразу семи партий, в том числе «Яблока», набравшего 6,2%.

Губернаторские выборы продемонстрировали значительно меньшую вариативность результатов. Во всех восьми регионах победу одержали действующие руководители субъектов. При этом показатели новых временно исполняющих обязанности губернаторов не достигли 70%. Для сравнения, их предшественники на своих первых выборах в Белгородской, Брянской и Тверской областях получали от 72,1% до 80% голосов.

Коллеги отметили нас, указав, что у нас хорошая вовлеченность аудитории.
Отметив нашу аналитику основанную на заявлении Путина.

Одновременно с выборами в Государственную думу в России завершились прямые выборы губернаторов в восьми регионах. Их итог оказался предсказуемым: ни в одном из субъектов оппозиционным кандидатам не удалось вывести кампанию во второй тур или создать реальную интригу вокруг смены руководителя. Во всех восьми случаях победу одержали действующие главы либо временно исполняющие обязанности губернаторов.

При этом результаты не были абсолютно одинаковыми. Рамзан Кадыров в Чечне получил 99,85%, Владислав Ховалыг в Туве — 90,95%. В Мордовии Артем Здунов набрал 78,90%, в Ульяновской области Алексей Русских — 76,63%, в Пензенской области Олег Мельниченко — 71,36%. В Тверской области Виталий Королев получил 69,92%, в Брянской области Егор Ковальчук — 68,17%, а в Белгородской области Александр Шуваев — 65,97%.

Эти цифры важны не столько сами по себе, сколько в сравнении с характером кампаний. В большинстве регионов альтернативные кандидаты не смогли превратить недовольство отдельными социально-экономическими проблемами в самостоятельную политическую повестку. Даже там, где конкуренция была выше, преимущество действующей власти оказалось достаточным для победы уже в первом туре. Тем самым губернаторские выборы не стали каналом выражения масштабного протестного запроса.

Именно здесь проявляется специфика нынешней региональной политики. Война, экономические ограничения, проблемы инфраструктуры и социальные вопросы создают для губернаторов дополнительные риски, однако сами по себе они не превращаются автоматически в электоральную угрозу. Результаты различались от региона к региону, но в большинстве кампаний действующие руководители смогли сохранить устойчивое преимущество. При этом он обращал внимание на то, что результаты одновременно показывают и пределы их поддержки.

Особенно показательно, что наиболее высокие показатели пришлись на регионы, которые традиционно демонстрируют высокий уровень политической лояльности федеральному центру. В остальных субъектах результаты были более умеренными, но нигде не возникло ситуации, при которой борьба приобрела бы характер противостояния за саму власть. Это означает, что региональная вертикаль пока сохраняет значительный запас устойчивости даже в условиях сложной социально-экономической среды.

Есть здесь и другой важный момент. Отсутствие серьезной интриги объясняется не только позициями действующих губернаторов, но и качеством кампаний их соперников. Оппозиционные партии присутствовали в выборах, однако не смогли предложить избирателю настолько сильную альтернативу, которая заставила бы действующую власть бороться за второй тур или менять стратегию непосредственно по ходу кампании.

В итоге губернаторские выборы стали скорее подтверждением существующей конфигурации региональной власти, чем источником новых политических раскладов. Действующие главы получили очередной электоральный мандат, а оппозиция не смогла превратить накопившиеся в регионах проблемы в серьезный вызов. Для федерального центра это означает сохранение управляемой региональной конструкции: смены губернаторской власти не произошло ни в одном из восьми субъектов, а значит, нынешний политический цикл начинается без существенного переформатирования губернаторской вертикали.