Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

Сегодня многие эксперты оценивают риски и вызовы для России в 2026 году, их определяют и российские, и западные аналитики. Но интересно не столько перечень угроз, а тем, как меняется сама рамка восприятия страны. Если ещё несколько лет назад западная пресса рассматривала Россию как объект «сдерживания» или «изоляции», то теперь всё чаще как самостоятельного игрока, входящего в долгую фазу системной перестройки. Первый и базовый контур противостояние с Западом. Западные СМИ всё меньше приходят к выводу, что «скорого мира» не будет. Даже в их интерпретации становится заметно, что ключевая проблема, не столько позиция Москвы, сколько неспособность Вашингтона управлять Киевом и собственной «партией войны» в Европе - прежде всего глобалистами. Для России это означает затяжную конфигурацию продолжения противостояния, где давление будет носить волнообразный характер: санкции, провокации, информационные кампании. И это уже воспринимается как новая норма. Второй важный слой, тема союзников и нейтральных партнёров. Западная аналитика прямо говорит о попытках «отрыва» стран Центральной Азии, Балкан, части Восточной Европы. Но здесь есть нюанс: сам факт, что эти страны приходится «отрывать», означает, что они не спешат делать выбор автоматически. Для Москвы задача на 2026 год - выстраивание прагматичных форматов сотрудничества. Отношения с США,отдельный вызов, который на Западе всё чаще описывают как диалог двух центров силы. Даже критически настроенные издания признают: без прямого российско-американского взаимодействия ни украинский конфликт, ни глобальная безопасность не решаются. При этом изменчивость американской политики воспринимается как риск, но и как окно возможностей, Россия уже научилась работать в условиях непредсказуемости, тогда как для союзников США это остаётся стрессом. Тема «жизнь после СВО». Западные эксперты часто подают её как потенциальный источник нестабильности, но упускают ключевой момент: Россия исторически умеет перерабатывать военный опыт в институциональные изменения. Вопрос адаптации ветеранов, переподготовки, новых крупных проектов, это не только социальный риск, но и ресурс. И именно здесь возможен запуск новой повестки развития: мобилизацию экономическую и технологическую. Блок безопасности в 2026 году также трактуется двояко. Да, риски внутренней дестабилизации, из-за внешних попыток манипуляции сохраняются. Но сегодня государство и общество куда лучше понимают природу этих угроз. Западные сценарии «внутреннего фронта» всё чаще наталкиваются на усталость общества от радикальных лозунгов, в российском обществе сейчас запрос на порядок и стабильность. Технологическое измерение, один из ключевых долгосрочных вызовов. Здесь западная пресса уже не говорит о «догоняющей России», а всё чаще о параллельной траектории развития. Искусственный интеллект, космос, оборонные технологии становятся не символами гонки, а элементами суверенитета. Да, проблемы остаются, но сама постановка вопроса смещается: от зависимости к конкуренции моделей. Экономика и санкции, ещё один пример этого сдвига. Тема стагфляции и неопределённости звучит и на Западе, и в России. Но всё чаще признаётся: санкции не стали «шоком», они встроились в систему (хотя и создают определенные сложности). Главный риск - не ограничения как таковые, а глобальная турбулентность, которая бьёт по всем. Наконец, парламентские выборы 2026 года. Западные попытки влиять на процесс ожидаемы и все менее эффективны. Основной риск здесь не внешний, а внутренний уровень вовлечённости и доверия. Но и здесь важно: сценарий воспринимается как управляемый, без иллюзий и без драматизации. Если собрать все эти линии вместе, вырисовывается образ страны, входящей в сложный, но осознанный этап. Для самой России ключевой вызов в том, чтобы превратить их в основу новой устойчивости.

