Доброе утро,
спал бы, и ты спала бы,
но увы, эта явь нас надолго не отпускает.
Громкий жёлтый айфон где-то там на краю стола был,
и твой сахар хотел быть песком, а лежит кусками.
Мои рыбки хотели быть золотом в море синем,
заплывать в твой невод – а я их ловлю руками,
но не чтобы служили, а свежей налить воды им,
в их смешную бездну со стеклянными берегами.
Мы ушли в невесомость, мы длим свой полёт лишь ею,
наши будни похожи на праздники без причины:
всё так нежно, и дальше всё будет ещё нежнее,
и слова не нужны, когда об одном молчим мы.
На короткую жизнь выдают половину счастья,
а вторую – ступай и ищи по чужим потёмкам.
Заберёшь мою часть и своей поделишься частью,
а зачем это всё – о том расскажут потом нам.
«Утро вечера му» – эта ложь нам давно знакома.
Громкий жёлтый айфон уже режет утро звонками.
Невесомость исчезнет, едва мы выйдем из дома
в тёмный город, как в море с гранитными берегами.
Природа плачет по тебе,
как может плакать лишь природа.
Я потерял тебя теперь,
когда лечу по небосводу
своей поэзии, где врать
уже нельзя, как солнце вы́купать,
где звёзды камнем не сорвать
и почерк топором не вырубить.
Природа плачет по тебе,
а я-то плачу по народу,
который режет лебедей
и в казнях не находит брода.
Который ходит не дыша,
как бы дышать не запретили.
Которым ни к чему душа,
как мне мои же запятые.
Природа плачет по тебе,
Дай мне забыть тебя, иначе -
о, сколько б смеха ни терпел
и я с природою заплачу!
Запел петух, и мир во всех концах времён,
хотел откликнуться немым многоголосьем,
но, приоткрыв глаза, был тут же ослеплён
росой, настигнувшей дрожащие колосья
в тот миг, когда
заря рассеяла туман,
болотной ряскою расползшийся по полю,
и словно кто-то вдруг открыл небесный кран,
и утро розовое хлынуло на волю
ручьём лучей, росу разбрызгав там и тут.
В одной из капель Вечность обрела приют.
И новый день смешав с эпохами чужими,
Петух запел, и мир во всех концах времён
был этим гласом, словно громом, оглушён.
Это не вы потеряли терпенье?
Вон оно там — меж лучами и тенью.
Надо его поскорей отыскать,
Спрятать получше и не отпускать,
Чтобы потом на себя поражаться,
Как удалось до сих пор продержаться.
С утра он видит девочку одну,
она бежит по улице Бочкова,
похожая скорее на жену
или еще на деда молодого,
он бы донес портфель, да вот рука
пылает, как дуга от электрода,
висит мемориальная доска
на доме, где он жил всего два года,
и он тогда уходит на проспект,
подняв повыше воротник-закрылок,
и девочка не видит черный свет,
стекающий по капле на затылок
в стеклянный череп русского дождя
на поворотном стержне телебашни,
она уже дошла до буквы «я»
и точит вновь огрызок карандашный –
смотря в окно, ты слышишь ли, Мари,
какая горечь луковая в мире,
как падает листва и до зари
отец, вздыхая, бродит по квартире?
Мне Бог на счастье дудочку принес,
а ты играй себе на пианино,
пусть кровь не стынет в жилах у берез
и не чернеет красная калина.