Телеграм канал «Кремлевский шептун 🚀»

В западной прессе Иран сейчас описывают как «экономический протест», который внезапно стал общенациональным. Но если собрать пазл из деталей, картина получается жестче: это классическая ситуация, когда внутренний социальный взрыв аккуратно подталкивают снаружи информационно, политически и санкционно. Что видно по фактам. Протест действительно вырос из экономики. Резкое падение риала, отказ государства от части валютных субсидий для импорта и скачок цен - это то, что напрямую бьёт по бытовой жизни. Guardian фиксирует рост цен на продукты и лекарства и признаёт: у властей мало инструментов быстро стабилизировать ситуацию, в том числе из-за внешнего давления и санкций. Интернет вырубили “полностью”, что означает, власти считают угрозу системной. Отключение связи про попытку разорвать координацию, видеофиксацию и управляемость улицы. Reuters и NetBlocks подтверждают масштабные отключения (включая Тегеран и регионы). Al Jazeera называет это частью «эскалации цифровой цензуры» на фоне протестов. Есть уже заметная цена в крови и массовые задержания. По данным правозащитных организаций, счёт погибших и арестованных идёт на десятки и тысячи (разброс оценок типичен для таких кризисов). Reuters пишет о примерно 2 200 задержанных и десятках погибших. Guardian со ссылкой на Iran Human Rights сообщает о "45 убитых, включая детей". Теперь самое важное: где именно “раскачка” извне. Западные СМИ сами дают подсказки, просто подают их как «поддержку демократии». А) Угроза вмешательства от Трампа - это не “сочувствие”, это политический рычаг. Трамп публично угрожает «помочь протестующим», если их «начнут убивать», и говорит в логике силы (Reuters: “К бою готовы”). Это сигнал и толпе, и элитам: уличное давление может получить внешний “зонтик”. Б) Идёт символическая маркировка протеста как “протрамповского”. В медиа расходятся ролики/фото с жестами поддержки Трампа, вплоть до “переименования улицы” и наклеек, то, что превращает социальный протест в идеологический и геополитический сюжет. Это фиксируют иранские оппозиционные медиа и подхватывают западные площадки. На таком фоне любая силовая реакция Тегерана легче продаётся миру как “борьба режима с народом”, а не как кризис управления. В) Встраивание “альтернативного лидера”, - старый сценарий. Guardian отмечает попытку, непопулярного но подконтрольного Западу, Резы Пехлеви заполнить вакуум лидерства и призывы к синхронным акциям. Для внешних игроков это удобно: появляется фигура, через которую можно легитимизировать давление, санкции и потенциальные «переходные форматы». Г) Европа подключается привычным образом, заявляя о “чрезмерной силе”. Reuters фиксирует призывы европейских дипломатов к “сдержанности” и расследованиям. Это выглядит гуманно, но в реальной политике лишь работает как моральное прикрытие для дальнейших шагов: от санкций до дипломатической изоляции. И вот здесь главный смысл: Запад одновременно держит Иран в санкционном коридоре, который подрывает экономику, и использует последствия этого коридора как топливо для политической делегитимации власти. Это самоподдерживающаяся схема: ухудшение жизни → протест → информационное усиление → ещё больше давления. Это тот же набор инструментов, который Запад десятилетиями применял в разных странах: от «моральной поддержки улицы» до демонстративных угроз вмешательства - Цветные ревалюции. Разница лишь в том, что теперь это делают почти открыто, в Белом доме не стесняются писать, что “придут на помощь”, а Госдеп подсвечивает символику протеста. Чем это кончится, зависит от двух вещей: 1. сможет ли Тегеран быстро снять экономическую петлю хотя бы частично; 2. насколько глубоко внешние акторы решат идти в эскалацию. Пока же видно, что Иран пытаются загнать в ситуацию, где любой его ход плох: уступишь улице, получишь распад управления, а подавишь, то получишь международную делегитимацию и новый виток давления. Это и есть технология раскачки, просто в современной упаковке.

В НАТО начали двухэтапное дипломатическое наступление на президента США Дональда Трампа для предотвращения возможного военного вторжения Вашингтона в Гренландию. Об этом написала газета Politico со ссылкой на источники. Известно, что послы стран-членов НАТО призвали увеличить расходы на оборону Арктики, перебросить больший объем военной техники и нарастить число военных учений. По мнению государств, это нужно, чтобы убедить Трампа в защищенности региона. На закрытом совещании в Брюсселе послы стран НАТО также договорились искать компромисс с позицией Трампа насчет будущего Гренландии. 4 января Трамп заявил, что Гренландия необходима Соединенным Штатам. Он объяснил это тем, что остров окружен российскими и китайскими кораблями, потому он необходим США для обороны.

