Телеграм канал «Никита Андросов»

Минутка отзывов.

"# Мараховский vs Нолан: Одиссей — укрощённый или живой?

Я не кинокритик и не филолог. Я просто прочитала ваш текст про нолановскую «Одиссею» — и не смогла уснуть.

Вы всё построили на том, что Нолан обокрал Гомера. Но обижаться за Гомера — это как обижаться за море, что в него плюнули. Морю всё равно. И я поймала себя на мысли: а обокрали-то не его. Обокрали меня.

## Кого на самом деле подстригли

Смотрите, что вышло. Вы сами прекрасно объяснили, во что Нолан превратил Одиссея, — но, по-моему, назвали это слишком мягко. Вы говорите «травмированный goodie». А я вам как женщина скажу проще и грубее: это кастрат. И я не про метафору сейчас, я про самое буквальное. Гомеров Одиссей — мужчина в полном смысле: он спит с Цирцеей, спит с Калипсо, семь лет живёт у богини и явно не в шахматы с ней играет, а домой всё равно рвётся к своей смертной жене. Он желает, он берёт, он опасен именно этим.

А нолановскому — всё вроде бы оставили: и войну, и меч, и месть, деятельный такой, — но выдернули ровно то, что делает мужчину мужчиной. Он теперь бьёт исключительно в оборону, мстит исключительно по справедливости, убивает и тут же так убивается над трупом, что трупу впору извиниться. И, что показательно, ни одной живой постели за весь фильм — потому что желание тоже опасно, желание не бывает вежливым. Активный — и при этом импотент. В прямом смысле. Меч есть, а мужчины нет.

...Это ведь не живой человек. Живого человека вообще на экране нет — есть образец для подражания. Картинка «каким мужчине теперь можно быть»: деятельным, храбрым, сильным — но только чтоб ни на секунду не стал по-настоящему страшным, своевольным, чужим.

А ведь так не бывает. Заказ-то невыполнимый. Безопасный мужчина — импотент, а потентный — небезопасен. И это не игра слов, это одна и та же вещь, просто с двух сторон. Потенция — хоть в постели, хоть в бою, хоть в характере — это и есть способность действовать по собственной воле, а не по разрешению. То, что может тебя обнять, может и придавить; то, что желает тебя, может тебя и не спросить. Убери из мужчины опасность — и в тот же миг уходит вся его сила, вся его тяга, остаётся вежливая пустота, безобидная и никому не нужная. Оставь силу — и всё, он уже не гарантированно хороший, он живой, а живой всегда немного страшен.

Выбор простой и честный: либо сильный и опасный, либо безопасный и никакой. Третьего не выдумали. А Нолану заказали именно третье — сильного и безопасного одновременно, — и он честно попытался. И на выходе, разумеется, получился не человек, а чучело: красиво поставленное, с открытой пастью, но набитое ватой. Ровно такое, приручённое и обеззубленное, из наших мужчин сейчас и лепят. И из нас заодно.

Потому что настоящий Одиссей — я его перечитала после вашей статьи, специально — он же невыносимый. Умный до наглости, врёт всем подряд просто на всякий случай, грабит чужой город и даже не задумывается, спит с кем попало по дороге домой к жене, которую вроде как любит. И при этом живой, тёплый, свой. Я его узнаю. Я в нём узнаю мужа, брата, себя в плохой день. Он — это мы, только без тормозов и без стыдливого выражения лица.

И вот этого-то человека подстригают. Не книгу — книгу не подстрижёшь. Подстригают его самого, живого Одиссея. А раз он — это мы, то заодно подравнивают и нас.

(...)

## Почему мне это не всё равно

Знаете, что меня в вашей же статье задело сильнее всего? Про Пенелопу. Про то, что пока женщины ждут мужей с войны — с ними Пенелопа, а у ног верный Аргус.

Я это на себя примерила и вздрогнула. Пенелопа — это язык, на котором я умею объяснить саму себя.

И вот что я вам скажу от лица всех Пенелоп сразу. Двадцать лет ждут не безопасного. Двадцать лет ждут вот этого невозможного, опасного, гулящего по чужим постелям человека — потому что он живой, потому что он мужчина, потому что по нему тоскует не только сердце, но и всё остальное. Безопасного, обеззубленного, извиняющегося ждать незачем — его и провожать-то не хочется. Нельзя хотеть импотента".

Пусть и предобработан этот отзыв железоголовым, но я с ним согласен до глубины своей живой души. 👇

Сколько стоит построить компанию неправильно?

Подъехал рисеч с картинками.

