Телеграм канал «KATABASIA»

За недавней чашкой ромашкового чая перед концом света наш новый автор Ира Левченко размышляла о возвращении человеку его доли участия в удобно «неизбежном» будущем тёмных теорий. А в этот раз она отправляется в заброшенную психбольницу Алленберг в Калининградской области, чтобы с помощью акторно-сетевой теории Бруно Латура на её руинах обнаружить воплощённые в каменной кладке представления о норме и безумии, отделить связи, правила и представления между людьми и вещами от них самих, а стену — от направлений движения, которые она задаёт.

И выясняется, что не так-то это просто — одни и те же стены формируют лечебницу, военный объект, достопримечательную руину, предмет размышления. И в каждом случае действуют по-разному. Даже сама попытка описать происходящее вовлекается в сеть участников: сетевые байки, собственные поездки и последовавшие размышления формируют новый текст, порождающий новые расходящиеся тропы — уже для читающего сейчас эти буквы. 

Стены тоже что-то делают

Но дальше случилось кое-что интереснее развенчания страшилок. На экскурсии нам рассказали о философии пространства, экскурсовод привёл пример: если поставить перед человеком стену, ему уже не нужно приказывать, куда идти. Стена сама изменит набор доступных действий — её придётся обойти, перелезть, остановиться, выбрать другой маршрут. В его рассказе это было связано прежде всего с Фуко, дисциплинарными пространствами и архитектурой, которая позволяет организовывать человеческое поведение без необходимости каждую секунду непосредственно им управлять. Но меня в этот момент заинтересовала другая сторона происходящего. Я почему-то зацепилась за эту стену.

Потому что если стена действительно изменила моё действие, почему в описании происходящего она должна оставаться пассивной декорацией?

Сегодня нашему проекту исполняется шестнадцать лет. Новостью, которой мы все уже хотим насладиться, мы пока вас порадовать не можем, но по крайней мере пик рилейтед — разрешение уже близко.

Шестнадцать лет — долгий срок. Площадки, на которых существовала Катабазия, возникали, расцветали и рушились. Зарождались, реализовывались или пропадали втуне творческие замыслы. Приходили, уходили и возвращались или навсегда исчезали люди — центральные персонажи и деятели проекта, конфиденты и гранд-конфиденты, редакторы, художники, авторы, друзья, братья и сёстры. Не счесть плановых мистических трансформаций, которые мы пережили, которые закончились конструктивными или неконструктивными потерями или навсегда нас изменили.

И всё же — мы не только продолжаем, но и берём на себя более амбициозные задачи и планы, которые, даже если дольше, чем надеялись, всё равно выполняем. Можно быть уверенным: условия будут меняться, но если только неведомая сила не решит прокипятить этот заражённый жизнью каменный шарик, то мы не отступим и не исчезнем. А это значит — для всех нас снова придут и новая весна, и новое Лето Любви, и новая Зима Ненависти, и любой неведомый ещё ныне сезон, какой бы нам ни взбрело в голову.

Благодарить за это стоит вас, всех и каждого читающего сейчас эти строки. Тех, кто все эти годы всем возможным нас поддерживал или проклинал на чём свет стоит, кто донатил на наши безумные проекты и смотрел фантасмагорические новогодние обращения, исполнял эти проекты, снимал эти обращения, писал или рисовал, редактировал или верстал для нас, читал и смотрел написанное и нарисованное, кто кидал в нас цветок или тухлое яйцо — и тех, в кого они попадали; тех, кто жил и дышал полной грудью вместе с нами и в общем контексте, на нашей контркультурной волне. Спасибо.

С шестнадцатилетием, конфиденты, с Праздником. Пусть этот путь не заканчивается.

Вечная слава горящим сердцам.

Сегодня в 3:05 по Вавилону-на-Москве наступает астрономическое осеннее равноденствие — осень уже почти перевалила за середину, скоро ночь станет длиннее дня (по крайней мере, в полушарии, где пока что обитает больше всего конфидентов). Время насладиться плодами сделанного в этом году (или огорчиться ими — смотря по сделанному), отрефлексировать всё, что произошло за последние 9-12 месяцев, и принять решение, стоит ли двигаться на следующем витке Колеса тем же образом или поискать нечто новое.