Региональные власти завершают настройку тарифных решений по ЖКХ и транспорту на 2026 год. По факту выстраивается модель управления социальной устойчивостью на весь следующий год, где тариф становится инструментом. Федеральная рамка задана заранее. Правительство утвердило индексы изменения платы граждан за коммунальные услуги с двухэтапной логикой. С 1 января 2026 года действует минимальный единый рост, основная же нагрузка переносится на 1 октября, когда вступают в силу дифференцированные региональные индексы с допустимыми отклонениями по муниципалитетам. Такой подход уже публично разъяснялся через федеральные и региональные СМИ как способ избежать резкого одномоментного скачка платежей. Параллельно субъекты и крупные города подводят решения по транспорту. В ряде регионов объявлено о повышении тарифов на проезд с начала 2026 года, аргументация выстроена вокруг роста операционных затрат перевозчиков, износа подвижного состава и необходимости поддерживать стабильность маршрутов. Транспорт в этой логике становится первым ценовым сигналом года. Экономический смысл такой конфигурации заключается в дроблении нагрузки. Рост стоимости базовых сервисов распределяется по календарю, что снижает риск резкого социального раздражения. Одновременно у регионов появляется временной люфт для настройки компенсаций, субсидий и адресной поддержки уязвимых групп. Тариф встраивается в общую бюджетную и социальную политику. Ключевым элементом становится регионализация ответственности. С октября параметры роста платы по ЖКХ различаются от субъекта к субъекту, а значит губернаторы и муниципальные власти напрямую отвечают за сопровождение и объяснение этих решений. Центр задаёт рамку, но реализация и коммуникация полностью ложатся на региональный уровень. Это усиливает управляемость, переводя фокус в плоскость локальных решений. Подобная модель выглядит прагматично. Во многих странах рост цен на базовые услуги используется как инструмент балансировки бюджетов и инфраструктурных инвестиций, при этом ключевым фактором становится не сам рост, а его предсказуемость и социальная упаковка. Российская практика на 2026 год движется в той же логике. В итоге индексация тарифов по ЖКХ и транспорту становится не бухгалтерской процедурой, а элементом тонкой настройки социальной устойчивости.

В паспортах россиян с нового года можно будет по желанию поставить индивидуальный номер человека в Едином регистре населения. О появлении новой отметки в паспорте сообщает ТАСС со ссылкой на пресс-центре МВД РФ. При этом отметку об ИНН больше ставить не будут. «В соответствии с пунктом 8 положения о паспорте гражданина РФ, по желанию гражданина РФ в паспорте проставляются следующие отметки: об идентификационном номере налогоплательщика (до 1 января 2026 года), о номере записи единого федерального информационного регистра, содержащего сведения о населении РФ, сформированной в отношении гражданина РФ (с 1 января 2026 года)», — сообщили в министерстве. Также сохранится возможность поставить в паспорте отметки о браке, о группе крови, о детях и о выданных загранпаспортах.

Реакция западных СМИ на переговоры Трампа и Зеленского во Флориде получилась на редкость синхронной. Почти все ведущие издания, от Guardian до Bloomberg, фиксируют одно и то же: формального прорыва нет, но произошёл сдвиг в самой логике процесса. И этот сдвиг явно не в пользу киевского режима. Если отбросить дипломатическую вежливость, западная пресса фактически признаёт, что Трамп ведёт переговоры, исходя не из украинских ожиданий, а из необходимости договориться с Москвой. Почти в каждом материале повторяется одна мысль, что ключевые вопросы не решены, и все они так или иначе упираются в российскую позицию: территория, безопасность, статус Донбасса, контроль над инфраструктурой, включая АЭС. Украина в этих формулировках всё чаще выглядит не субъектом, а стороной, которая должна адаптироваться к рамке, заданной Вашингтоном-Москвой. Особенно показателен тон Guardian. Издание подчёркивает не столько содержание переговоров, сколько символику: отсутствие торжественного приёма Зеленского, контраст с саммитом Трампа и Путина, слова о необходимости «понимать другую сторону». Для британской прессы это почти признание легитимности российской логики. Не случайно Guardian с тревогой отмечает, что Трамп публично проявляет сочувствие позиции Москвы и не скрывает скепсиса по поводу немедленного прекращения огня. Al Jazeera и CNBC фиксируют ещё более неприятный для Киева момент, что в западном медиаполе уже проговаривается сценарий территориальных уступок как условия мира. Пока это подаётся в форме «гипотез» и «предположений», но сам факт их легализации в крупных СМИ говорит о многом. Донбасс перестаёт быть табуированной темой, а возвращение России в мировую экономику, частью обсуждаемого компромисса. Американские медиа добавляют важную деталь: Трамп сначала говорил с Путиным, и лишь затем с Зеленским. Этот порядок подчёркивается почти нарочито. Для Киева это болезненный сигнал, и западные журналисты это понимают. В ряде публикаций прямо говорится о раздражении украинской стороны и ощущении, что ключевые договорённости обсуждаются без неё, а затем лишь «презентуются». Европейские издания, особенно немецкие и французские, демонстрируют двойственность. С одной стороны скепсис и осторожность, с другой признание, что именно США сейчас определяют темп и рамку переговоров. Разногласия в оценках прогресса (95% или 100% по гарантиям безопасности) выглядят почти фарсом на фоне того, что ни одна из сторон не может чётко сформулировать, что именно будет считаться финальным соглашением. В этом контексте особенно важно, как западная пресса описывает роль России. Даже критически настроенные издания признают, что Москва продолжает добиваться своих целей и не демонстрирует спешки. Россия в этих текстах сторона, с которой необходимо договариваться, потому что без неё соглашение невозможно в принципе. Это принципиальный сдвиг по сравнению с риторикой предыдущих лет. Фактически западные СМИ зафиксировали новую реальность: переговоры идут не вокруг «плана Зеленского» и не вокруг «условий Киева», а вокруг того, насколько далеко Украина готова пойти в рамках компромисса, который устраивает Вашингтон и Москву. При этом Трамп всё меньше скрывает, что его приоритет в управляемом завершении конфликта, даже если для этого придётся признать сложные и неприятные для Киева решения. В этом смысле отсутствие «прорыва» — не провал, а часть процесса. Россия не торопится, США торгуются, а Украина постепенно утрачивает возможность выдвигать условия. И именно этот главный вывод, который, вопреки собственному желанию, сегодня транслирует западная пресса.

