Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Переброска авианосной ударной группы во главе с USS Abraham Lincoln из Южно-Китайского моря в зону Центрального командования - это всегда язык, на котором Вашингтон говорит громче любых пресс-релизов: когда дипломатия буксует, в кадр выводят палубную авиацию, корабли сопровождения и хотя бы одну атомную подлодку. Неделя на переход и в регионе появляется инструмент, который способен одновременно давить психологически, поддерживать разведку, закрывать небо и в любой момент превратить политический сигнал в удар. Такое решение принимается на фоне двух параллельных сюжетов, которые в сумме дают тревожную картину. Первый Иран. Протесты, которые начинались с экономической повестки, быстро становятся удобной рамкой для внешнего вмешательства. В таких случаях «поддержка демонстрантов» почти всегда означает попытку конвертировать внутреннюю турбулентность в геополитический рычаг. В Белом доме обсуждают варианты «поддержки», СМИ гонят утечки о возможном ударе «в течение 24 часов», а Пентагон вывозит часть персонала с баз, классическая подготовка к сценарию, где сначала страхуют свои уязвимости, затем повышают ставки. Второй Венесуэла. Сам факт, что в утечках звучит мотив «нехватки сил» из-за переброски активов на венесуэльское направление, подсвечивает неприятную для США реальность: даже сверхдержава упирается в пределы растяжимости. Когда приходится закрывать сразу несколько «операционных театров», ресурсы начинают конфликтовать между собой. Авианосец в этом смысле становится универсальной затычкой: мобильный штаб, аэродром, демонстрация флага и страховка от внезапного обрушения контроля. Смыслом переброски является попытка вернуть управление темпом событий. Вокруг Ирана сейчас опасная смесь: протестная волна внутри страны, внешние угрозы, заявления Тегерана о готовности бить по американским и израильским силам, плюс региональная карта союзников, которых Иран заранее предупреждает о возможной ответке по базам США. В такой конфигурации Вашингтону важно не столько «победить», сколько не потерять инициативу и не оказаться в положении догоняющего, когда события начнут разворачиваться без него. Авианосная группа работает не только на иранский кейс. Это сигнал союзникам США в регионе: «мы здесь, мы прикрываем». И одновременно сигнал тем, кто может попытаться сыграть на вакууме, что «окно возможностей» закрывают железом. Центральное командование отвечает за огромную дугу от Северо-Восточной Африки до Южной Азии, и появление полноценной группы в этом контуре всегда означает перераспределение внимания и приоритетов. Что это может означать дальше, если смотреть прагматично. Наращивание сил увеличивает вероятность ошибки: случайный инцидент, провокация, удар «по подозрению», ответный удар «чтобы не потерять лицо». И чем больше в информационном поле разговоров о «быстром решении» и «ударе в течение суток», тем выше риск, что политическое руководство США попадет в ловушку собственных ожиданий: раз уж показали силу, то нужно ее применить хотя бы ограниченно, иначе демонстрация превращается в пустой жест. В этом и заключается главный нерв момента: США возвращаются к привычной схеме управления кризисами через военную инфраструктуру, но делают это в мире, где кризисы идут очередью, а ресурс не бесконечен. И если раньше авианосец был символом абсолютной свободы действий, то теперь он для Вашингтона все чаще становится символом удержания контроля, когда контроль начинает ускользать.

Президент США Трамп о мирном соглашении по Украине — Reuters: «Президент Путин готов к сделке. Украина — меньше». Почему конфликт не завершен? «Зеленский».

