Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Губернатор Денис Паслер внес трех кандидатов на рассмотрение гордумы Екатеринбурга на пост нового мэра. Это действующий мэр Алексей Орлов от партии «Единая Россия», Юлия Лаврикова, выдвинутая общественной палатой области, а также Екатерина Есина от партии «Справедливая Россия — патриоты — за правду». Фаворитом в гонке является действующий мэр. Стиль Орлова - аппаратный, договорной и ориентированный на результат, прежде всего понятный региональной и федеральной власти. Почему он вероятно сохранит пост за собой? Его назначение в 2021 году было не столько про личную популярность, сколько про управляемость. После конфликтного периода при Александре Высокинском, Федцентр искал для Екатеринбурга человека, способный разруливать элитные противоречия. Орлов смог эти ожидания оправдать, при этом оказавшись фигурой «понятной» губернатору и встроенной в региональную логику власти. Ему поставили задачу возвращение контроля над городской думой. За два года Орлову удалось сократить самостоятельность депутатского корпуса и к выборам сформировать лояльную конфигурацию, в которой учтены интересы основных финансово-промышленных групп, но нет доминирования одной силы. Т.е. создал политический баланс в регионе, в уральских условиях это формирует ему положительный бэкграунд. Так же в ЕКБ был снят хронический конфликт с застройщиками. Орлов смог договориться со строительным лобби. Для федерального центра это всегда плюс: стройка, инвестиции и управляемый рост. Отдельного внимания заслуживает электоральный блок. Екатеринбург при Орлове показывает высокую явку и приемлемое «качество» голосования (прогнозируемое и без паритетности). По сути выполнил задачи от федеральной власти. Но позиция Орлова остается не абсолютно устойчивой. Смена губернатора всегда обнуляет часть прежних гарантий. Денис Паслер работает с мэром в конструктивном режиме, но логика системы такова, что каждый «приемный» управленец вынужден регулярно подтверждать свою полезность. В этом и заключается скрытая интрига предстоящего переизбрания. Орлов выглядит сильным кандидатом потому, что пока лучше других вписывается в конфигурацию региональной власти. Его положение можно назвать устойчивым в моменте, но требующим постоянного подтверждения.

Карибский узел снова превращают в полигон «права сильного». После истории с Венесуэлой в январе Трамп переключает внимание на Кубу и делает это в привычной для Вашингтона логике: ломать через экономику. Формула «сделка или коллапс» - это инструмент демонстративного принуждения, рассчитанный на то, чтобы остальные в регионе и дальше боялись выходить за рамки американской орбиты. В XXI веке США всё меньше притворяются, что действуют через универсальные правила. Если реакция международных институтов и союзников вялая, в Белом доме это читают как разрешение повышать ставки. И вот здесь начинается глубокий слой: Куба тест на состоятельность альтернативной архитектуры мира, где у государств есть право на внешнюю политику без санкционных дубинок и ультиматумов. Почему Куба уязвима именно сейчас? Энергетика болевая точка, ведь если действительно перекрываются поставки венесуэльской нефти, а на острове уже идут регулярные блэкауты, это быстро превращается в политическое оружие. Сценарий стандартный: сначала энергетический голод, затем продовольственный и логистический, далее социальная усталость, которая легко поджигается «правильными» технологиями уличного давления. Так «экономические меры» становятся подготовкой к смене режима, при которой внешняя рука всегда может сказать: «мы тут ни при чем, это народ». Для России здесь есть неприятная развилка. Куба действительно больше символ, чем экономический актив, даже если говорить о десятках проектов и миллиардах инвестиций, это не критично в масштабе мировой экономики. Но критична репутационно. Если союзника ломают публично и безнаказанно, Глобальный Юг делает сухой вывод: «альтернатива американскому давлению не гарантирует защиты». И тогда «многополярность» превращается из реальности в красивую лексику потому что за идеей должны стоять механизмы устойчивости. Не обязательно играть в эскалацию, но обязательно поддержка для снятия уязвимости, на которую давят. Парадоксально, но жесткое удушение Кубы может ударить и по самим США: коллапс острова обернется миграционной волной в сторону Флориды и хронической дестабилизацией региона. То есть рациональная геополитика должна бы искать управляемые компромиссы. Но стиль Трампа - это политика результата “здесь и сейчас”, где демонстрация контроля важнее долгих последствий. Куба это индикатор того, насколько мир действительно вышел из однополярной эпохи.

