Когда пронзительный и пестрый
горит октябрь в оконной раме
бокастым яблоком с погоста,
простудой, слякотью, кострами -
еще потрескивает хворост,
страница влажная дымится,
но эрос сдерживает голос,
и сердцу горестное снится.
А где-то царствует иная
страсть - только я ее не знаю,
заворожен своей страною,
то ледяной, то лубяною.
Шуршит песок, трепещет ива,
ветшает брошенное слово
на кромке шаткого залива,
замерзшего, полуживого,
где ветер, полон солью пресной,
пронзает прелестью воскресной,
где тело бедствует немое,
и не мое, и не чужое -
лишь в космосе многооконном
бессмертный смерд и князь рогатый
торгуют грозным, незаконным
восторгом жизни небогатой...
Дожди и ветры
обнажают естество.
Я знаю,
осень,
ты –
возмездье
и награда.
Как жжёный сахар
на зубах
хрустел когда-то,
Так тротуар хрустит
опавшею листвой,
Ты скоро смоешь
мишуру
с древесных тел
И явишь чёрные
запутанные ветки.
Я сразу вспомню,
что,
за исключеньем редким,
Дни лета разошлись
в мотках бесплодных дел.
Ты не осудишь
эту ветреность дерев,
А я взамен
прощу тебе
твоё смиренье,
Что заставляет
опуститься на колени,
Перед твоим
величьем
кротким
оробев.
Себя
увидят
в отраженьях луж
сердца,
И ливень слёз
вернёт их
в русло благодати.
Нет, осень – это не конец,
Но может стать им,
Не став началом
избавленья
от конца.
Осень, что весна,
Тоже разная.
Выйдешь, как из сна, –
Поле красное,
С пяточки в носок
Бот сафьяновых
Закопать в песок
Плод каштановый.
То нежна, как песнь,
То заколется,
И стоит Болезнь
У околицы.
Осень, как зима,
Но не белая,
В ящиках хурма
Недоспелая,
Винограда гроздь –
Сок карминовый,
Новогодний гвоздь –
Мандариновый.
Забежим в декабрь –
То же золото –
Шишки, канделябр,
Звёзд наколото.
Вот такая связь
Мной налажена.
Вот такая бязь
Гладкокрашена.
Подивится глаз –
Осень – летняя!
Лишь бы в этот раз
Не последняя.
Я теряю зонтики и перчатки,
у меня досадные опечатки,
у тебя, надеюсь, что всё в порядке,
доказал теорию непростых?
Слишком сложный цвет, априори, грязный.
Уходя в себя, оставайся разным,
контролируй стресс, не спускайся в дрязги,
заплывая в омуты, не простынь.
От плохих советов немного толку.
Я «туда-обратно» – хреновый Толкин.
Разбавляешь сплетни и кривотолки,
на меня всерьёз примеряя их.
Окунаешь в лакмус чужих утопий.
Мы – гудрон и мята, инжир и опий,
Фродо Бэггинс с чокнутой Мэри Поппинс,
образец намерений неблагих.
Безымянный, в общем-то, без колечка,
но со мной – по встречке не будет легче,
«Излечить» не вышло –
«Не искалечить».
Но однажды звёздные конфетти
отразятся в нас.
Не давлю на жалость.
Контур губ привычно наполнив алым, сжалась,
в совместимости задержалась.
И скрипят качели «прости-прости»...
Как я долго рос на этом свете!
Так дубы растут, большие дети,
С виду — беззаботно и легко.
Для меня — Вселенная-скатёрка,
Для меня — земли чернеет корка,
Облаков белеет молоко.
Говорили мне: мудреть бы надо,
Мол, великовозрастное чадо —
И уже без трёх минут жених.
Взрослые, я думал, так жестоки,
Так несправедливы их упрёки,
Обижался и бежал от них.
А потом — такое осенило:
Хлынули небесные чернила,
И разверзлась мёрзлая земля,
Дав хлебнуть потерь из горькой чаши, —
Плохо слушал я наказы ваши,
Прежние мои учителя.