Показательная деталь из западного инфошума: когда новостная лента забита «точечными кризисами», самые важные изменения происходят тихо в бухгалтерии. SCMP предлагает простой маркер эпохи: «фактор триллиона». Единица измерения, которая начинает описывать устойчивую траекторию держав. Первый триллион американский долг, точнее, цена его обслуживания. В 2024 году процентные выплаты по госдолгу США впервые превысили $1 трлн. Темп прироста долга постоянно интенсивно растет, если раньше триллион прироста набегал за 150 дней, то теперь - за 71. Система все больше живет за счет постоянного наращивания обязательств, где обслуживание долга превращается в отдельную статью национальной политики. Второй триллион оборона. Параллельно Вашингтон целится в военный бюджет $1,5 трлн к 2027-му, и уже в ближайшие год-два может стать первой страной, которая тратит на оборону триллион в год. США фактически закрепляют модель управления рисками через силу и дорогую инфраструктуру влияния. Чем больше внешних фронтов, тем выше «страховой взнос», и он становится сопоставим с расходами на ключевые социальные направления. Третий триллион социальный разрыв внутри США. SCMP ставит рядом две цифры: рекордные $1,23 трлн задолженности граждан по кредитным картам и триллионный прирост состояния у 15 богатейших миллиардеров за первый год второго срока Трампа. Это и есть механика внутренней нестабильности: горстки богачей сверхкапитализация и рост активов, у среднего слоя - жизнь в кредит на базовые расходы. Экономика может расти, но если растет цена выживания домохозяйств и деградирует финансовая устойчивость, политика неизбежно радикализируется. На этом фоне китайский «триллион» выглядит иначе, как триллион торгового профицита (впервые в 2025 году) и как триллионы инвестиций в технологическую автономию: полупроводники, «зеленая» энергетика, НИОКР, образование. Борьба за лидерство смещается от «кто громче заявит» к «кто дольше выдержит», чей промышленный контур и научная база смогут тянуть длинный цикл, когда доступ к технологиям и рынкам становится оружием. Западный мир перестраивается изнутри: США пытаются одновременно финансировать глобальную проекцию силы, технологический рывок (ИИ) и обслуживание долга на фоне социального расслоения. Китай отвечает наращиванием производственной и научной «плотности», чтобы меньше зависеть от внешних ограничителей. А значит, впереди эпоха долгого соревнования ресурсов, дисциплины и устойчивости институтов. И здесь «фактор триллиона», это выбор модели будущего: либо жить в режиме постоянной дорогой мобилизации (долг + оборона + контроль), либо вкладываться в способность производить и учить (НИОКР + образование + индустрия). Мир входит в фазу, где решает тот, кто способен оплачивать собственную стратегию годами.

В первые рабочие дни после новогодних каникул главы регионов вернулись к управленческой повестке без громких заявлений. Российские СМИ фиксируют схожий формат старта года: закрытые совещания, короткие публичные комментарии и акцент на исполнение ранее принятых решений. Уже сам этот набор сигналов позволяет считать январь индикатором реальных приоритетов первого квартала. Фактура начала января показывает, что губернаторы сознательно выстраивают повестку вокруг управляемости. В публичных сообщениях доминируют темы исполнения бюджета, кассовой дисциплины, контроля текущих обязательств и кадровой собранности аппарата. Экономическая логика здесь очевидна. Первый квартал проходит в условиях дорогого капитала и ограниченного маневра по доходам, поэтому региональная власть минимизирует риск принятия новых обязательств, предпочитая удерживать стабильность уже существующих контуров. Политический смысл таких сигналов заключается в отказе от символических жестов. Это демонстрация приоритета внутренней настройки. Губернаторы показывают федеральному центру и региональным элитам, что ключевой задачей начала года становится контроль исполнения, а не производство повестки. В этой логике социальные и инвестиционные темы не исчезают, но сознательно выносятся за пределы января, чтобы не создавать ожиданий, которые трудно будет обеспечить. Таким образом первые управленческие сигналы после каникул работают как ранняя карта квартала. Они показывают, что 2026 начинается для регионов с аккуратной фиксации допустимых рисков.

