Телеграм канал «KATABASIA»

Ну и последним аккордом на сегодня — эссе Ибсората о свободе как ключевом для осмысления творчества и пути Летова понятии, а также как о Богинюшке, чьим солдатом он был. А ещё — о том, что делать в соседней камере после того, как ты пробил головой тюремную стену, о «красно-коричневом развороте» 90-х, сравнениях с Берроузом, Кроули и Лири. И о том, чем судьба солдата Свободы отличается от судьбы Агента, может ли первый когда-нибудь окончить свою войну и чем.

Его поражение, его торжество

Я вовсе не хочу сказать что это вот восприятие мира какое-то в корне неверное — куда там. Нынче мы очень хорошо видим, что на планете и впрямь наступает мёртвый сезон, не в первый раз, и наверно уж не в последний. За свободу можно и нужно сражаться, порой отчаянно, даже и утратив всякую надежду тоже. А люди чаще, чем хотелось бы, сами понимаете… Но мир всё же не только таков, и об этом тоже стоит помнить — иначе и смысл борьбы может потеряться. Да и в пылу сражения можно наломать немало дров, безответственно накосячить, а кому-то и волей-неволей здорово подгадить, и в этом всём Егор, конечно, тоже немало преуспел. Но таков уж путь. Берроуз прекрасно выразил это в своём финальном романе, в совершенно летовских по духу строках:

Были моменты катастрофических поражений, и моменты триумфов тоже были. Полная сосредоточенность убийцы. Когда потерпишь поражение, узнаешь, что это такое. Малодушный страх и бесчестье. Продолжать бой, лишившись оружия. Брошенный всеми. Отрезанный от всего. Но по-прежнему мы носим нашу щегольскую униформу, похожую на униформу далёкой давно погибшей планеты. Депеши из штаба? Какого такого штаба? Каждый сам за себя – если у него еще только осталась эта «самость». А осталась она не у многих.

Летов сбылся как миф эпохи, поэт, открывший поколениям русское поле экспериментов. Всю жизнь он создавал образ человека, который не принадлежит ни системе, ни публике, ни партии, ни собственному окружению — как же ещё воплотить фигуру устремления к абсолютной свободе... Но почти каждый аспект его пути обнаруживал обратное. Борьба с советской системой закончилась признанием, что советский союз он, может, защищать должен был, а не рушить. В политике бывший антикоммунист оказался рядом с национал-большевиками, Лимоновым и Дугиным, но и с ними разругался. Сам Летов объяснял превращение антисоветчика в сторонника советского проекта тем, что боролся не с идеей, а с «системой подавления», однако скорее просто задним числом придавал последовательность своему слепому движению. Даже современники описывали его взгляды как менявшиеся «с точностью до наоборот».

История с Лимоновым особенно показательна. Летов полагал, что входит в политику как самостоятельная революционная сила, но для НБП он был прежде всего знаменитым музыкантом, способным привести молодую аудиторию. Когда выяснилось, что партия требует дисциплины, организационной работы и подчинения, оказалось, что политика это не про него. По воспоминаниям Натальи Чумаковой, он действительно был «плохим партийным работником»; для партии же он был полезным культурным ресурсом. Иными словами, Летов думал, что использует политику для воплощения своих идей, а политика использовала его славу.

То же противоречие существовало внутри «Гражданской обороны». Летов создавал не группу, а авторский режим, из которого можно было выкинуть кого угодно: мощный Контроль и отсутствие нормальных отношений с, казалось бы, соратниками в контексте своего «абсолютного» видения. С Янкой этот механизм, вероятно, проявился наиболее трагически: Летов помог ей сформироваться, записывал её и ввёл в андеграундную среду, но одновременно постоянно давил и критиковал. В итоге Янка от него убежала и последние два года они почти не общались.

Летов хотел быть одновременно абсолютно свободным художником, вождём, учителем, разрушителем системы и центром чужих судеб. Но своей славой он не управлял — слава превратила его в культ; политикой не управлял — политики использовали его имя; близкими не управлял — давление разрушало близость; собственным телом не управлял — в результате лишился здоровья. Каждая новая позиция объявлялась подлинной, а предыдущая переосмысливалась так, будто противоречия никогда не существовало. Но... хотя он мог заставить целый стадион скандировать лозунг, но превратить культурную харизму в реальное политическое действие не мог.

В общем, Летов стяжал колоссальное культурное влияние, смог стать поэтом эпохи, но ошибочно принял эту позицию за власть над реальностью и людьми. Именно эту войну он и проиграл.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/10/letov-62-2/

Похороненный словно оркестр, посторонний как бог, вожак астронавтов внутренних пространств всех времен и народов, пойманный на волшебный крючок, но летающий снаружи всех измерений Егор Летов родился всего-то 62 года назад (а кажется, будто было это уже в позапрошлом эоне). Трикстер, подпольный метафизик, одинокий отечественный голос психоделической революции, он стал рупором свищущего в коллективной пост-советской душе сквозняка, каналом невиданного ранее русского поля экспериментов.

