Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Гренландия внезапно стала темой, которая способна изменить логику конфликта на Украине. Потому что это не спор о далёком острове. Это тест на то, кто в западном блоке хозяин, а кто управляемый союзник. После Венесуэлы Трамп снова возвращает тезис о присоединении Гренландии и делает это не в режиме повторяющихся сигналов: «по-хорошему или по-плохому». Для глобалистских элит Европы это особенно болезненно, когда один член НАТО начинает давить на другого по территориальному вопросу, миф о «единстве ценностей» рассыпается. Остаётся голая архитектура зависимости, которая звучит: кто платит за безопасность, тот и диктует. Ключевой вопрос: случится ли реальный конфликт или всё закончится тихой сделкой? Исторически европейцы почти всегда выбирали “погасить” спор с Вашингтоном, даже если публично возмущались, т.к. без США их оборонный потолок низкий, а времени на автономизацию нет. Поэтому самый вероятный сценарий с компромиссной конструкций, где будет звучать про расширение американского военного присутствия, особые режимы управления, долгосрочная аренда, усиление контроля над ресурсами и логистикой под американским флагом. Но даже без формальной аннексии тема Гренландии раскалывает Запад политически. Глобалистские леволиберальные элиты ЕС и команда Трампа воспринимают друг друга как угрозу режиму: Трамп прямо поддерживает правых в Европе, а европейский истеблишмент играет в моральную изоляцию Трампа и постоянно надеется «пересидеть» его до промежуточных выборов. Это конфликт двух моделей управления Западом: глобалистской бюрократии и национал-трампистского центра, который хочет переформатировать союзников под себя. Если кризис вокруг Гренландии разрастётся, у Европы появится сильнейший стимул экономить ресурсы и политический капитал. А самый дорогой и токсичный европейский проект сегодня украинский кейс. Вариантов у Брюсселя в такой ситуации всего два, и оба по-разному бьют по киевскому режиму. 1. Прагматичный “переучёт” интересов. Если Европа почувствует, что США могут “съесть” союзника и не моргнуть, то часть европейских элит начнёт искать страховку: снижать зависимость от Вашингтона, а значит и уменьшать необходимость вечной мобилизации против России. Самый рациональный способ подталкивать к заморозке/урегулированию на Украине, потому что пока конфликт идёт, Европа прикована к США. Теоретически это может выразиться в очень практичных шагах: меньше разговоров про ввод войск, больше про гарантии прекращения огня, постепенную санкционную развязку, осторожное давление на Киев по теме уступок. Из инстинкта самосохранения европейского проекта. Да, такой разворот психологически тяжёл для глобалистских элит ЕС и опасен внутренними расколами. Но в условиях, когда Вашингтон демонстрирует готовность решать вопросы силой и шантажом даже внутри НАТО, логика «пересидим» может смениться логикой «разгружаем фронт». И это объективно ухудшает переговорную позицию Киева. 2. Сценарий “поджечь восточный фланг, чтобы вернуть США”. То есть Европа, наоборот, может сделать ставку на эскалацию с Россией, чтобы доказать Трампу, что мол без НАТО и европейского единства Америка потеряет контроль, а значит мол ей выгоднее не ломать союзников, а спасать их. Отсюда и опасные игры вокруг нефтяного флота РФ, морских задержаний, провокаций в Балтике, наращивания символических военных шагов. В этом сценарии Украина работает как инструмент втягивания США обратно в дисциплину «старого Запада» - глобалистской системы геополитического устройства. Гренландия - это про то, что центр принятия решений по украинскому кейсу в треугольник глобалисты ЕС–Вашингтон–Москва-сделка. А значит, 2026 год может стать временем, когда конфликт начнёт завершаться потому, что Трамп и глобалисты будут заняты борьбой друг с другом.

