Телеграм канал «Классное внеклассное»

Первая суббота сентября. А я всё думаю: почему всё «первое» так дорого и так запоминается?
Первая суббота. Первый день знакомства. Первое «здравствуйте», от которого внутри что-то ёкает. Первые слова, первый смех, первый взгляд, который ты ловишь и не можешь забыть.
Первое чувство - оно ведь не про «лучше» или «хуже». Оно про другое. Про то, что мир впервые приоткрыл перед тобой дверцу - и ты заглянул туда с замиранием сердца. Всё было в новинку, всё казалось огромным и чуть-чуть волшебным. Ты ещё не знал, как бывает дальше, - и потому каждое «впервые» впитывал всей кожей.

Первое - как чистый лист. Ещё пустой, ещё пахнущий свежестью, ещё обещающий всё на свете. На нём ещё нет ошибок, разочарований и «ну, бывало и лучше». Есть только трепет, только ожидание, только дрожь от неизведанного.
А ещё первое - оно навсегда с нами. Мы можем забыть, что было вчера, но первое «я тебя люблю» помним до конца дней. Первый поцелуй, первую улыбку, первую субботу какого-то особенного сентября - они остаются в нас навсегда, как первые страницы нашей собственной книги.

Наверное, потому первое и дорого: это прикосновение к началу. А начало - всегда чудо.
Каким будет ваше «первое» в эту субботу? Может, первая прогулка по осеннему парку, первое знакомство, первая чашка чая с тем, кто станет родным? 🤍

Первая суббота сентября. А я всё думаю: почему всё «первое» так дорого и так запоминается?
Первая суббота. Первый день знакомства. Первое «здравствуйте», от которого внутри что-то ёкает. Первые слова, первый смех, первый взгляд, который ты ловишь и не можешь забыть.
Первое чувство - оно ведь не про «лучше» или «хуже». Оно про другое. Про то, что мир впервые приоткрыл перед тобой дверцу - и ты заглянул туда с замиранием сердца. Всё было в новинку, всё казалось огромным и чуть-чуть волшебным. Ты ещё не знал, как бывает дальше, - и потому каждое «впервые» впитывал всей кожей.

Первое - как чистый лист. Ещё пустой, ещё пахнущий свежестью, ещё обещающий всё на свете. На нём ещё нет ошибок, разочарований и «ну, бывало и лучше». Есть только трепет, только ожидание, только дрожь от неизведанного.
А ещё первое - оно навсегда с нами. Мы можем забыть, что было вчера, но первое «я тебя люблю» помним до конца дней. Первый поцелуй, первую улыбку, первую субботу какого-то особенного сентября - они остаются в нас навсегда, как первые страницы нашей собственной книги.

Наверное, потому первое и дорого: это прикосновение к началу. А начало - всегда чудо.
Каким будет ваше «первое» в эту субботу? Может, первая прогулка по осеннему парку, первое знакомство, первая чашка чая с тем, кто станет родным? 🤍

Дорогие, приглашаю вас на презентацию второй книги: «В Петербурге время объятий. Роскошь быть собой».

Петербург,
Невский проспект,
Легендарный Дом книги.

16 сентября, 19:00.

Предлагаю обычную среду сделать волшебной.
Будем сплетничать: обсудим детали в отношениях Давида и Таси ) В чем она — магия их любовного воздействия друг на друга..?

И, как всегда, поговорим и Тайном саде (как нам всем без него никак) и про полное французского шарма Joie de vivre …

Алексей Константинович Толстой (5 сентября 1817–1875).
Русский поэт, писатель и драматург. Автор исторического романа «Князь Серебряный», драматической трилогии («Смерть Иоанна Грозного», «Царь Фёдор Иоаннович», «Царь Борис»), проникновенной лирики («Средь шумного бала, случайно...», «То было раннею весной»).

Один из создателей образа Козьмы Пруткова (вместе с двоюродными братьями Жемчужниковыми).

Кстати, именно он одним из первых в русской литературе обратился к мистике — повести «Упырь», «Семья вурдалака». 

Детали про историю с улицей…
В Якутске в 2010‑х в районе ДСК «Победа» появилась улица Виктория. Название быстро связали с именем жены депутата Ил Тумэна Владимира Фёдорова. Сам Фёдоров настаивал, что не лоббировал название, а оно будто бы возникло из‑за близости к улице Победы и парку — якобы «Виктория» тут как символ победы. Но фраза депутата про то, что он «назвал бы и город в честь жены», сильно разошлась в медиа и соцсетях и стала почти крылатой. Реакция была смешанной: кто‑то улыбался, кто‑то критиковал за демонстративность.

Где в литературе встречается похожее:
С ходу вспоминаются несколько линий, где имя любимого человека буквально «встраивается» в мир — в названия, посвящения, легенды.

• Посвящения и имена в заглавиях.
В русской классике сплошь и рядом: «Анна Каренина» Толстого, «Евгений Онегин» Пушкина. Тут не про улицы, но принцип похожий: имя героя становится названием целого мира, который строит автор.

• Легенды и топонимы как признание в любви.
В фольклоре и романтической прозе часто встречаются истории, когда место называют в честь возлюбленной: это типичный мотив баллад и преданий о верности и страсти. Он есть и в европейской, и в русской традиции — от романтиков XIX века до стилизаций под старину в XX веке.

• «Вечные» посвящения. У поэтов Серебряного века (например, у Блока или Ахматовой) адресаты стихов становятся почти топонимами внутреннего мира лирического героя: город, комната, улица — всё звучит как имя. Это не буквальные названия улиц, но работает та же поэтическая логика: любовь присваивает пространство.