Каждому предпринимателю полезно понимать структуру потерь, возникающих из-за ограниченного знания о том, как в принципе строятся организации.

Слайд 1. Основные понятия

TCBC-W - Total Cost of Building a Company Wrong - совокупная стоимость неправильного построения компании: прямые потери, ежегодная неэффективность, упущенный рост, стоимость исправления ошибок и снижение стоимости бизнеса.

Organizational Error Tax - сумма потерь за определённый период, возникающих из-за ошибок управления, задержек, переделок, конфликтов, текучести и упущенных возможностей.

Organizational Debt Curve - график, показывающий, как стоимость неисправленной организационной ошибки ускоренно растёт вместе с масштабом компании.

Late Correction Multiplier - мультипликатор позднего исправления. Показывает, во сколько раз исправление одной и той же ошибки становится дороже, если отложить его до следующей стадии развития компании.

Слайд 2. Жизненный цикл компании

Company Life Cycle - последовательность стадий развития бизнеса, на каждой из которых возникают новые управленческие задачи и риски.

В исследовании используется модель жизненного цикла компании по Адизесу.

Политическая стоимость пересборки - сопротивление изменениям со стороны руководителей и подразделений, которые могут потерять власть, бюджет или статус.

Восемь слоёв организации управления (рамка над деятельностью)

Design Layer - слой архитектуры.
Rhythm Layer - слой управленческих ритмов.
Contract Layer - слой контрактов.
Value Layer - экономический слой.
Quality Layer - слой качества.
Capacity Layer - слой мощности.
Sync Layer - слой координации.
Knowledge Layer - слой знаний.

Матрица «жизненный цикл × слой» - карта, показывающая, в каких слоях и на каких стадиях развития компании возникают наиболее дорогие риски.

Стадия исправления ошибки × стадия развития компании - матрица, показывающая мультипликатор позднего исправления для разных этапов жизни бизнеса.

Выводы

Любая трансформация стоит дорого (кэп).

Как правило, это самый тяжёлый и дорогой проект, который забирает силы основателей и всей управленческой команды.

Но трансформация, начатая слишком поздно или проведённая с ошибками, стоит баснословно дорого для любого бизнеса.

Для крупной компании такая пересборка становится политическим проектом уровня «Греф и слон».

Или компанию оказывается проще прикопать.

Как Kodak.

#искражизни

Внимательно с коллегами читаем свежий доклад Майкла Кратсиоса о новой модели управления наукой. Параллельно пишу книгу о новых моделях управления - и прямо все "как по учебнику")

Во1х, зачем? Все ведь и так прекрасно, мудрые начальники прекрасно распределяют ресурс, Да но нет:
• Исследователи тратят почти половину рабочего времени на администрирование.
• Некоторые гранты проходят от подачи до финансирования до 20 месяцев.
• С 1991 года к федеральным грантам добавилось не менее 270 новых требований.
• Эффективные накладные расходы университетов по грантам NIH превышают 40 процентов
• Эффективность фармацевтических НИОКР, измеряемая числом новых препаратов на миллиард долларов, с 1950 года снизилась примерно в 80 раз и сокращалась вдвое каждые девять лет (ну тут правда проблема скорее всей индустрии - см мой доклад "почему медицина сломана")

Что же предлагается, кроме как обычно (все взять и поделить)? Вы, мои верные читатели, угадали - превратить науку в венчур (модель, апробированная в DARPA и NASA):
• Долгосрочное финансирование людей, а не заранее описанных проектов. Примером служат гранты примерно по 10 млн долларов на семь лет. Получатели такого финансирования создавали высокоцитируемые работы почти вдвое чаще сопоставимых исследователей на стандартных грантах.
• Fast grants с решением за дни или недели вместо шести-девяти месяцев.
• Golden tickets, позволяющие одному сильному эксперту профинансировать нестандартную идею, отвергнутую консенсусом комиссии.
• Премии и технологические вызовы, где оплачивается результат, а не процесс. Приз в 10 млн долларов за частный суборбитальный полет мобилизовал сотни миллионов частных инвестиций.
• Advance market commitments, то есть гарантированный будущий рынок для еще не существующей технологии.
• Regranting, при котором право распределять небольшие суммы передается людям, непосредственно находящимся на технологическом фронтире.
• Новые временные организации на 5–7 лет, состоящие из 10–100 профессиональных ученых и инженеров и создаваемые для устранения конкретного технологического узкого места.