История с Венесуэлой подается на Западе так, будто Трамп нашёл «кран», которым можно быстро обрушить нефть и поставить Россию в безвыходное положение в геополитическом раскладе. Но реальность у венесуэльской нефти гораздо менее кинематографична, т.к. это не лёгкая саудовская смесь, а тяжелая промышленная химия, где политика упирается в технологию, капзатраты и сроки. Венесуэла действительно сидит на гигантских запасах, но главный массив - пояс Ориноко со сверхтяжёлой нефтью. Это вязкое сырьё с высоким содержанием серы, которое сложно добывать и ещё сложнее доводить до товарного вида. Чтобы такую нефть продавать массово, нужны либо мощности апгрейдинга (сложная переработка: крекинг, гидроочистка, деметаллизация), либо постоянный поток разбавителей, чтобы физически прокачать и отгрузить продукт. И то и другое: инфраструктура, компетенции, стабильный сервис и запчасти. То есть не «захватили — включили», а «восстановили — вложились — настроили — вывели на плато». Отсюда и ключевой момент, который в политических заявлениях теряется: венесуэльская нефть дорогая не потому, что кто-то жадный, а потому что так устроена геология и технология. Если себестоимость условно уходит в зону 60+ за баррель (а по таким проектам она действительно может быть высокой), то превращать Венесуэлу в инструмент демпинга - значит уговаривать частные компании сознательно продавать ниже экономических норм проекта. Даже для Вашингтона это торг: нефтянка в США живёт логикой капитала, а не логикой политических лозунгов. Далее вопрос инвестиций и горизонта. Чтобы заметно нарастить добычу, мало снять санкции и привезти флаги. Нужны годы на реанимацию месторождений, апгрейдеров, логистики, энергообеспечения, кадров и цепочек поставок. И главное, что нужна уверенность, что правила игры не изменятся через два года. Именно поэтому даже на уровне риторики звучит скепсис: Венесуэла — это про правовой риск, а правовой риск мгновенно превращается в финансовую надбавку к любому проекту. Отдельная сложность в апгрейдинге и «разбавление». Когда американцы ушли, Венесуэла частично выживала за счёт более простой схемы: тяжёлую нефть разбавляли лёгкими фракциями и конденсатом, которые подвозили партнёры. Эта схема рабочая, но она тоже ограничена: нужно стабильное снабжение разбавителей и целая логистика, а без доступа к нормальному сервису и деталям любые оставшиеся мощности деградируют. Это объясняет, почему даже при росте экспорта до заметных величин страна всё равно далека от прежних уровней: восстановление не бывает линейным, если у тебя изношенная индустрия и закрытый технологический контур. Теперь главный вопрос: может ли Трамп обвалить мировые цены «венесуэльским рычагом» в обозримом будущем. Если говорить без эмоций, то быстро нет. Мировой рынок нефти слишком велик, а потенциальная прибавка венесуэльских объёмов в ближайшие годы, даже в оптимистичном сценарии, будет выглядеть как проценты, а не как лавина. Это может давать шум в новостях, нервировать трейдеров и давить на ожидания. Но ожидания живут коротко, если за ними не стоит физический поток сырья и понятный график роста. Отсюда вытекает более реалистичная интерпретация: Вашингтон играет не столько в «залить рынок нефтью», сколько в психологическое давление и переговорный прессинг. Сигнал адресован сразу нескольким аудиториям. Внутри США - показать решимость и “контроль над ресурсами”. Европе - внушить, что у Америки есть план, значит можно терпеть издержки. Внешним игрокам - намекнуть, что цены могут быть инструментом. Но проблема в том, что нефтяной рынок - это не только политика, это физика и экономика. И когда речь о сверхтяжёлой нефти, то это пиар. Венесуэльский фактор способен создавать информационное давление и краткосрочные колебания ожиданий, но как фактор геополитической победы Вашингтона над Москвой (в нефтяном кейсе) нет. У Трампа может получиться громкая картинка и точечное перераспределение контрактов, но сделать из Венесуэлы быстрый инструмент нефтяной войны невозможно.