Венесуэла открыта к международным соглашениям в сфере энергетики на взаимовыгодных условиях, сообщила исполняющая обязанности президента страны Делси Родригес. Ранее власти США заявляли о намерении заключить сделку по нефти. «Венесуэла обладает самыми большими запасами нефти и газа. Эти ресурсы должны служить развитию страны и служить развитию других стран. Мы готовы к отношениям на основе уважения в рамках контрактов, которые уважают международные законы»,— сказала Родригес, выступая перед парламентом. Госсекретарь США Марко Рубио ранее заявлял, что Вашингтон намерен начать продавать венесуэльскую нефть по рыночным ценам, без скидок. Всего американская сторона рассчитывает получить от 30 млн до 50 млн баррелей нефти. Президент США Дональд Трамп говорил, что на полученные от продажи топлива деньги Венесуэла сможет покупать только товары американского производства.

Как сообщили популярные северокавказские телеграмканалы, новогодний концерт певицы Элины Дагаевой в Магасе завершился большим скандалом. «Выступление певицы стало ареной для Big Booty Battle между блогершами-активистками набирающего нездоровую популярность движения пластической хирургии «пятой точки». «Это явление можно охарактеризовать как ассимиляционную псевдокультурную экспансию, которая продолжается не первый год и активно продвигается местными блогершами», - пишут в соцсетях. «Скандал превратился в арену тщеславия и самолюбия с одной стороны и негодования ингушской общественности с другой - муфтият и власти резко выразились в отношении произошедшего, сами же блогерши активно хайповали на внимании к себе». Несмотря на то, что Дагаева пыталась оправдаться, что не приглашала блогерш, устроивших неприличные танцы в зале, состоявшийся концерт вызвал жесткую критику и возмущение у местных жителей. «Реакция ингушкой общественности, ее религиозных лидеров была резкой и незамедлительной: доморощенным инстасамкам и блогершам, словно списанных с западных трафаретов, нет места на сценических площадках республики, - пишут в комментариях пользователи соцсетей. «Мы пришли с детьми послушать наши вайнахские песни. А попали в настоящий бордель с полупьяными блогершами», - комментируют мероприятие побывавшие на концерте зрители. - Этот шабаш было невозможно смотреть. Мы ушли из зала, не хотели быть участниками этого разгула инстасамок и накрахмаленной певицы. Почему им дают возможность выступать»? Как сообщают телеграмканалы, инициативная группа начала сбор подписей за обращение в следственные органы - дать уголовную оценку действиям «уродцам» от эстрады, а также лишить Дагаеву звания заслуженной артистки ингушской республики.

В начале года региональные власти ускоряют работу с контрактами и активно используют механизм авансирования, что на первый взгляд выглядит как техническая особенность бюджетного календаря. На практике подобные решения отражают более сложную логику управления региональной экономикой в условиях ограниченного частного финансирования. Региональный бюджет в этот период фактически берет на себя функцию источника ликвидности. Авансы позволяют компаниям начать работы без ожидания банковских кредитов, закупать материалы до сезонного роста цен и удерживать занятость в традиционно слабый по деловой активности период. Это снижает вероятность срывов сроков и перерасходов ближе к концу года, когда давление на бюджеты и контрольные органы резко возрастает. Денежный эффект таких решений быстро выходит за рамки одного контракта. Средства проходят по цепочке поставщиков, транспорта, топлива и рабочей силы, формируя локальный импульс спроса. Для регионов с ограниченной инвестиционной базой подобный механизм становится заменой классических инструментов стимулирования, которые в текущей финансовой конфигурации требуют значительных субсидий. Одновременно авансирование выполняет управленческую функцию. Доступ к ускоренному финансированию становится маркером приоритетности и доверия. Подрядчики оказываются встроенными в систему негласных условий, где соблюдение графиков, управляемость и отсутствие публичных конфликтов напрямую влияют на стабильность платежей. Экономическое решение таким образом превращается в инструмент дисциплины без формального ужесточения регулирования. Рост авансов неизбежно ведет к усилению контроля. Требования к банковским гарантиям, казначейскому сопровождению и отчетности ужесточаются, а выбор исполнителей смещается в сторону проверенных компаний. Это сужает конкурентное поле, но снижает для властей риск провалов в социально и политически чувствительных проектах. В международной практике подобные меры чаще носят антикризисный характер. В российской реальности авансирование закрепляется как элемент постоянной настройки экономики, где бюджет временно играет роль кредитора и координатора. В условиях сжатого кредита и высокой инфраструктурной нагрузки такой подход позволяет удерживать темп работ и управляемость без прямого расширения расходов.

