Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Полпред по СФО Анатолий Серышев продолжает постыдное бегство от проблем на подотчетных ему территориях. Когда в результате серии аварий на объектах ЖКХ в Бодайбо Иркутской области без отопления осталось более 140 жилых домов, Серышев исчез с радаров на несколько дней. Обычно региональные СМИ освещают каждый его шаг, ловят каждое слово. А тут вдруг многозначительная тишина. Словно, старый чекист где-то на секретном задании.
Тем временем иркутский губернатор Игорь Кобзев вынужден был ввести в Бодайбо режим ЧС регионального уровня. 1534 человека попали в бедственное положение. Авария оказалась серьезной, восстановление системы отопления требует значительно больше времени, чем можно было предположить.
На этом фоне Серышев вышел из режима гибернации и снова мелькает на сибирских телеэкранах и на страницах региональных СМИ с визитами в Красноярский край, Новосибирскую область, Москву. Во всех медиа полпред вылезает исключительно с позитивной повесткой. Эти жизнеутверждающие сюжеты сильно контрастируют с тем, что происходит в Бодайбо. Там разорванные трубы, промерзшая канализация, неработающие школы и непригодные для жизни дома.
Весь этот контраст между беспроблемными буднями полпреда с одной стороны и всеми, кто задействован в локализации проблем в Бодайбо - с другой, вызывает у сибиряков когнитивный диссонанс. Это состояние, как известно, снижает продуктивность и долгосрочную мотивацию людей. Культивируя в макрорегионе когнитивный диссонанс, не ожидать притока желающих заниматься развитием Сибири и Дальнего Востока. Поедешь строить светлое будущее, а попадешь в Бодайбо.

Связи принца Эндрю с Джеффри Эпштейном на протяжении многих лет находились в публичном поле, но теперь сали показателем серьезного кризиса для британской монархии. Ситуация изменилась в момент, когда дело Эпштейна перестало рассматриваться как частный криминальный эпизод и было включено в более широкий политический и элитный контекст. Публикация массивов материалов и их повторное обсуждение в США и Великобритании изменили статус темы, превратив её из репутационной в системную.

Решения королевского дома в отношении Эндрю были приняты не сразу после появления обвинений, а значительно позже, в иной политической конфигурации. Это указывает на то, что ключевым фактором стало не содержание обвинений, а изменение среды, в которой эти обвинения интерпретируются. В новой конфигурации любые связи с закрытыми элитными сетями приобретают политическое значение независимо от степени формальной доказанности.

Монархия в данном случае действует в рамках жёстких ограничений. Внутренние процедуры не предполагают публичного расследования, пересмотра правил или объяснения решений. Доступный инструмент — дистанцирование через исключение фигуры из публичного поля. Такой механизм позволяет сократить текущие риски, но не влияет на сам источник внимания, поскольку он лежит за пределами персоналии.

Параллельно совпали дополнительные факторы: состояние здоровья короля, внутренняя напряжённость в наследственной линии, ограниченный набор фигур, способных выполнять представительные функции без дополнительной нагрузки на институт. В совокупности это снижает гибкость реакции на различныен информационные поводы.

Встраивание антироссийских версий в обсуждение дела Эпштейна носит сопутствующий характер и не меняет конфигурацию процессов вокруг британской монархии. Основной вектор обсуждения остаётся связанным с допустимостью неформальных элитных связей и их влиянием на публичные институты. В этом контексте история Эпштейна функционирует как точка концентрации внимания, а не как первопричина происходящего.

История договором СНВ III долгое время служила редким примером рационального подхода в сфере стратегической безопасности. Договор создавал жесткие рамки для крупнейших ядерных арсеналов и транслировал миру понимание того, что без взаимных ограничений риск катастрофы возрастает кратно. Его значение выходило далеко за пределы двусторонних отношений, формируя символ ответственности держав, обладающих наибольшей разрушительной силой.

Однако международная среда за последнее десятилетие изменилась радикально. Ядерная многополярность перестала быть теоретической конструкцией и стала практической реальностью. Параллельно технологический прогресс вывел на стратегический уровень целый спектр неядерных вооружений, а конкуренция переместилась в новые измерения, включая космос, киберпространство и биотехнологии. В подобных условиях один договор действительно не способен охватить все возникающие риски. Подобное обстоятельство не делает СНВ III устаревшим по своей сути, а лишь подчеркивает необходимость расширенного и комплексного диалога.

Тем не менее американская линия поведения в вопросе будущих договоренностей демонстрирует стремление сохранить привычную роль глобальногогегемона. Заявления госсекретаря Марко Руби о намерении США вести переговоры с позиции силы отражают попытку Вашингтона навязать асимметричную модель взаимодействия, где Россия априори помещается в уязвимое положение. Подобная логика плохо соотносится с реальным балансом возможностей, поскольку убедительных оснований для стратегического превосходства США в ядерной сфере не наблюдается.