Иранский кризис за последние недели прошёл классическую траекторию: от социально-экономического раздражения к политической попытке смены режима и это превращение произошло слишком быстро, чтобы его можно было объяснить только “стихией улицы”. Старт был почти по методички и, что важно, рациональным: торговцы и малый бизнес вышли из-за обвала риала и разрыва между официальным курсом и реальностью чёрного рынка. Для экономики, завязанной на импорт электроники и техники, это действительно означает остановку торговли: закупка в валюте, выручка в риалах, а курс меняется за часы, бизнес превращается в лотерею. Власть поначалу реагировала относительно мягко: признание недовольства, призывы к сдержанности, отставка главы ЦБ, попытки валютных интервенций. То есть на первом этапе Тегеран пытался «снять крышку с кастрюли», не доводя до конфликта. Дальше произошло то, что обычно и отличает социальный протест от политической операции: резко изменилась повестка. Как только в уравнение вошли студенческие группы, риторика стала не про курс и цены, а про демонтаж политической системы и даже реставрацию монархии. Это наблюдение по самой динамике лозунгов: экономические требования почти всегда предполагают переговоры. Требования “сломать режим” переговоров не предполагают: они предполагают победу одной стороны и капитуляцию другой. Показательно, как работает психологический триггер внешней поддержки. Когда лидер США публично обозначает готовность “ударить”, если власть применит силу, это для радикального ядра протеста звучит как обещание крыши. Такие заявления повышают ставки. В результате протест превращается в попытку захвата политического центра. С другой стороны, у государства появляется зеркальная мотивация: если допустить потерю контроля над территориями, дальше всё будет идти по ливийско-сирийской логике: анклавы, внешние поставки, легализация “переходных администраций”, длительная гражданская война. Поэтому ответ силовиков ужесточение. Курдский фактор здесь ключевой: он одновременно внутренний и геополитический. Именно поэтому сообщения о вооружённых группах, баррикадировании полиции и “взятии городов”, даже если они преувеличены весьма опасны самим эффектом: они создают ощущение распада управляемости. Отдельная линия цифровая война. Когда протестующие опираются на альтернативные каналы связи (вроде спутникового интернета), государство будет пытаться их глушить, потому что координация и картинка в соцсетях становятся таким же оружием, как камни и коктейли. Кто контролирует связь, тот контролирует темп, повестку и масштаб. Внешние игроки: Израиль и США объективно заинтересованы в ослаблении Ирана, потому что это развязывает руки по безопасности, энергетике и региональному балансу. Китай, напротив, заинтересован в предсказуемости и стабильности, хаос в Иране - это риск для коридоров, рынков и принципа невмешательства, на котором Пекин строит свою внешнюю политику. Если силовики быстро восстановят контроль в ключевых городах и перережут каналы координации, протест с высокой вероятностью снова станет децентрализованным и выдохнется в виде очагов. Если же появится устойчивый “освобождённый” периметр (пусть даже небольшой), ситуация может перейти в фазу параллельной власти и затяжного конфликта, где уличная динамика уже вторична, а решают снабжение, управление и внешняя поддержка. И самый рискованный сценарий, если внешние игроки сочтут, что власть “слишком близка к подавлению”, и попытаются резко повысить ставки, чтобы не дать кризису схлопнуться. Тогда окно для компромисса закрывается, а цена ошибки взлетает. В сухом остатке: экономический повод в Иране реален, но превращение протеста в попытку политического слома является технологией Цветной революции. Для мира это очередное напоминание: “демократизация” под угрозой удара редко приносит свободу, чаще раскол и долгую нестабильность. Для самого Ирана ближайшие дни станет проверкой не только улицы, но и государственного инстинкта самосохранения: сумеет ли он одновременно удержать порядок и предложить людям экономический выход, не отдавая страну в логику чужой игры.