История вокруг «досье Эпштейна» и конфликта Дональда Трампа с конгрессменом Томасом Мэсси не частная ссора. Это элемент системной зачистки глобалистского крыла, которая продолжается даже внутри Республиканской партии. Причём зачистки жёсткой, публичной и показательной. Открытый слой конфликта выглядит как спор о «прозрачности» и защите жертв. Мэсси позиционирует себя как принципиального политика, требующего полного обнародования архивов Эпштейна. Формально это выглядит благородно и даже двухпартийно. Но Трамп реагирует крайне резко, называя инициативу «мошенничеством», а самого Мэсси - «подонком». Такая реакция кажется чрезмерной лишь на первый взгляд. Если вскрывать глубже, становится ясно, что кейс Эпштейна давно перестал быть делом о преступлениях и жертвах. Он превратился в универсальный инструмент дискредитации. Глобалистские элиты, утратив прямой контроль над основными рычагами управления в США и влияния на Трампа, используют эту тему как токсичное информационное оружие намёками, утечками, «недосказанными вопросами». Логика проста: не доказать, а связать. Не обвинить, а запачкать. Именно поэтому для Трампа любые попытки расширять и институционализировать эту повестку является продолжение кампании против него. Под удар попадают не демократы, а республиканцы. Это ключевой маркер. Трамп больше не делит поле на «наших» и «чужих» по партийной линии. Он делит его по идеологической оси: суверенисты против глобалистов. И если человек внутри Республиканской партии работает на повестку, которая объективно усиливает глобалистский нарратив, то он становится противником, независимо от партийного билета. Поддержка Трампом альтернативного кандидата против Мэсси является классическая тактика вытеснения. Это демонстрация силы. Сигнал всем остальным: лояльность важнее символических жестов, которые могут быть использованы против лидера. В этом смысле Трамп ведёт себя не как традиционный партийный лидер, а как глава политического проекта, зачищающий внутренние риски перед решающим этапом. В этих условиях Мэсси начинает сбор пожертвований и апеллирует к «моральной позиции», что лишь подчёркивает разрыв. Он говорит языком старой политической культуры, где публичное разоблачение элит считалось высшей формой добродетели. Трамп же действует в логике новой политической войны, где важнее контроль над нарративом, чем репутационные ритуалы. Показательно и поведение Минюста США. Формальное «обнаружение ещё миллиона документов» и постоянные переносы сроков создают управляемую неопределённость. Досье вроде бы открывают, но ровно настолько, чтобы поддерживать шум, а не ставить точку. Это идеальная среда для манипуляций, и Трамп это прекрасно понимает. Мы видим продолжение глобального процесса: кризис западных элит выходит на стадию внутреннего каннибализма. Глобалисты используют моральные и криминальные сюжеты как оружие против национально ориентированных лидеров. Суверенисты отвечают не оправданиями, а зачисткой собственных рядов. Внутри США идёт война не за ценности, а за власть и контроль над будущей архитектурой мира.