Время разобрать собранное и решить, что из него действительно наше. В этом году что-то пришлось (и ещё придётся!) снимать с поля раньше срока, что-то нести окольными дорогами, кое-что спрятать до лучших времён. Не все сегодня окажутся за общим столом: одни теперь далеко, другие могут, но не придут. И всё же стол накрыт. И за ним давайте отделим спрятанное под полой от подсунутого извне, необходимое от привычного, собственный голос от заученной реплики.

Вспомним всё, что дошло до этой точки, не став себе чужим: людей, дела, трезвость; сохраним способность узнавать друг друга в сгустившемся мраке.

С Мабоном, конфиденты. Пусть у каждого найдётся что разделить — и с кем.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/23/mabon2026/

Ну а что касается летних фестивалей и лондонских конференций, то тут интересен один из крупнейших арестов в истории британского права: столкновение фестивальщиков с властью в 1985 году, т.н. «битва при Бинфилде» (на самом деле — битва на бобовом поле). Фестивали в Стоунхендже с 1974 по 1984 годы вызвали недовольство местных, и полиция получила указание не допустить его проведения. Полицейский кордон остановил колонну из 600 кочевников-нью-эйджеров и устроил им жестокое винтилово — кочевники таранили полицейские машины и якобы «забрасывали их кусками дерева, камнями и даже бутылками с зажигательной смесью». По другой версии никаких бутылок с зажигательной смесью у них с собой не было, да и всё, что те пытались сделать, — доехать до Стоунхенджа. В результате почти все (больше 500 человек) были задержаны с избиениями.

Фестивальщики не сдались, с 1985 по 1999 годы аресты были ежегодными и иногда исчислялись сотнями. Празднования солнцестояний в Стоунхендже проводятся и сейчас, а вот Stonehenge Free Festival всё-таки остался историей. С другой стороны, Glastonbury Festival, эдакий «британский Вудсток», с 1970 года так и проводится до сих пор.

Как и летние фестивали, проводимые в помещениях конференции и слёты в Лондоне служат коммуникации и налаживанию связей между язычниками, оккультистами, нью-эйджерами — и любым хоть сколько-то политизированным «эзотерическим» крылом, будь то почитательницы Богини или фем-ведьмы.

Но в Гластонбери разве что местные консерваторы могли бы поворчать по поводу понаехавших фриков, а вот лагерь в Гринхэм-Коммон был политической акцией против ядерного оружия. Правительство приняло решение разместить там около сотни ядерных ракет, и ведьмы, феминистки и последовательницы богини прибыли в 1981 году на место, чтобы эту инициативу заблокировать. Лагерь в виде нескольких поселений продолжил существовать до 2000 года, и Ферраро отдельно отмечает, что шалаши, укрытия из веток и брезента, в которых изначально жили протестующие, их научили строить кочевники из числа нью-эйджеров — жители Гластонбери и участники фестивалей в Стоунхендже.

Гринхэм-Коммон поддерживали с Гластонбери тесные отношения: его активистки посещали тамошние феминистические мероприятия и просили женщин прийти и поддержать Женский мирный лагерь, а Стефани Лиланд, американская эмигрантка в Гластонбери, предложила идею масштабной демонстрации «Обнимите базу», в которой женщины взялись за руки и окружили Гринхэм-Коммон. При этом многие британки считали современное им движение феминизма слишком давящим, а вот съездить на мирную демонстрацию против ядерного вооружения находили вполне положительной инициативой.

При этом ведьм и последовательниц богини там было столько, что разные поселения лагеря строили собственные алтари, судимые активистки отказывались клясться на судебной присяге Богом и хотели клясться только Богиней, а на заседания суда несли статуи Богини, чтобы поддержать арестованных. В конце концов активистки даже пригласили Стархоук для помощи в ритуальной работе и протесте.