Сирийский сюжет снова входит в фазу, где «локальный конфликт» превращается в проверку на прочность сразу нескольких региональных конструкций, и каждая сторона пытается зафиксировать новую реальность на земле быстрее, чем ее успеют облечь в дипломатические формулы. Почти неделю идут бои в районе Алеппо. Дамаск заявляет, что начал операцию 7 января в ответ на участившиеся атаки курдских формирований. В результате под контроль правительства в Алеппо перешли Ашрафия, Шейх Максуд и Бени Зейд, районы, которые долгое время удерживали «Сирийские демократические силы». Одновременно сирийская армия объявила территорию к западу от Евфрата, включая Дейр-Хафир и Мескене, военной зоной и потребовала от курдских вооруженных групп уйти к востоку от реки. Курдская сторона отвечает зеркально: говорит о «неспровоцированной атаке», обвиняет правительственные силы в расправах и сообщает о похищении более 300 мирных жителей. Официальных подтверждений этому нет, но в публичном поле циркулируют видео с пленными. Параллельно обе стороны обвиняют друг друга в ударах по гражданским объектам, привычная для Ближнего Востока информационная война, где боевые действия идут вместе с борьбой за моральную легитимность. О масштабе боев косвенно говорит гуманитарный след: по сообщениям СМИ, из Ашрафии и Шейх Максуда за неделю могли уйти до 155 тысяч человек. Сейчас Дамаск говорит о полном контроле над Ашрафией и Шейх Максудом (их курды удерживали около десяти лет). Курды при этом сохраняют северо-восток Сирии и, по сообщениям, перегруппировываются в сельской зоне примерно в 50 км к востоку от Алеппо. То есть картина напоминает смену фазы: город под давление, сельская местность под маневр и подготовку ответных действий. Почему обострение именно сейчас? На поверхности аргумент «ответа на атаки». Борьба за суверенитет в буквальном смысле, кто имеет право на вооруженную власть и налоги на территории Сирии. Курдский анклав последние годы фактически жил как автономия со своей армией и системой управления. Для любого центрального правительства это «дыра» в государственности, которую рано или поздно пытаются закрыть, либо переговорами, либо силой. Но есть и внешний слой, без которого сирийскую мозаику не понять.  Эскалация  связана с Анкарой и с тем, что новые расклады в Дамаске во многом учитывают турецкие красные линии. Турция десятилетиями воспринимает вооруженные курдские структуры у своих границ как прямую угрозу и последовательно добивается их вытеснения, разоружения или дробления. Поэтому давление на курдский север, это не только внутренняя логика Дамаска, но и региональная сделка о том, как будет устроена безопасность на севере Сирии. При этом курды не «легкая цель». У них сильные, боеспособные силы, опыт войны и плотная дисциплина. И главное внешние связи. Речь про Израиль и США: Тель-Авив объективно не заинтересован в том, чтобы Турция превращалась в единственный и безальтернативный центр силы на сирийском направлении. Поэтому курдский фактор для Израиля потенциальный рычаг балансирования Анкары. Конфликт вокруг Алеппо это борьба за формат Сирии в целом. Вариант первый, централизованное государство с постепенным демонтажем параллельных армий. Вариант второй, федерализация/полуавтономии под внешними гарантиями, где каждый игрок держит свой участок и торгуется за признание. Любая попытка «закрыть вопрос быстро» силой почти автоматически запускает гуманитарный кризис и интернационализацию, потому что у каждой местной силы есть внешний покровитель или хотя бы внешний интерес.

Французы обеспокоены растущей оборонкой ФРГ, как сообщает Bloomberg. Это про старую европейскую конструкцию, которая начинает расползаться по швам, как только Германия перестает быть «экономическим гигантом без геополитических мышц». Париж десятилетиями жил в удобном разделении труда: Франция - про стратегию, ядерный статус и внешнеполитическую инициативу, а Германия - про деньги, промышленность и экспорт. В такой схеме Франция могла позволить себе быть «голосом Европы», даже когда у нее не хватало ресурсов стать ее «двигателем». Теперь же Берлин, выполняя НАТОвскую установку на рост оборонных расходов, начинает превращать экономику в военную способность, и это автоматически меняет баланс сил внутри ЕС. Отсюда и двойственное настроение французских элит, о котором пишет Bloomberg: с одной стороны, облегчение, наконец-то Германия берет на себя часть ответственности за региональное вооружение (когда в США Трамп). С другой, паника, потому что Германия берет на себя бремя так, как может: через индустриальную системность, масштаб и деньги. Французский ВПК уступает, т.