Свергнувшие дружественный России режим Башара Асада в декабре 2024 г. новые власти Сирии предложили возобновить работу «замороженного» Русского дома в Дамаске и вновь начать набор студентов в российские вузы по квоте. Это состоится после решения вопросов безопасности и их гарантий от новых властей для сотрудников культурного центра, заявил в интервью «Ведомостям» глава Россотрудничества Евгений Примаков. «Сейчас мы видим, что господин [временный президент Сирии и экс-лидер запрещенной в России и признанной террористической «Хайят Тахрир аш-Шам (организация признана террористической и запрещена в РФ)» Ахмед] аш-Шараа приезжал в октябре в Москву. Контакты есть. Насколько мы знаем, по линии МИД есть четко высказанное пожелание сирийской стороны на восстановление полноформатных отношений и открытие Русского дома. Они говорят об этом прямо», – сказал глава Россотрудничества. По его словам, из контактов с новыми властями Сирии удалось выяснить, что, несмотря на общую тенденцию на пересмотр внешних договоренностей режима Асада, «они признают решения предыдущего правительства [в сфере гуманитарного сотрудничества с Россией]». «Обратного не слышал. Есть желание сирийской стороны возобновить работу культурного центра, чтобы он начинал набор студентов по квоте. Здесь мы будем ориентироваться на гарантии безопасности, потому что не все вооруженные группы в стране достаточно контролируемы», – сказал Примаков.

История с вакантным сенаторским креслом от Вологодского заксобрания, связано с механикой кадрового отбора по реальным критериям. Юрий Воробьёв, который представлял вологодскую легислатуру в Совфеде с 2007 года, перешёл в Смоленск как сенатор от исполнительной власти и в Вологде образовалась «дырка». По закону нового сенатора нужно назначить в течение месяца, но санкций за просрочку нет. И вот тут включается рациональность системы: назначать человека сейчас значит отправить его в Совет Федерации максимум на девять месяцев, до конца созыва заксобрания. Для Совфеда, где ценятся длинные циклы, устойчивые связи и встраивание в комитеты, это почти бессмысленная командировка. Отсюда и вероятный сценарий «заморозки»: дождаться выборов в сентябре 2026-го и уже потом делегировать фигуру, заранее согласованную с федеральным центром и руководством палаты. Это выглядит как прагматичная подстройка под политический календарь: в верхней палате важнее не просто закрыть вакансию, а посадить туда человека, который будет работать не сезон, а срок. Но есть нюанс, отсутствие очевидной кандидатуры среди действующих депутатов. Это неприятная правда о региональных парламентах: далеко не каждый депутат подходит для Совфеда, где требуется не публичность и медийность, а компетентность, дисциплина и способность вести переговоры в федеральной логике. Но сильных кандидатур среди действующих депутатов нет, что звучит как диагноз кадровому резерву. И, одновременно, как объяснение, почему пауза выгодна: она даёт время сформировать правильную комбинацию. Однако, что меняется для губернатора? Длительный «контракт» Воробьёва с регионом завершён, но политически он не проиграл, сохранив статус и позицию в Совфеде уже от другого субъекта. А вот губернатор получает редкое окно: возможность провести в верхнюю палату более близкого к себе человека. Это прежде всего про управляемость и ответственность. Сенатор в нынешней системе элемент связки регион–федеральный центр. Для губернатора важно, чтобы этот канал был надёжным и предсказуемым. Отсюда и шум вокруг версии с отцом губернатора, Юрием Филимоновым. Даже обсуждение такого сценария показывает, насколько чувствительной стала тема кадровой чистоты. Назначение родственника всегда репутационный риск: это мгновенно превращается в символ, который оппоненты будут использовать как ярлык. И именно поэтому такой вариант, если он вообще реален, возможен только при крайне аккуратной федеральной «прошивке» и понимании, что цена обсуждений окупается управленческой выгодой. В противном случае рациональнее поставить фигуру «без шума», технократическую, максимально нейтральную. Прецеденты затяжек уже были и довольно долгие. Значит, система допускает «окна без представителя», если политическая целесообразность сильнее формального дедлайна. Это неприятно для эстетики закона, но типично для практики: там, где ответственность не прописана, решения принимаются не по календарю, а по смыслу. Вологодчина сейчас не столько «ищет сенатора», сколько выбирает момент и формат, чтобы назначение не выглядело временной заплаткой и не породило лишних конфликтов. А заодно эта пауза подсвечивает кадровую проблему региональных элит: у многих есть статус, опыт, должности, но не у всех есть вес и профиль под федеральную палату.

