Он раскрывался постепенно –
напевом, музыкой без слов…
И вдруг взорвался белой пеной,
так точно угадав число
и день, когда у той калитки
осколком из другого лета
я окажусь, держа на нитке
воздушный шар того же цвета.
И плыли рядом, в такт дыханью,
и белый шар, и белый куст,
исполнив точно предсказанье:
«Он расцветёт – и я вернусь».
И дети, выросшие за год,
застыли, как от колдовства,
связав жасмина тонкий запах
с необратимостью родства.
И в этот миг на всей планете
и на других, летящих мимо,
застыло всё. И только – дети
и белый шар, и куст жасмина…
маленький цветной ангелочек
купленный в петербургской церквушке
больше никто послушать не хочет
ты хотя бы послушай
я себя дрессирую, как собачонку
как лошадке даю себе рафинада
но поговорить всё равно так хочется хоть о чём-то
с теми,
с кем говорить не надо
маленький ангелочек стоит в тунике
блёстками для красы присыпан, мы так похожи
мне говорить не запрещено, только кто же вникнет
вслушается в повторенье,
в одно и то же
нет не заело, просто слова конечны
вроде заборов — граничны скучны́ бетонны
мне их как будто уже и разбавить нечем
я перешла на вырезки из картона
вырезки из газет, как в письме маньяка
ангел пластмассовый, сколько ещё мне плакать
это уже неприлично, Китай, палёнка
может я сплю потому что забыли забрать с продлёнки?
может я девочка в розовеньких колготах
ждущая хоть кого-нибудь хоть кого-то
молча и тщательно кубик кладу на кубик
что мне ромашка, я знаю меня не любят
маленький ангелочек с нимбом
пластмассовым, цвета осенних яблок
ты же летаешь на небо?
летаешь мимо?
ничего для меня не проси
просто посигналь
хотя бы.
Церковная тонкая свечка
Горит огоньком золотым,
Дрожит золотое сердечко
Над воском, слезой залитым,
Пылает, как листик у стебля,
Сквозь всё мировое ничьё,
Но стебель тот, пламя колебля,
Заходит под сердце моё,
И пламя колеблется пылко,
И сумрак всемирный суров,
Но эта прозрачная жилка
Закручена в сердце миров!
Мрак мира, как воск, растопляя,
Уже в заиконной дали,
Сквозь чёрные окна пылает
Неспящее сердце земли.
Там солнц равнодушных ристанье,
Там искрами бездна сорит,
Но сердце одно в мирозданье,
Одно в мирозданье горит!
Какое там сердце? Сердечко,
В колечко струящийся дым…
были юными и дурными.
ругались матом.
говорили «люблю» потому что слова бесплатны.
пили крепкое, пели не попадая в ноты
тех, кто нас любил, держали за идиотов,
опустошали шоты, танцевали на барных стойках,
отвечали «всё хорошо», когда было совсем отстойно.
были юными и дурными.
любили драмы.
не оправдывали надежды, росли наглецы и хамы.
привыкали сбиваться в безумный хохот,
дико ржать, когда нестерпимо плохо.
фанатели от Курта Кобейна и Воннегута,
целовались жадно, приходили домой под утро.
были юными и дурными.
отрицали судьбу и бога.
напивались до забытья, били татуировки,
расставались без объяснений и эпилогов.
чью-то нежность считали дурной издёвкой
тратили деньги, меняли хаты, друзей, постели,
бросали окурки с балкона хрущёвки.
влюблялись до гроба стабильно три раза в неделю.
были юными и дурными.
жили с натянутыми нервами.
в глазах бессонных смеялись черти.
задыхались от одиночества, но не писали первыми.
принимали любовь за термин, синонимичный смерти.
были юными и дурными.
любили гулять по грани.
прятали шрамы под рукавами от острых лезвий,
хранили под кожей век тех, кто нас очень сильно ранил.
признавались по пьяни в том, чего не сказали бы трезвыми.
были юными и дурными,
жили от сессий и до сессий.
танцевали под злые раскаты грома,
убивались по тем, чьё лицо не помнили через месяц,
мечтали дожить до лета и до диплома.
были юными и дурными.
не просчитывали риски.
важные даты всюду ставили на пароли,
перечитывали нелепые старые переписки.
умели писать красиво о самой ужасной боли.
были юными.
носили в груди пожары.
сбивались в стаи, бродили возле пустых шоссе.
нам ничего в этом мире не принадлежало.
и мы обладали всем.
были юными и дурными.
любили космос,
жаждали славы, рейвов, больших событий.
обещали себе не вырасти в этих серьёзных взрослых,
не умереть в этой скуке, долгах и быте.
были юными.
были преданы, предавали сами,
не возвращались домой, ночевали под небесами,
уходили из дома в лето, накинув рюкзак на плечи.
но пока мы смеялись
мы были всесильны.
мы были вечны.
Редко вражда наотмашь — все больше мелкие пакости;
редко и дружба настежь — все больше застольный шум.
Чем дольше живу на свете, тем меньше нуждаюсь в пафосе:
простые слова и фразы все чаще идут на ум.
Слова из первого ряда, речи каркас несущий;
рядом с ними эпитет стал для меня нелеп.
Зрение, слух, обоняние не волнуют ни хлеб насущный,
ни вода ключевая —
а просто вода и хлеб.
Не вековая дорога, что будущее пророчит,
и не песок раскаленный, где жаром бьет по глазам,
а просто песок, дорога, солнце еще короче —
лишь назову: пустыня, — каждый заполнит сам.
Не иссушающий ветер и не дождь освежающий —
просто смена погоды дня подведет итог;
и, посмотрев назад, просто скажу: пожарище;
и, вперед посмотрев, просто скажу: дай Бог.
Зеленый луг не то что зелен,
он просто только что родился,
и солнца жаркий колобок
сиянье учит назубок.
Как легок день, как воздух вкусен!
А новый лес бежит, бежит
и машет тонкими руками,
бросая небу карамельки
липучих листиков своих.
Как легок день, как воздух вкусен!
Май месяц в радости искусен,
прошло уныние зимы,
отныне понимаем мы,
что смена счастья и невзгоды
всего лишь прихоти природы.
Как-то представить себе всё труднее
Встречу ли здесь... или там – за порогом.
Нет, невозможно... Но им там виднее,
Как осчастливить в житье нас убогом.
Ну и пускай... Жить привычно с невзгодой.
Не оглушить себя травкой и водкой.
Ты приплывёшь, как себя не уродуй,
Волнами памяти, ставшей короткой.
Жизнь раскололась на две половинки,
Ты получаешь письмо без помарок...
И, как звучало с известной пластинки,
Это последний подарок.