Пока предприниматель боится государства, а не рынка, развития не будет. Нигде, никогда давление не давало плоды и сейчас не даст.
Без предпринимателя все бабки утонут в низкой эффективности. Надо убрать страх!
Ну и на последние деньги - надо прекратить считать образование «социалкой». Нужно вваливать бабки в математику, физику, инженерию, материалы, ИИ, и управление сложными системами. А еще важнее сохранить связь с мировой наукой, где еще возможно. Нужно «научное импортозамещение» создавать с тем же рвением, что и теневой флот.
Образование - это оборонная инфраструктура двадцать первого века.
Вместо послесловия…
Голиаф силен не только авианосцами.
Он силен способностью превращать университет, капитал, корпорацию, суд, стартап, лабораторию и армию в одну экосистему.
А слаб он там, где надо много и компромиссно договариваться, он медленный из-за толпы интересантов с правом голоса.
Голиафа надо заставлять пиздеть договариваться, напихивать ему инфоповоды без конца, изматывать всплывающими мелкими проблемами. Платить Ирану, хуситам, кубинским революционерам и венесуэльским повстанцам, зеленым, оппозиционным политикам, черным блогеркам-трансам, ассоциациям охотничьего оружия и обществу любителей инопланетян. Платить за раскачку непрерывной дерьмоповестки, лишь бы не вспоминал про Давида ни на час. Один триллион из шестнадцати должен уходить на это каждый год.
Исторически «великие державы» чаще погибали не от удара врага, а от того, что война вскрывала их гнилую неэффективность.
Давиду нужно меньше героизма и больше скучной производительной эффективности. И каждый следующий год выводить по триллиону из военной экономики в гражданскую.
Сережа Сухов позвал поболтать на тему организаций будущего и AI, но в итоге скучные организации в разговоре не прижились и мы ушли в глубокую метафизику, вам тоже будет о чем подумать. Сережа глубоко окопался в стоицизме, стоит почитать или попробовать проект «Парадигма».
Давным-давно, чуть больше ста лет назад, тоже была война.
Государство силой изымало хлеб у крестьян, обзывало частную торговлю спекуляцией, национализировало все на свете, платило военным пайками и могло направить любого гражданина и на укладку рельсов, и в забой - по щелчку пальца. Называлось это чудесное явление - военный коммунизм.
Говорят, тогда тоже была полная жопа: иностранная интервенция, потеря промышленных районов, коллапс денежной системы, голод и Гражданская война.
Поэтому некоторые любители исторического БДСМ военный коммунизм, в общем-то, оправдывали: время было «такое», непростое. Победа была нужна, цену никто не считал.
К чему я этот экскурс?
Сижу я, значит, на горе и размышляю: а что сейчас реально происходит у нас?
Война идет? Идет. Военная идея в государстве процветает? Конечно. Снова «время такое», непростое. Непростое, да другое.
Государство ведет войну как бы нехотя, очень неторопливо подчиняя ей экономику, политику, технологии, бюджет: с одной стороны, формирует внутренний нарратив про грядущую победу (стимулируя надежду у населения), а с другой - создает новые отрасли, цепочки поставок и рабочие места, которые завязаны на продолжение конфликта.
Все будто бы забывают вопрос: «Зачем начали?» - и отвечают только на вопрос: «Как будем продолжать?».
Продолжать, а не побеждать, заметьте.
Чем дольше конфликт, тем больше акторов в него встроено: подрядчики, промышленность, международные коалиции, технологические контуры. Прикиньте, у долгих войн есть исследованные исторические риски: война из инструмента достижения цели становится средой существования государства.
В общем-то, это неплохо объясняет, почему мы тянем конфликт за яйца. Кажется, наше государство за сто лет очень поумнело и вместо военного коммунизма выбрало другой строй, который никто не называет, потому что он не бравый, не «порохом пропах…», зато без голода и без ГУЛАГа, но есть, как говорится, нюанс...
Трудно оторваться от обширной горной груди. Загнать своего мистера Хайда в ремиссию и выйти, как доктор Джекил, - в рабочий чат, в белых перчатках.
Остро чувствую «биполярку». Один цикл маниакальной страсти - неустанно шагать вверх, сжигая лицо радиацией солнца, - сменяется другим, таким же маниакальным: сжигать глазами монитор несуществующей реальности в попытках её воплотить.
Боль физическая замещается болью душевной. Радость победы сменяется радостью без причины. Два непрерывных потока чувств переплетаются и смешиваются разноцветными реками в единое русло, наполненное пульсом моего сердца.
Ни за что, не понять. Зачем мучать себя? Зачем больно, пребольно пытать? Есть два типа людей - кто был выше пяти и кто хочет комфортную жизнь не был. И вторым, этих первых, никогда, ни за что.
Было холодно очень и очень темно. Долго, долго, долго, долго, долго. И когда я отчаялся, оставалось еще так же долго и холодно. Но уже в обе стороны.
Сердце прыгает от гипоксии. Спать нельзя, лечь нельзя, встать нельзя, аритмия. Мне нечем дышать. Мыслей нет. Тем, кто думать привык, невозможно не думать совсем. Нет, возможно! На очень большой высоте.
Я питаюсь лекарствами. Нурофен вместо сахара, мельдоний сойдет за белок. Чая нет? Аспирин будет мне вместо чая, на десерт - кофеин. Я забыл термос и рацион в прошлой жизни, внизу. Какой же дурак.
Губы треснули в кровь, пальцы скрючены. Шаг за шагом сменился Казбек на Арарат, Арарат на Эльбрус, Эльбрус на Котопакси, Котопакси на Килиманджаро. За спиной, ярким заревом реет рассвет, поднимаясь неспешно из-за широкой спины Джамалунгмы.
Я не спал трое суток и три дня я провел в забытьи. С каждым шагом, бессонница, гирей мне наступает на пятки. Я от боли скулю, мои стоны летят вдоль горы. И слезы смешались с соплями в седине на лице. Все замерзло в душе. До вершины осталось чуть-чуть, три каких-то часа.