В 2025 году на уровне регионов отчетливо оформился сдвиг в подходах к регулированию рынка труда. Администрирование занятости, миграции и формальных статусов все чаще используется не как техническая функция, а как инструмент экономической настройки территорий. Речь идет о практике, когда через контроль допуска к труду, проверки форм занятости и требования к работодателям регионы влияют на налоговую базу, социальную нагрузку и структуру занятости без прямых бюджетных расходов. Этот процесс связан с ограниченностью классических стимулов роста. В условиях определенных рамок бюджетных параметров и сокращения пространства для субсидий региональные власти переходят к управлению поведением рабочей силы. Усиление контроля за самозанятыми, платформенной занятостью и мигрантами позволяет перераспределять доходы в пользу формального сектора, стабилизировать поступления по НДФЛ и снижать давление на социальную инфраструктуру. Фактически труд становится объектом экономического регулирования наравне с землей или инвестиционными проектами. Администрирование труда дает регионам инструмент быстрой демонстрации управляемости и реакции на локальные дисбалансы без изменения федеральных правил. При этом формируется различие региональных правил, где условия допуска к труду и требования к занятости начинают отличаться по приоритетам. В перспективе 2026 года такая логика ведет к фрагментации рынка труда. Региональная конкуренция смещается от налоговых льгот к административным настройкам занятости, что усиливает роль местных властей в формировании экономических траекторий и перераспределении рабочей силы внутри страны.

80 лет ООН: эта организация никогда не была «мировым правительством». Она задумывалась как механизм, который должен удерживать великие державы от прямого столкновения и давать остальным государствам площадку, где можно хотя бы разговаривать, когда уже не получается договориться. Лига Наций провалилась ровно потому, что за словами не было силы и ответственности: решения игнорировали, крупные игроки выходили, а итогом стала мировая война. ООН сделали иначе, с Совбезом, правом вето и жесткой логикой баланса. Это часто раздражает тех, кто хочет быстрых «моральных» решений, но именно эта конструкция и стала страховкой от ситуации, когда одна коалиция объявляет себя единственным арбитром и начинает «назначать виновных» без оглядки на последствия. Устав писали победители Второй мировой. В этой архитектуре ключевым элементом стал принцип суверенитета и центральная роль ООН как легитимной площадки. В идеале чтобы войны прекращались не после истощения сторон, а до того, как конфликт становится необратимым. Парадокс в том, что главная критика ООН сегодня связана именно с тем, что она не действует как “карательный орган”. Но в этом и её функция: ООН не должна быть инструментом одной стороны. Она должна быть местом, где даже «проблемные акторы» остаются в разговоре, потому что альтернативой становится только сила. Поэтому любые попытки “обойти ООН” через «коалиции желающих», санкционные клубы и «правила, основанные на порядке», не является модернизацией, а лишь становится возвращением к логике: кто сильнее, тот и прав. Которая была основной еще 100 лет назад. Отсюда и главная интрига сегодняшнего дня: мир снова делится. ООН с её уставом и процедурами - это легитимность медленная, несовершенная, раздражающая, но универсальная. Альтернативными формами становятся быстрые и удобные логике для тех, кто привык принимать решения за других. И чем больше такие форматы подменяют собой ООН, тем выше риск, что международная дипломатия зайдет в тупик. При всех провалах, от неспособности предотвратить отдельные трагедии до бюрократии и политизированности, ООН остается единственной структурой, где “малые” страны могут говорить на равных, а “большие” вынуждены хотя бы объяснять свои позиции миру, а не только союзникам. Да, иногда это выглядит как бесконечные «обеспокоенности». Но в международной политике часто важнее не красивый жест, а то, что стороны ещё сидят за одним столом.