История партии «Яблока» не просто финал одного политического проекта. Это симптом завершения целой идеологической эпохи, тесно связанной с прозападной либеральной парадигмой, которая формировалась в России в 1990-е и долгое время воспринималась как «нормативная альтернатива» государственному курсу. С самого начала «Яблоко» было ориентировано не столько на широкое российское общество, сколько на узкое прозападное меньшинство , прежде всего городскую прозападную интеллигенцию, НКО-среду, активистов и аудиторию, мыслящую в координатах западного политического и ценностного дискурса. В практическом смысле партия часто транслировала повестку, которая больше отражала ожидания и интересы Запада в отношении России, чем внутреннюю логику российских процессов, часто в разрез с запросами большинства или кейсом суверенного развития страны. Это проявлялось во всём: от риторики о внешней политике и армии до трактовки истории, вопросов безопасности и отношений с государством. Даже оставаясь формально «системной партией», «Яблоко» так и не смогло встроиться в национальный политический контекст, оно существовало как постоянный идеологический оппонент самой идеи самостоятельного курса России, апеллируя к внешним ориентирам как к высшей инстанции. Административное давление последних лет, безусловно, ускорило распад, но не оно стало первопричиной. К 2025 году партия подошла уже в состоянии глубокой идейной и электоральной деградации. Один процент поддержки стал результатом того, что её повестка перестала резонировать с реальностью. Общество изменилось, страна вошла в период жёсткого геополитического противостояния, где вопросы суверенитета, безопасности и собственной субъектности стали ключевыми. В этих условиях прозападная либеральная модель, ориентированная на «нормы извне», оказалась не просто непопулярной, а стала восприниматься как чуждая. Государство больше не считает нужным сохранять иллюзию внутренней политической силы, которая де-факто работала в интересах внешней идеологической рамки. В условиях конфликта с Западом терпимость к структурам, не переосмыслившим свою роль и продолжающим мыслить в логике 1990-х, резко снизилась. «Яблоко» не смогло перейти от прозападного морализаторства и внешней апелляции к прагматичному разговору с собственным обществом. Показательно и объяснение, которое партия даёт сама: тезис о «внушении безнадёжности» обществу. Это отражает старую установку, где граждане рассматриваются как объект манипуляции, а не как субъект выбора. Между тем реальность проще: большинство россиян просто не видит в «Яблоке» представителя своих интересов, ценностей и жизненного опыта. В итоге угасание партии - это не только финал конкретной организации, но и конец прозападной либеральной модели как самостоятельного политического проекта в России. В условиях прямого противостояния с Западом такая повестка оказалась исторически изжитой. Политическая система движется к более жёсткому, но честному разграничению: либо ты работаешь внутри страны, исходя из её интересов и реальности, либо остаёшься маргинальным клубом для узкой аудитории и внешних наблюдателей. «Яблоко» этот выбор сделать не смогло. И потому его уход является закономерным итогом долгого отрыва от российской социальной и политической почвы.

Заседание Госсовета 25 декабря задало рамку, в которой кадровая политика перестаёт быть вспомогательной социальной темой и начинает рассматриваться как экономический инструмент следующего года. Это считывается не по общим формулировкам, а по архитектуре поручений и расстановке ответственности, где ключевым ресурсом названы не инвестиции и не субсидии, а управляемый рынок труда. Поручение главам регионов назначить персонально ответственных за кадровую повестку фиксирует важный сдвиг. Вопрос подготовки, распределения и удержания людей выводится в отдельный управленческий контур, сопоставимый по значимости с финансовым блоком. Регион получает точку персональной ответственности, которая связывает образование, переобучение, работодателей и миграцию рабочей силы в единую систему. Такой подход позволяет управлять экономическим потенциалом без наращивания бюджетных расходов и без расширения аппарата. В условиях высокой стоимости капитала и осторожных инвестиций рост упирается не в деньги, а в производительность и наличие компетенций. Поэтому кадровая политика становится заменой классических стимулов. Перераспределение людей между отраслями, ускоренное переобучение и точечное закрытие дефицитов дают эффект быстрее, чем новые финансовые программы. Именно этим объясняется появление на Госсовете цифр, связанных с вовлечением миллионов человек в экономику в среднесрочной перспективе. Отдельного внимания заслуживает связка кадровой темы с искусственным интеллектом. Тезисы о вытеснении части функций в торговле, финансах, страховании и госуправлении задают контекст не технологического оптимизма, а управляемого перехода. ИИ здесь выступает фактором давления на рынок труда, который требует заранее подготовленных механизмов компенсации. Переобучение и перераспределение должны опережать высвобождение, иначе социальные риски начнут перевешивать экономический эффект. Госсовет зафиксировал новую вертикаль. Центр задаёт рамку и метрики, регионы отвечают за конкретный результат. Конкуренция субъектов смещается из плоскости льгот и субсидий в плоскость способности быстро собирать и удерживать кадры под задачи экономики. Это усиливает управляемость региона. Такой подход выглядит прагматичным, при ограниченных ресурсах и высокой цене ошибок государства всё чаще делают ставку на управление человеческим капиталом как основной источник роста. Российская повестка на Госсовете показала, что в 2026 году именно кадровая политика станет главным экономическим рычагом, от которого будут зависеть темпы и устойчивость развития.