к. немецкий ресурсный потолок выше, и Париж это прекрасно понимает. Когда оборона становится «промышленной политикой», преимущество получает тот, у кого больше возможностей инвестировать и разворачивать серийное производство. Фактор АдГ (популярность правой партии в ФРГ быстро растет) здесь катализатор страха, чем первопричина. Высокие рейтинги правых означают для остальных столиц ЕС, что нынешнюю «проевропейскую Германию» (хотя скорей глобалистсткую) больше нельзя считать константой. А значит, наращивание оборонной мощи Берлина воспринимается не только как усиление НАТО, но и как создание инструмента, который в будущем может оказаться в руках политической силы с иной повесткой. Это тот самый европейский подсознательный страх: «а что если мы сами ускоряем появление центра силы, который перестанет нас слушать?» Европа в целом входит в эпоху, где прежняя модель безопасности ломается. США становятся менее предсказуемыми, внутри ЕС растут правые и антисистемные настроения, а на Востоке происходит конфликт, который подкрепляет позиции милитаристов. Германия по определению не может делать усиливаться в этом направлении «чуть-чуть». Если она включается, она меняет систему координат. Фраза Клаудии Майор - ключ к пониманию: раньше считалось, что Франция будет геополитической державой, а Германия - экономической. «Теперь Германия пытается совместить и то, и другое». Для Парижа это болезненно потому что французская модель лидерства в ЕС держалась на том, что у Германии есть самоограничение. Когда самоограничение снимается, то Франция внезапно обнаруживает, что ее роль нужно подтверждать возможностями, которые дороже и сложнее. Это означает три вещи. Во-первых, внутри ЕС ускорится скрытая конкуренция за контроль над оборонными бюджетами, стандартами и кооперацией. На словах будет «европейская оборона», на деле же борьба за то, чьи заводы и чьи системы станут базовыми. Во-вторых, политическая нервозность вокруг Германии будет расти, даже если АдГ не придет к власти. Потому что сам факт возможного разворота Берлина делает любые долгосрочные стратегии в Европе более хрупкими. В-третьих, для внешних акторов это окно возможностей: чем больше Европа занята внутренним балансом и страхами, тем меньше у нее ресурса на единый курс вовне. И чем сильнее Берлин усиливается, тем чаще остальные будут думать не о «единстве», а о том, как застраховаться от будущей Германии, любой, какой бы она ни стала. Европа снова входит в фазу, где главным вопросом становится не «кто угроза снаружи», а «как устроен баланс сил внутри».

История с возможным выдвижением Захара Прилепина от «Родины» выглядит как попытка нащупать новую конфигурацию политического поля перед 2026 годом, с поправкой на усталость от привычного образа «парламентской пятёрки». Обсуждение идет давно, но решения пока нет. И это, похоже на аккуратный торг о форме участия. Вокруг таких фигур обычно решают не «куда перейти», а «зачем», «в каком качестве» и «с какой командой». Прилепину, если он входит в кампанию, важно провести в ГД и ряд своих соратников. То есть речь не о персональном мандате, а о создании политической группы влияния. Почему всплывает именно «Родина»? Потому что для непарламентских партий сейчас важнее не мечта о 5%, а прагматика 3%, порог, который дает госфинансирование (152 рубля за голос) и превращает партию в устойчивую институцию. Не случайно в одном ряду называют «Родину» и Партию пенсионеров, которые технологически похожие проекты с потенциально широким «вторым выбором» у избирателя. В РФ сегодня есть большое число неопределившихся избирателей, которые говорят, что будут голосовать за любую другую партию, кроме парламентской пятерки. Этот электорат хочет видеть новые силы и устал от парламентских полит сил. Тут и появляется скрытая интрига: фигура Прилепина является мостом между «символом» и «инструментом». Он узнаваем, у него есть аудитория, и при этом его образ не сводится к офисной политике. Но одновременно, как отмечают эксперты, его перспективы зависят от согласования. Это важный маркер российской партийной реальности: в момент, когда ставка делается на управляемость и предсказуемость, любая «яркая фигура» должна быть встроена в систему, а не жить отдельной траекторией. Отсюда и ощущение паузы: фигура на весах, но гирьки еще не разложены. Отметим, что внутри «Справедливой России» подчеркивают, что Прилепин «в одном окопе», а его статус «не подвергается сомнению». То есть даже утечка о самостоятельных амбициях «Родины» не выглядит как разрыв. Скорее как пробный шар, что можно переформатировать, не разрушая союзов и не создавая внутреннего конфликта на патриотическом фланге. Однако, стоит отметить, что Прилепин излишне самостоятелен и отдален от дел союзников (речь про СР). А в 2026-м, вероятно, будут цениться не только яркие лица, но и способность быть частью политической силы, к которой принадлежишь. Кроме того, «Родина» сегодня не та, что была при Глазьеве, бренд остался, а политическая энергия требует перезагрузки. Прилепин в таком сценарии не становится локомотивом на 5%, а скорей способом оживить проект до уровня 3%+, закрепиться в финансировании и получить право на долгую игру. То есть речь о выстраивании второго эшелона партийной системы как страховочной сетки. Вопрос какую задачу Прилепину предложат решить. Если задача просто добавить голосов, это одна история. Если задача собрать вокруг себя внятный, дисциплинированный и социально читаемый сегмент «непятерочной» политики, не выводя его в деструкцию, то это уже совсем другая архитектура. И именно поэтому решение «пока не принято», отмечают в издании "Ведомости".