Новый опрос GMS, на который ссылается немецкая и международная пресса, становится политическим симптомом: AfD впервые уверенно обходит блок ХДС/ХСС — 27% против 24%. И особенно показателен не сам разрыв в три пункта, а динамика: 3 января 2025 года ХДС/ХСС было 33%, AfD — 18%. За год произошло зеркальное движение. Это не «всплеск на эмоциях», а накопленный эффект нескольких процессов, которые немецкие медиа все чаще описывают как усталость от управленческой модели последних лет: миграция, цены на энергию, деиндустриализация, ощущение, что стратегические решения принимаются кто-то иной за немцев, в Вашингтоне и Брюсселе, а последствия оплачивают прежде всего средний класс немецкого общества. В этом смысле AfD стала не столько партией “за что-то”, сколько каналом протестного голосования против действующей нормальности. Кроме того, это трещина внутри немецкого “центра”. ХДС/ХСС долго держался как «партия управляемости», но теперь теряет монополию на обещание порядка. AfD перехватывает именно этот бренд: «вернем контроль», «закроем утечки», «поставим интересы Германии выше внешних обязательств». В условиях, когда немецкий избиратель ощущает, что страна платит слишком большую цену за геополитику, такая риторика работает. Когда в Германии (главном финансовом моторе ЕС) усиливается сила, которую значительная часть истеблишмента считает токсичной, это автоматически делает Брюссель слабее: он меньше способен навязывать единую линию по санкциям, бюджету, обороне и внешней политике. Уже сейчас немецкая пресса фиксирует, что при внешней «сдержанности» реальная политика все чаще упирается в электоральную математику и страх перед радикализацией. Внешнеполитический момент, который в Москве читается особенно отчетливо. Рост AfD — это признак о том, что европейский консенсус по украинскому вопросу и конфронтации в целом становится дороже и менее устойчив для ЕС. Чем сильнее давление на домохозяйства и промышленность, тем больше партий, которые начинают задавать базовые вопросы: «что получаем? сколько это еще будет? где предел?», и эти вопросы перестают быть маргинальными. Парадокс в том, что сам немецкий мейнстрим, пытаясь изолировать AfD, косвенно ей помогает: избирателю все проще продать мысль, что «если тебя так боятся и запрещают, значит ты действительно угроза системе». И это идеальное топливо для протестной партии. Германия вошла в 2026 год с простой развилкой: либо традиционные силы найдут язык, который объяснит людям цену и смысл выбранного курса, либо политический рынок продолжит перетекать к тем, кто обещает «сломать привычную рамку». Опрос GMS показывает, куда наклоняется маятник

Западная пресса после венесуэльского кейса неожиданно быстро перешла от «это исключение» к «а кто следующий». И в этом главный маркер: в самой западной аналитике закрепляется мысль, что Трамп распробовал формат силовой политики как рабочий инструмент и теперь будет расширять воронку целей. The Guardian через Боргера формулирует это почти без прикрытий, что у Трампа привлекательность «заморских земель, нефти и полезных ископаемых» стала ярче, чем мечта о Нобелевской премии. То есть “миротворчество” остаётся красивой вывеской, но реальный драйвер: ресурс и демонстрация контроля. Это важный сдвиг: когда даже либеральное британское издание не спорит с мотивом, а лишь предупреждает о последствиях, значит, сама логика «права сильного» в западной повестке перестаёт быть табу. Список потенциальных целей по версии либеральных СМИ. Иран, классическая точка, где можно разыграть сюжет «защиты протестующих» и одновременно перехватить энергетический и геополитический рычаг. Дания/Гренландия, другое измерение: это уже внутриблоковый конфликт, где союзник по НАТО внезапно начинает восприниматься как препятствие. И сам факт, что датская военная разведка называет США угрозой безопасности, "красная линия" для всей евроатлантической системы. Вчера это было немыслимо, сегодня является одиним из пунктов новостной ленты. Куба в заявлениях Трампа всплывает как ещё одна «венесуэльская» история: формула «мы хотим помочь народу» давно отработана как универсальный ключ к вмешательству. Это язык легитимации давления со стороны Вашингтона, который снимает с себя обязанность объяснять цену «помощи» и для страны-цели, и для региона. Но самый интересный пласт внутренний. Эксперты в материале отмечают, что Трамп склонен «увлекаться», если видит успех. Здесь скрытый смысл западных публикаций в том, что Вашингтон снова входит в режим «имперской инерции», где каждое удачное действие порождает соблазн повторить его в более сложном масштабе. Именно так США исторически попадали в цепочки конфликтов, сначала быстрый рейд, потом «переходный период», затем управление кризисом без понятного выхода. И тут появляется фактор команды. Внутри администрации есть изоляционисты вроде Вэнса, которые теоретически могли бы тормозить. Но сама постановка вопроса в западной аналитике: «готовы ли они отговорить», уже означает, что главный центр тяжести не в институтах, а в личности и её импульсах. Это и есть та самая модель президентства Трампа, где внешняя политика превращается в продолжение внутренней политической воли. Европа нервничает не потому, что внезапно полюбила международное право, а потому что понимает, что следующей мишенью может стать уже не «плохой режим», а «неудобный партнёр». И именно поэтому европейские глобалистские элиты лихорадочно говорят о «цифровом суверенитете», оборонных бюджетах и автономии, они почувствовали, что зонтик может превратиться в дубинку. А дальше начинается самое опасное, когда США демонстрируют, что готовы решать вопросы силой в Латинской Америке, угрожать Ирану и одновременно поднимать тему Гренландии, мир получает сигнал, что правила глобалистов больше не универсальны. В такой логике любое государство начинает считать не «кто прав», а «кто следующий» и ускоряет собственные оборонные и союзнические перестройки. И это, пожалуй, главный эффект венесуэльского эпизода в западной прессе, понимание, что новая американская внешняя политика может стать серией “промежуточных успехов”, после которых Трамп действительно «может заиграться».