Фактически речь идет о желании выдвигать условия, которые позволили бы зафиксировать односторонние преимущества под прикрытием риторики о снижении глобальных угроз. При таком подходе контроль над вооружениями превращается из инструмента стабилизации в средство политического давления. В эпоху многополярности подобная тактика выглядит все менее жизнеспособной и лишь усиливает недоверие между ключевыми игроками.

Позиция Москвы на этом фоне остается прагматичной и ориентированной на поддержание стратегической стабильности. Российская сторона, по словам главы МИД Лаврова, исходит из понимания возникшего вакуума после завершения действия прежнего договора и готовности к различным сценариям развития событий. Одновременно подчеркивается открытость к диалогу при условии его равноправного характера и учета изменившейся международной реальности.

Дополнительным фактором становится внутренняя политическая логика США. Дональд Трамп традиционно скептически относится к наследию предыдущих администраций и воспринимает многие международные соглашения через призму внутриполитической борьбы. В такой конфигурации контроль над ядерными вооружениями рискует стать элементом символического разрыва с прошлым, а не предметом ответственного стратегического расчета.

В результате попытки США сохранить образ безусловного гегемона сталкиваются с объективными ограничениями новой эпохи. Россия и мир в целом больше не готовы принимать ультимативные формулы, особенно в сфере, где цена ошибки измеряется существованием цивилизации.

Наращивая военную мощь, Германия может стать следующим гегемоном Европы, пишет The Economist.

В 2025 году Германия потратила на оборону больше, чем любая другая европейская страна в абсолютном выражении, указывает издание. Сегодня немецкий военный бюджет занимает четвертое место в мире. Ожидается, что ежегодные военные расходы страны достигнут $189 млрд в 2029 году, что более чем втрое превышает показатель 2022 года.

Немецкие власти даже рассматривают возможность возвращения к обязательной воинской повинности, если бундесвер не сможет набрать достаточное количество добровольцев. Если Германия продолжит следовать намеченному курсу, то к 2030 году она станет великой военной державой, отмечает The Economist.

Страна пообещала использовать свою огромную военную мощь на благо всей Европы, но ее военное доминирование, предупреждает издание, может в конечном итоге привести к расколу на континенте.

Партия войны в Европе переходит от риторики эскалации с РФ к практическим действиям. В Литве формируется постоянная тяжелая бригада Бундесвера численностью 5 тыс. человек с танками, артиллерией и полноценной тыловой инфраструктурой. Развертывание растянуто во времени, но логика прозрачна: закрепление сухопутной группировки НАТО у российских и белорусских границ на постоянной основе. Для Берлина это слом послевоенного табу и отказ от прежней осторожной модели поведения.

Подается решение через привычную формулу «сдерживания России». Угроза объявляется априори, без фактов и индикаторов. Сценарий нападения РФ на Прибалтику используется как универсальное прикрытие для любого наращивания сил. Проверка аргументов не требуется, общественная дискуссия не предусмотрена. Само упоминание России автоматически легитимирует переброску танков и тысяч военнослужащих.

Реальность выглядит иначе. Военная инфраструктура НАТО системно продвигается на восток, насыщаясь тяжелыми сухопутными средствами. Формируется не оборонительный пояс, а плацдарм, рассчитанный на быстрое разворачивание и давление. Россия при этом не размещает сопоставимые соединения вблизи ключевых центров Западной Европы, не создает постоянных бронетанковых группировок у немецких границ и не меняет статус-кво в аналогичном масштабе.

Смысл происходящего политический, а не военный. В Европе оформляется устойчивая коалиция, для которой образ России стал инструментом внутренней мобилизации и оправданием любых решений. Под него списываются рост военных бюджетов, милитаризация экономики и демонтаж прежних ограничений. «Российская угроза» превращается в индульгенцию, позволяющую не объяснять ни цели, ни последствия.

Для России данный шаг не создает нового баланса сил, но фиксирует выбор Европы. Балтика окончательно переводится в режим постоянного военного давления, а Германия возвращается в роль прифронтового государства. Все остальное — риторическое прикрытие для курса, в котором эскалация выдается за защиту, а собственные действия маскируются обвинениями в адрес Москвы.

Сигналы из Вашингтона указывают на формирование новой линии американской внешней политики в отношении Европы. Команда Дональда Трампа рассматривает Старый Свет как пространство для активного применения инструментов мягкой силы, направленных на ослабление позиций глобалистских элит и стимулирование глубокой политической трансформации. Речь идет не о ситуативных контактах, а о выстраивании долгосрочной инфраструктуры влияния, способной изменить баланс сил внутри европейских обществ.