• Фантастика и утопии. В современной прозе иногда обыгрывают идею переименования городов и планет в честь любимых — как гиперболу чувства. Это уже ближе к ироничному переклику с фразой депутата: масштаб «назвать город» становится художественным приёмом.

Примеры из литературы:
1. Дж. Р. Р. Толкин — «Сильмариллион» (повесть о Берене и Лютиэн)
Самый знаменитый литературный (и реальный) случай «назвать в честь жены». Толкин создал эльфийку Лютиэн по образу своей жены Эдит — ещё в 1917 году, увидев, как она танцует в лесной поляне. А потом высек имя Lúthien на её надгробии и Beren— на своём.
В письме сыну Кристоферу в 1972 году он написал:
«Краткая и сухая надпись — если не считать слова "Lúthien", которое говорит за меня больше, чем множество слов: ибо она была (и знала, что была) моей Лютиэн» .
Толкин добавил, что никогда не называл Эдит Лютиэн вслух — но именно она стала источником истории, которая позже легла в основу «Сильмариллиона». 

2. Иван Тургенев — «Отцы и дети»
В романе есть прямая фраза о том, что герой назвал свою деревню в честь жены: 
«Он назвал свою деревню этим именем в честь жены».
Речь о Николае Петровиче Кирсанове, чья усадьба и вся жизнь пронизаны тихой преданностью памяти жены. Это не громкий жест, как у депутата, а скорее домашняя, камерная форма любви — имя живёт в названии места, где человек проводит каждый день.

3. Уильям Шекспир — «Антоний и Клеопатра»
Антоний не называет город в честь Клеопатры — он делает большее: отказывается от Рима ради Александрии, где живёт она. Город и женщина становятся синонимами. Его знаменитая фраза из I акта:
«Let Rome in Tiber melt, and the wide arch / Of the ranged empire fall! Here is my space.» («Пусть Рим растает в Тибре, пусть рухнет / необъятная арка империи! Моё место — здесь») .
А перед смертью он произносит: «I am dying, Egypt, dying» — «Я умираю, Египет, умираю», обращаясь и к женщине, и к стране одновременно. Это, пожалуй, литературный предел того, о чём говорил депутат Фёдоров: не просто назвать место в честь любимой — а сделать её имя именем целого мира. 

Бонус из истории. Александр II в 1857 году переименовал посёлок Кийск в город Мариинск — в честь императрицы Марии Александровны, своей жены. А Пётр I назвал Екатеринбург в честь жены Екатерины I. Так что Фёдоров, как видите, в хорошой компании — просто масштаб поменьше.

Наринэ Абгарян
Осень похожа на уже прочитанную, но успевшую позабыться книгу — каждая страница о том, что знаешь и о чём смутно помнишь, каждая страница — возвращение туда, где уже побывал. Ночи отныне наполнены шумом дождя, утра пахнут обессилившей, но ещё не остывшей землёй, солнце, растерявши всю свою чинную неспешность, суетливо скользит по краю неба, не поднимаясь выше холмов — время солнца ушло, настали чужие времена. 

А дальше всё было непросто. В СССР Сергея Донатовича не печатали: рассказы его выходили слишком острыми, слишком цепляли за живое, слишком высмеивали то, что принято было не замечать. Часть текстов ходила по рукам в самиздате, что-то утекало в эмигрантские журналы - иногда без ведома самого автора. В 1976 году Довлатова исключили из Союза журналистов СССР. А в 1978-м, не выдержав давления, он эмигрировал в США.

В Нью-Йорке Довлатов не пропал, а расцвёл. Стал главным редактором еженедельной газеты «Новый американец», которая быстро полюбилась эмигрантской среде. Его статьи печатали престижные американские журналы - Partisan Review и The New Yorker. За двенадцать лет эмиграции он издал двенадцать книг в США и Европе. Но при этом ранние, написанные ещё в СССР тексты он переписывал заново - а в завещании и вовсе запретил их повторную публикацию. Слишком они казались ему незрелыми. Довлатов был строг к себе так же честно, как и к миру вокруг.

Ушёл он рано - 24 августа 1990 года, в Нью-Йорке, от сердечной недостаточности. Похоронен на кладбище Маунт-Хеброн. Но слова его - не ушли. Не словам свойственно переживать своих авторов.

В нём было удивительное: тонкая ирония, афористичность и умение подмечать абсурдные, комичные стороны жизни - даже там, где, казалось бы, ничего смешного. Многое у него автобиографично: служба в армии, журналистские будни, жизнь в эмиграции. Он писал о себе - а узнавали себя все.

Среди самых известных его книг:
• «Зона: записки надзирателя» - об армейских буднях, суровых и смешных;
• «Заповедник» - об экскурсоводе в Михайловском, который ищет Пушкина, а находит себя;
• «Компромисс» - новеллы о журналистских буднях, где сама правда и есть самый лучший компромисс;
• «Чемодан» - горько-смешные рассказы о вещах, привезённых из СССР;
• «Соло на ундервуде» - отрывки из записных книжек, довлатовский монолог;
• «Наши» - рассказы о родственниках, таких узнаваемых;
• «Иностранка» - о жизни эмигрантов «третьей волны»;
• «Филиал» - грустная история о встрече эмигранта с первой любовью.

Признание на родине пришло, увы, уже после его смерти - в конце 1980-х его начали печатать в СССР. Но написано нами не зря: Довлатов из тех, кто остаётся с читателем надолго. Перечитываешь - и каждый раз будто снова садишься с ним за стол, попить чаю и посмеяться над тем, как устроена жизнь.