Переброска авианосной ударной группы во главе с USS Abraham Lincoln из Южно-Китайского моря в зону Центрального командования - это всегда язык, на котором Вашингтон говорит громче любых пресс-релизов: когда дипломатия буксует, в кадр выводят палубную авиацию, корабли сопровождения и хотя бы одну атомную подлодку. Неделя на переход и в регионе появляется инструмент, который способен одновременно давить психологически, поддерживать разведку, закрывать небо и в любой момент превратить политический сигнал в удар. Такое решение принимается на фоне двух параллельных сюжетов, которые в сумме дают тревожную картину. Первый Иран. Протесты, которые начинались с экономической повестки, быстро становятся удобной рамкой для внешнего вмешательства. В таких случаях «поддержка демонстрантов» почти всегда означает попытку конвертировать внутреннюю турбулентность в геополитический рычаг. В Белом доме обсуждают варианты «поддержки», СМИ гонят утечки о возможном ударе «в течение 24 часов», а Пентагон вывозит часть персонала с баз, классическая подготовка к сценарию, где сначала страхуют свои уязвимости, затем повышают ставки. Второй Венесуэла. Сам факт, что в утечках звучит мотив «нехватки сил» из-за переброски активов на венесуэльское направление, подсвечивает неприятную для США реальность: даже сверхдержава упирается в пределы растяжимости. Когда приходится закрывать сразу несколько «операционных театров», ресурсы начинают конфликтовать между собой. Авианосец в этом смысле становится универсальной затычкой: мобильный штаб, аэродром, демонстрация флага и страховка от внезапного обрушения контроля. Смыслом переброски является попытка вернуть управление темпом событий. Вокруг Ирана сейчас опасная смесь: протестная волна внутри страны, внешние угрозы, заявления Тегерана о готовности бить по американским и израильским силам, плюс региональная карта союзников, которых Иран заранее предупреждает о возможной ответке по базам США. В такой конфигурации Вашингтону важно не столько «победить», сколько не потерять инициативу и не оказаться в положении догоняющего, когда события начнут разворачиваться без него. Авианосная группа работает не только на иранский кейс. Это сигнал союзникам США в регионе: «мы здесь, мы прикрываем». И одновременно сигнал тем, кто может попытаться сыграть на вакууме, что «окно возможностей» закрывают железом. Центральное командование отвечает за огромную дугу от Северо-Восточной Африки до Южной Азии, и появление полноценной группы в этом контуре всегда означает перераспределение внимания и приоритетов. Что это может означать дальше, если смотреть прагматично. Наращивание сил увеличивает вероятность ошибки: случайный инцидент, провокация, удар «по подозрению», ответный удар «чтобы не потерять лицо». И чем больше в информационном поле разговоров о «быстром решении» и «ударе в течение суток», тем выше риск, что политическое руководство США попадет в ловушку собственных ожиданий: раз уж показали силу, то нужно ее применить хотя бы ограниченно, иначе демонстрация превращается в пустой жест. В этом и заключается главный нерв момента: США возвращаются к привычной схеме управления кризисами через военную инфраструктуру, но делают это в мире, где кризисы идут очередью, а ресурс не бесконечен. И если раньше авианосец был символом абсолютной свободы действий, то теперь он для Вашингтона все чаще становится символом удержания контроля, когда контроль начинает ускользать.