Казалось бы, поэт, герой, чуть ли не психоделический пророк — но... Одержимый абсолютной свободой — и искавший её среди идеологий подавления. Узник советской карательной психиатрии — проклинавший крушение совка. Подпольщик, бежавший от славы и шоу-бизнеса — превратившийся в массовую икону. Певец смерти, чёрно-белого режима и прыг-скока — но отчаянно утверждавший жизнь, чудо и вечность. Человек, менявший свои убеждения на противоположные, и миф о певце Вечности — где в этом поэтическом парадоксе правда, а где сказка разобраться непросто.

Сегодня мы попытаемся это сделать. И начнем с давней (9 лет ей, надо же!) опубликованной у нас статьи Ивана Белецкого «Маятник качнётся в правильную сторону: хилиазм, утопизм и революция в поэзии Егора Летова». Начать с неё стоит хотя бы и потому, что как раз в ней излагается кое-что, что насчёт Егора Летова можно сказать точно. Может быть, он не стал проводником политической силы, учителем, революционером или пророком — зато накрепко завоевал для себя вечность: ту самую, что пахнет нефтью и где времени больше не будет.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/10/letov-62/

За творчеством Самуэля Арайи (Samuel Araya) мы следим с неослабевающим интересом уже много лет. Самоучка из Асунсьона, называющий родной Парагвай «ядовитым сердцем Южной Америки», он снова и снова изобретает новую плоть для вечных идей, бессмертных духов и демонов. Бафомет и Паймон, Маг и Ведьма, персонажи Мейчена и Лавкрафта — Арайя совмещает мотивы Брейгеля и Доре с «Sinister Tarot» Моулта и вдохновляется «переоткрытым» для себя Спейром, Томасом Лиготти, Борджесом, Аланом Муром и Робертом Чамберсом.

«Спейр, его тексты и картины буквально изменили моё мировоззрение. Для меня они стали вызовом к тому, чтобы найти собственное значение для символов и образов. Они также сподвигли меня переоткрыть для себя прерафаэлитов — и вся эта странная археология наложилась на мой интерес к ужасу и разложению. Откуда у меня этот интерес? Боюсь, у меня нет ответа — полагаю, некоторые из нас просто хотят быть прокляты».

В картинах Арайи религиозно-мистическая символика сливается с его оригинальными находками (например, парное изображение Бафомета — один с атрибутом Solve, другой с Coagula) — и получается сильная авторская мифология, более близкая, наверное, к магической практике, чем к иллюстрации.

Больше изображений — в галерее у нас на сайте: https://katab.asia/2026/09/08/samu-ael/

Есть в непростой независимой анимации эдакий стихийно сложившийся жанр — «фантасмагорий, абстракций и притч», обращающийся каждый раз натурально к Бездне (беззаконному и пустому запределью вне опыта человеческого, вне «реальности», зато наполненному спонтанно возникающими и меняющимися формами) и выходящий так или иначе на вечные вопросы жизни и смерти, бытия человеком, осмысленности действительности. Скажем, индийско-канадский анимационный классик Ишу Патель (Ishu Patel) не раз водит зрителя за ручку в бардо, показывает момент смерти и выхода из тела или же вовсе ведет повествование о каком-то квазибожественном запределье. Замолчавший несколько лет назад психоделический аниматор Чад ВанГаален (Chad VanGaalen) вообще не вылезал из Бездны морфирующих абстрактных и биологических форм, иногда только отвлекаясь на очень странную фантастику. А в более приземленном и психологическом смысле над Бездной любит повисеть Роберт Морган (Robert Morgan), автор «Bobby Yeah» и «Кота с человеческими руками». У одного его персонажа чрезмерное созерцание Бездны даже заканчивается отрыванием головы…

В светлой версии того же нигде происходит действие мультфильма 2017-го года «Solar walk» — «Солнечная прогулка» венгерской аниматорки Реки Бучи (Réka Bucsi). Те же пульсирующие абстрактные формы, что и у Гаалена — но вполне применимые на дело. Те же абсурдные персонажи, что и у Моргана (у одного и голова отрывается при подозрительно схожих обстоятельствах), — но содействующие и плетущие каждый своё смысловое полотно. Такое же божественное запределье, что и у Пателя — но вполне человечное, невинное, игривое, лишённое всяких угроз и давления.

Бучи заглядывает в ту же Бездну — но не видит там ни вороватых грязных демонов, ни особого священного ужаса перед запредельем, ни даже беспамятного психоделического угара — разве что самую чуточку. Все слишком заняты: кто-то делает первые шаги по чужой планете, кто-то запускает солнечные системы, кто-то спускается в зазеркалье в поисках возвращения домой. Возможно, именно такое совместное/параллельное плетение смысла нужно миру сейчас.

Оригинал: https://katab.asia/2026/09/08/solarwalks/