Мы возвращаемся к переводу диссертации Шай Ферраро «Жрица, ведьма и женское движение» и сегодня выкладываем следующий отрывок, заканчивающий пятую главу описанием трёх арен, на которых разворачивалось взаимодействие новой религиозности и феминистической мысли. Гластонбери — центральный для британского язычества и Нью-Эйджа городок. Лагерь в Гринхэм-Коммон — двадцатилетнее протестное поселение, в котором ведьм и последовательниц Богини было столько же, сколько феминисток. И Лондон с окружающими его летними фестивалями и наполняющими его оккультными и мистическими конференциями, слётами и сходками, активно проходящими с конца 60-х. На каждой из них стоит остановиться поподробнее.

Гластонбери стал пристанищем для, как они сами себя называли, фриков самого разного рода: последователи Дион Форчун, друиды, хиппи, ведьмы поселились там, быстро захватили для своих нужд общественные пространства и начали организовывать книжные и эзотерические магазинчики, открывать кафе, учебные и ремесленные центры, издавать газеты и журналы, устраивать фестивали. Кроме странных и невнятных личностей Гластонбери получил мощную прослойку максимально заряженных и активных жителей, живших какой-то своей странной, но весьма активной мистической историей.

Конечно, не обошлось и без конфликтов — надо же было друидам и викканам сцепиться с феминистками.

Но в целом рассказ о Гластонбери заставляет сердце отечественного оккультиста дрогнуть от тоски по городу-дому, устроенному по собственным законам, со своими местами силы, праздниками — ну и неизбежными распрями, ну как без этого.

«Жрица, ведьма и женское движение». Глава 5. Гластонбери, Гринхэм-Коммон и фестивальное движение

Принс оценивала численность альтернативного сообщества города примерно в 500 человек (до 700 с учётом отдалённых общин и близлежащих деревень) при общем населении в 7 635 человек, причём весной и летом приезжало гораздо больше — особенно во время летнего солнцестояния и Гластонберийского фестиваля. [1006] По словам Принс, сообщество делилось на несколько различных подгрупп, «находящихся в постоянном движении из-за возникающих новых союзов...»

Как и во времена Дион Форчун и её последователей, главными местами ритуальных собраний весь год (особенно во время зимнего и летнего солнцестояний) оставались вершина холма и колодец-Чаша. Альтернативой им были Гластонберийские залы собраний, где собирались «в дни солнцестояний и равноденствий, а также в дни перекрёстных праздников Огня — для обсуждения Тайн Земли». Построенное в 1864 году, здание пришло в упадок после Второй мировой войны. В 1977 году для здания был создан попечительский совет, превративший его в общественный и культурный центр, где проходило множество представлений, фестивалей и собраний. Возникли споры о его использовании, а вместе с ними — «много фракционности и разделения между различными нью-эйджерскими группами города».

В середине 1980-х годов, когда активисты «низового крыла альтернативного сообщества участвовали в возрождении» здания, «явно духовное крыло отделилось, чтобы претворить в жизнь своё видение учебного и ремесленного центра», ныне известного как Glastonbury Experience. Открытый в 1984 году у подножия Хай-стрит центр включал внутренний дворик и кафе, магазин здоровой пищи, клинику натуральной медицины, книжный магазин и другие заведения.

Тем временем наш Агент Эс не оставляет агентурную работу и в этот раз в составе пары disrespectful people проник на кинопоказ «COIL: A WAY TO DIE», о котором мы упоминали в августе. Нежданный оргами солдаут, восстановленные из архивов эксперименты Бэланса и Кристоферсона на 8- и 16-миллиметровой плёнке, полтора часа техномагии и растворение в музыке, моменте и вечном сиянии — в гонзо-репортаже из Вавилона-на-Дунае.

A Way to Die: The Films of Peter Christopherson and John Balance. Опыт включённого просмотра

Вечером 12 сентября в уставшем от зноя Вавилоне-на-Дунае честным ребятам и девчатам оставался лишь один выход — набиться в клуб-сквот «Уловка 22» (Kvaka22) и постигать пути умирания. Самосжечься. Быть выпотрошенным маньяком-садистом. Подключиться к сатанинской дроч-машине. Созерцать фьорды Исландии. Всё вместе — через хоум-видео Слизи и Джона Бэланса в ритме того танца-вспышки из «Экстаза» Ноэ.