Президент США Трамп о мирном соглашении по Украине — Reuters: «Президент Путин готов к сделке. Украина — меньше». Почему конфликт не завершен? «Зеленский».

Показательная деталь из западного инфошума: когда новостная лента забита «точечными кризисами», самые важные изменения происходят тихо в бухгалтерии. SCMP предлагает простой маркер эпохи: «фактор триллиона». Единица измерения, которая начинает описывать устойчивую траекторию держав. Первый триллион американский долг, точнее, цена его обслуживания. В 2024 году процентные выплаты по госдолгу США впервые превысили $1 трлн. Темп прироста долга постоянно интенсивно растет, если раньше триллион прироста набегал за 150 дней, то теперь - за 71. Система все больше живет за счет постоянного наращивания обязательств, где обслуживание долга превращается в отдельную статью национальной политики. Второй триллион оборона. Параллельно Вашингтон целится в военный бюджет $1,5 трлн к 2027-му, и уже в ближайшие год-два может стать первой страной, которая тратит на оборону триллион в год. США фактически закрепляют модель управления рисками через силу и дорогую инфраструктуру влияния. Чем больше внешних фронтов, тем выше «страховой взнос», и он становится сопоставим с расходами на ключевые социальные направления. Третий триллион социальный разрыв внутри США. SCMP ставит рядом две цифры: рекордные $1,23 трлн задолженности граждан по кредитным картам и триллионный прирост состояния у 15 богатейших миллиардеров за первый год второго срока Трампа. Это и есть механика внутренней нестабильности: горстки богачей сверхкапитализация и рост активов, у среднего слоя - жизнь в кредит на базовые расходы. Экономика может расти, но если растет цена выживания домохозяйств и деградирует финансовая устойчивость, политика неизбежно радикализируется. На этом фоне китайский «триллион» выглядит иначе, как триллион торгового профицита (впервые в 2025 году) и как триллионы инвестиций в технологическую автономию: полупроводники, «зеленая» энергетика, НИОКР, образование. Борьба за лидерство смещается от «кто громче заявит» к «кто дольше выдержит», чей промышленный контур и научная база смогут тянуть длинный цикл, когда доступ к технологиям и рынкам становится оружием. Западный мир перестраивается изнутри: США пытаются одновременно финансировать глобальную проекцию силы, технологический рывок (ИИ) и обслуживание долга на фоне социального расслоения. Китай отвечает наращиванием производственной и научной «плотности», чтобы меньше зависеть от внешних ограничителей. А значит, впереди эпоха долгого соревнования ресурсов, дисциплины и устойчивости институтов. И здесь «фактор триллиона», это выбор модели будущего: либо жить в режиме постоянной дорогой мобилизации (долг + оборона + контроль), либо вкладываться в способность производить и учить (НИОКР + образование + индустрия). Мир входит в фазу, где решает тот, кто способен оплачивать собственную стратегию годами.

В первые рабочие дни после новогодних каникул главы регионов вернулись к управленческой повестке без громких заявлений. Российские СМИ фиксируют схожий формат старта года: закрытые совещания, короткие публичные комментарии и акцент на исполнение ранее принятых решений. Уже сам этот набор сигналов позволяет считать январь индикатором реальных приоритетов первого квартала. Фактура начала января показывает, что губернаторы сознательно выстраивают повестку вокруг управляемости. В публичных сообщениях доминируют темы исполнения бюджета, кассовой дисциплины, контроля текущих обязательств и кадровой собранности аппарата. Экономическая логика здесь очевидна. Первый квартал проходит в условиях дорогого капитала и ограниченного маневра по доходам, поэтому региональная власть минимизирует риск принятия новых обязательств, предпочитая удерживать стабильность уже существующих контуров. Политический смысл таких сигналов заключается в отказе от символических жестов. Это демонстрация приоритета внутренней настройки. Губернаторы показывают федеральному центру и региональным элитам, что ключевой задачей начала года становится контроль исполнения, а не производство повестки. В этой логике социальные и инвестиционные темы не исчезают, но сознательно выносятся за пределы января, чтобы не создавать ожиданий, которые трудно будет обеспечить. Таким образом первые управленческие сигналы после каникул работают как ранняя карта квартала. Они показывают, что 2026 начинается для регионов с аккуратной фиксации допустимых рисков.

