Жизнь в посудной лавке...
Мы, слоняясь по ней,
знали цену ласке,
знали: она ценней
боли, знали, сколько
в ней процентов земли...
Из сотен осколков
склеить чашку могли.
Не мысль, не чувство — ощущенье
всего телесного состава,
что новая любовь — прощенье
за то, что сделано со старой,
что сладок поцелуй Иудин,
что он желанен Назарею
Прощение за то, что будет
позднее сделано и с нею.
Граждане марионетки,
уклоняйтесь от объятий!
Перепутаются нитки
от лодыжек и запястий, —
не распутать кукловоду.
И повяжут, и оженят.
И тогда прощай свобода
мысли и передвиженья.
Строю глазки, шейку и коленки,
неприступно брови поднимаю
и преступно поднимаю юбку,
медленно, как флаг олимпиады,
медленно, как занавес Большого:
вот вам пара трогательных ножек,
вот тебе скуластенькие бедра...
Хватит, сколько можно красоваться
у зеркала?
Как Мириам, как Жанна,
ты пребываешь девой,
сколько б ни воображала,
будто гуляешь налево,
сколько бы ни гуляла,
с кем бы ни залетала,
любовь, ты — вечная дева,
нескончаемое начало.
Сегодня день рождения Веры Павловой - поэта и эссеиста, о которой Линор Горалик сказала:
"Не могу преодолеть желание
подражать ее голосу, не могу преодолеть желание
научиться отвечать ей
своим собственным"
Биографию можно прочитать по ссылке вверху ⬆️ или по тегу ⬇️
#биографияпавлова
В одном интервью Павлова о своей поэзии сказала так:
«Я все-таки думаю, что мои стихи можно назвать просто женскими. И что в этом – их отличие от многих других женских стихов».
«Я – надо же соответствовать имиджу эротической поэтессы –формулирую отношения поэта и языка так: "Вдохновение – половой акт с языком. Я всегда чувствую, когда язык меня хочет. И никогда ему не отказываю. И мне с ним всегда хорошо. А ему со мной? Иногда мне кажется, что – да, иногда – что так себе. Со всей определенностью: ему никогда не бывает так хорошо, как мне"».
Однажды мы были с тобой в Ельце –
Были мельком, проездом, этот город связан с Иваном Буниным.
Ты неожиданно изменился в лице,
Когда в купе мы остались одни, а за шторой цвело полнолуние.
Вспоминай, мы же были с тобой в Ельце:
Торговали картошкой бабушки, по перрону ползли увечные...
Ты улыбался, и у меня тогда одна была цель –
Целовать твои веки и любить тебя веки вечные.
А, впрочем, не помню, в Воронеже это было или в Ельце –
В памяти только вокзал и твой свитер, в который меня ты укутывал....
Из всех на земле существующих панацей,
Между Бирюлёво Восточным и соседним Северным Бутово,
Между статным, ледяным Ленинградом и роскошной алой Москвой,
Между неразрывными Domenico Dolce и Stefano Gabbana –
Я по-прежнему выбираю капризный, скукой подёрнутый профиль твой
И тебя самого – невыносимого, непростительного болвана.
И бреду по чужому перрону, благословляя вечерний Елец,
Минеральную воду и купе с пустующей верхней полкой,
Где на столике узком ждёт меня недочитанный Ежи Лец
И вагонное, вечное радио бормочет волшебные сказки свои без умолку.