Фактически, вся управленческая модель плановой экономики заменяется на современнны циклические адаптивные формы.
Вместо линейки: фундаментальная наука, прикладные исследования, разработка, производство.
Вводится рекурсивное движени: инженерная проблема порождает фундаментальный вопрос, новый научный результат меняет конструкцию продукта, производство обнаруживает новые ограничения, а масштабирование формирует следующий цикл исследований.

Это буквально центральная формула моих идей: управление инновациями становится управлением не стадиями, а скоростью замыкания контура обучения. Побеждает система, которая быстрее проходит цикл: гипотеза, эксперимент, прототип, производство, данные, новая гипотеза.

Фактически, форма организации определяет, какие знания вообще могут быть произведены. Университетская лаборатория, корпорация, государственный институт, венчурный фонд и стартап создают разные стимулы, горизонты и типы результатов.

И важное замечение доклада - ИИ ускоряет отдельного человека, но может замедлить систему. Потому что в старой логике управления ИИ создание текстов и артефактов намертво перегружает систему и делает ее неработоспособной.

Как этим всем управлять - как раз и пишу, надеюсь завершу за лето. А как предлагается делать в США - читайте в докладе.

АПД: самое обидное, что половину из этого мы начинали в РВК 15 лет назад, а про еще полвину задумывались. Прям очень, очнеь обидно((( Только ИИ-архитектуры тогда не было

История

Я пью пиво в пабе. В Эдинбурге. Пабу 510 лет.

Тут пили при отце Ивана Грозного. Тут пили двести лет кряду, когда родился Пётр Первый. Тут пили, когда Наполеон зашёл в сожжённую пожаром. Тут пили, когда казнили Николая и его семью. Пили, когда стирали Россию в огне революции. Тут пили и в Первую, и во Вторую мировую. Тут пили, когда появился и исчез Советский Союз. И в эту, специальную, - тут тоже пьют.

Меня взорвала история паба: менялись хозяева, перестраивался дом, и в 1916 ему прилетело во время налёта немецких цеппелинов. А место осталось.

И кровь течёт из моих пор.

Потому что в России тоже полно древней истории. Есть Кремль. Есть церкви и монастыри.

Но попробуй найти обычное место, куда пятьсот лет назад человек приходил за тем же, за чем пришел ты.

Есть. Пить. Торговать. Встречаться. Ругаться. Влюбляться и трахаться, наконец…

Таких нитей между нами и людьми, жившими до нас, у нас осталось ужасающе мало.

Нашу историю уничтожают войны, революции и долбоебы с огромными полномочиями, каждый раз абсолютно уверенные, что старое можно снести, потому что сейчас они построят новый, дивный мир.

Горят города. Сносят кварталы. Сносят памятники. Меняют названия.

А потом оказывается, что от сотен лет жизни остались несколько мутных фотографий и табличка в музее.

Мы начали «специальную военную», бесконечно произнося слово «история». Исторические земли. Историческая справедливость. Историческое величие.

А потом взяли бомбы и нахрен всё снесли. И в который уже раз у нашего будущего становится меньше прошлого.

#мысливслух

Сирены

Если и есть на земле другой город, способный конкурировать с Москвой качеством жизни, это, несомненно, Лондон.

И пусть здесь трудно записаться к дантисту или арендовать квартиру с двойным стеклопакетом, всё равно он того стоит.

Лондон - мир капитала.

Самый его эпицентр. И доступ к этой гигантской молочной груди неумолимо тащит сюда смелых и самоотверженных.

Они все стоят в очереди на раздаче.

Кто-то - в надежде поднять раунд на порядок больше, чем в первопрестольной. Кто-то тащит последние месяцы earn-out в ожидании свободы.

И все, как один, идут вечером в паб, чтобы за дешёвым элем обсудить тяготы и невзгоды иммиграции в кругу своих - приезжих, полных надежд.

С местными никто общаться не может, не хочет. Местные живут в заповеднике, за высокими заборами, подальше от посторонних глаз.

У них есть Земля и Закон. И они распоряжаются этим дефицитным ресурсом цинично и правильно - всегда в свою пользу.

Местные создают программы привлечения чужаков под свои флаги - всеми средствами, на всём жизненном пути, эротично размахивая перед носом тёмно-синим паспортом.

Программы обмена школьниками и студентами, программы для специалистов с навыками, для работников медицины, для хайнет-детей, для предпринимателей, для талантливых лидеров, инноваторов и специалистов с высоким потенциалом, для носителей капитала, страждущих тёплого места на пенсии…

Это бесконечные воронки, манящие, зовущие и притягивающие, как сирены опрометчивых моряков…

#нетревелблогер