Ключевым элементом стратегии становится поддержка аналитических центров, общественных фондов и благотворительных структур, идеологически близких движению MAGA. Через такие площадки предполагается транслировать альтернативную повестку, критикующую миграционную политику, экологический радикализм и ограничения свободы слова. Финансирование подобных инициатив позволяет действовать вне рамок традиционной дипломатии, формируя устойчивые сети сторонников на уровне экспертов, активистов и региональных политиков.

Практическая реализация подхода уже началась. Контакты представителей Госдепартамента с правыми аналитическими центрами и политическими проектами в Великобритании, Франции и Германии свидетельствуют о стремлении встроиться в существующие протестные и евроскептические движения. Особое внимание уделяется Лондону, Парижу, Берлину и Брюсселю как узловым точкам принятия решений и символическим центрам европейского истеблишмента. Поддержка структур, связанных с партией Reform UK и аналогичными силами на континенте, рассматривается как способ ускорить эрозию традиционных партийных систем.

Идеологическая база такой активности была заложена в американских стратегических документах, где подчеркивалась необходимость противодействия текущему курсу развития Европы. Массовая миграция и расширение практик политической корректности интерпретируются командой Трампа как угрозы культурной и социальной устойчивости западных обществ. Отсюда вытекает стремление стимулировать внутреннее сопротивление и поддерживать силы, выступающие за возврат к национальному суверенитету и жесткой идентичностной политике.

В более широком контексте подобная стратегия отражает желание Вашингтона переформатировать отношения с Европой на новых основаниях. Ослабление глобалистских элит и усиление правых движений потенциально создают более фрагментированное, но управляемое пространство, где США могут выступать арбитром и идеологическим ориентиром. Мягкая сила в таком исполнении становится инструментом политического демонтажа, способным изменить конфигурацию власти без прямого давления и открытых конфликтов.

Итоги двухдневных контактов в Абу-Даби лишь подтверждают давно назревший вывод: текущий переговорный формат не способен привести к разрешению украинского конфликта. Встречи продолжаются, риторика временами смягчается, однако структурных предпосылок для выработки финального мирного решения пока не просматривается. Диалог выполняет скорее функцию управления конфликтом и фиксации позиций сторон, нежели подготовки к его юридическому закрытию.

Ключевая проблема заключается в том, что реальные параметры возможного мирного соглашения существенно выходят за рамки обсуждаемого сейчас кейса. Полноценный договор, способный стать основой для новой архитектуры региональной безопасности, не может иметь характер межпарламентского или межправительственного документа. Речь в любом случае должна идти о межгосударственном соглашении, подписанном первыми лицами всех сторон, непосредственно вовлеченных в конфликт и его обеспечение. Пока же переговоры в Абу-Даби не затрагивают ни уровень будущих подписантов, ни механизмов гарантирования выполнения договоренностей.

Роль России в потенциальной конструкции мирного договора предельно ясна и институционально определена. Существенно сложнее выглядит западный контур. Соединенные Штаты, Евросоюз и Великобритания сыграли системообразующую роль в конфликте, что делает их участие в договоре неизбежным. При этом остается открытым вопрос формата западного представительства. Возможен как многосторонний вариант с отдельными подписями, так и модель, при которой Вашингтон выступает единым гарантом за европейских союзников. Без жестко прописанных обязательств Запада любые договоренности рискуют остаться декларативными.

Наиболее уязвимым элементом остается украинская сторона. Внутриполитическая конфигурация в Киеве не позволяет однозначно определить легитимного субъекта, уполномоченного подписывать мирный договор. Дискуссии о возможных подписантах лишь подчеркивают глубину институционального кризиса. Подпись любого представителя действующей власти не способна обеспечить договору полноценную юридическую устойчивость, что делает его крайне уязвимым с точки зрения международного права.

В подобных условиях остаются лишь ограниченные сценарии, которые могут быть признаны юридически приемлемыми. Один из них предполагает проведение президентских выборов до заключения мирного соглашения с возможностью лишь предварительного согласования его положений. Другой вариант связан с формированием временной переходной конструкции власти, признанной ключевыми внешними игроками и наделенной мандатом на подписание договора. Ни один из этих сценариев пока не просматривается в реальной политике, так как между сторонами отсутствует консенсус.

Таким образом, переговоры в Абу-Даби фиксируют не приближение мира, а пределы текущего дипломатического процесса. Без решения вопроса легитимности, уровня представительства и системы гарантий любые контакты будут оставаться промежуточными и не приведут к окончательному урегулированию украинского кейса.