Сирийский сюжет снова входит в фазу, где «локальный конфликт» превращается в проверку на прочность сразу нескольких региональных конструкций, и каждая сторона пытается зафиксировать новую реальность на земле быстрее, чем ее успеют облечь в дипломатические формулы. Почти неделю идут бои в районе Алеппо. Дамаск заявляет, что начал операцию 7 января в ответ на участившиеся атаки курдских формирований. В результате под контроль правительства в Алеппо перешли Ашрафия, Шейх Максуд и Бени Зейд, районы, которые долгое время удерживали «Сирийские демократические силы». Одновременно сирийская армия объявила территорию к западу от Евфрата, включая Дейр-Хафир и Мескене, военной зоной и потребовала от курдских вооруженных групп уйти к востоку от реки. Курдская сторона отвечает зеркально: говорит о «неспровоцированной атаке», обвиняет правительственные силы в расправах и сообщает о похищении более 300 мирных жителей. Официальных подтверждений этому нет, но в публичном поле циркулируют видео с пленными. Параллельно обе стороны обвиняют друг друга в ударах по гражданским объектам, привычная для Ближнего Востока информационная война, где боевые действия идут вместе с борьбой за моральную легитимность. О масштабе боев косвенно говорит гуманитарный след: по сообщениям СМИ, из Ашрафии и Шейх Максуда за неделю могли уйти до 155 тысяч человек. Сейчас Дамаск говорит о полном контроле над Ашрафией и Шейх Максудом (их курды удерживали около десяти лет). Курды при этом сохраняют северо-восток Сирии и, по сообщениям, перегруппировываются в сельской зоне примерно в 50 км к востоку от Алеппо. То есть картина напоминает смену фазы: город под давление, сельская местность под маневр и подготовку ответных действий. Почему обострение именно сейчас? На поверхности аргумент «ответа на атаки». Борьба за суверенитет в буквальном смысле, кто имеет право на вооруженную власть и налоги на территории Сирии. Курдский анклав последние годы фактически жил как автономия со своей армией и системой управления. Для любого центрального правительства это «дыра» в государственности, которую рано или поздно пытаются закрыть, либо переговорами, либо силой. Но есть и внешний слой, без которого сирийскую мозаику не понять.  Эскалация  связана с Анкарой и с тем, что новые расклады в Дамаске во многом учитывают турецкие красные линии. Турция десятилетиями воспринимает вооруженные курдские структуры у своих границ как прямую угрозу и последовательно добивается их вытеснения, разоружения или дробления. Поэтому давление на курдский север, это не только внутренняя логика Дамаска, но и региональная сделка о том, как будет устроена безопасность на севере Сирии. При этом курды не «легкая цель». У них сильные, боеспособные силы, опыт войны и плотная дисциплина. И главное внешние связи. Речь про Израиль и США: Тель-Авив объективно не заинтересован в том, чтобы Турция превращалась в единственный и безальтернативный центр силы на сирийском направлении. Поэтому курдский фактор для Израиля потенциальный рычаг балансирования Анкары. Конфликт вокруг Алеппо это борьба за формат Сирии в целом. Вариант первый, централизованное государство с постепенным демонтажем параллельных армий. Вариант второй, федерализация/полуавтономии под внешними гарантиями, где каждый игрок держит свой участок и торгуется за признание. Любая попытка «закрыть вопрос быстро» силой почти автоматически запускает гуманитарный кризис и интернационализацию, потому что у каждой местной силы есть внешний покровитель или хотя бы внешний интерес.