Когда лениво сумрак отгремел
И влез в окно сквозняк, дождём пропахший,
Я думала о нашем настоящем
И протирала ватной палочкой пробел.
Там за окном, штурмуя каплями ни зги,
Расчёсывая о рябину спину,
Шёл дождь на вы, я протирала энтер чинно
И думала, где к завтра взять плагин.
Повысить скил не может тот, кто слеп.
Моргнула лампа, шевельнулась жалость,
Стих дождь… Луна сквозь тучи задрожала...
Я обнаружила, что сбоку стёрт эскейп…
Нажала.
Холмы сменяются на равнины,
селенья на города.
Есть ветер, что до озноба в спину,
и серая муть – вода.
Веков прошедших стремнины, мели,
излучины, вязкий ил
и вечно омуты вместо цели,
ещё бы кто различил.
Когда бы жизнь, как узор на спицах
вывязывать день за днем…
Но постояльцы подобно птицам
бросают и стол, и дом.
А что она? Растеряла многих,
и скольких ещё терять.
Опухли на бездорожье ноги,
к виску прилепилась прядь.
Однако, терпит. «Бывало хуже», –
промолвит, потупив взор.
Ей, может, вовсе никто не нужен? –
соседский не стихнет спор.
А если взвоет по-бабьи горько,
так этому сто причин,
в стогу потерянная иголка…
А впрочем, молчи.
Молчи (-м).
В государстве, где честные наперечёт,
всё куда-то уходит,
куда-то течёт:
силы,
деньги,
двадцатый троллейбус,
искорёженных судеб нелепость...
Всё куда-то уходит,
течёт не спеша:
воспалённое лето,
за летом – душа.
Облака в оглушительной сини.
Кран на кухне.
Умы из России.
Не в сказке дивной,
не в мире горнем –
стоит Россия
на горе горьком.
Быть может, горечь
степей покатых
принёс в Россию
Батый проклятый?
Быть может, мудрый
отец из Гори
отдал Россию
на откуп горю?
А, может, просто,
а, может, только
на русской свадьбе
кричали «горько»,
и было горьким
вино в бокале,
и гости пили,
да расплескали…
Ты сказал мне, что я под счастливой родился звездой,
Что судьба набросала на стол мне богатые яства,
Что я вытянул жребий удачный и славный. Постой,
Я родился под красно-зловещей звездой государства.
Я родился под острым присмотром начальственных глаз,
Я родился под стук озабоченно-скучной печати,
По России катился бессмертного "Яблочка" пляс,
А в такие эпохи рождаются люди некстати.
Я родился при шелесте справок, анкет, паспортов,
В громыхании митингов, съездов, авралов и слетов,
Я родился под гулкий обвал мировых катастроф,
Когда сходит со сцены культура, свое отработав.
Только звезды оставь, разлюбил я торжественный стиль,
Кто ответит, зачем эти звезды на небо всходили?
По Вселенной куда-то плывет серебристая пыль,
И какое ей дело до нас, человеческой пыли?
Я еще уцелел, еще жизнь мою праздную я,
И стою на холодном ветру мирового вокзала,
А звезда, что плыла надо мной, - ни твоя, ни моя, -
Разве только морозный узор на стекле вырезала.
Оттого я на звезды смотреть разучился совсем,
Пусть там что-то сверкает вверху надо мной, леденея,
Мне бы дружеский взгляд, да очаг человеческий. Чем
Ближе к небу, как Дельвиг говаривал, тем холоднее.
Вот говорят: Россия…
Реченьки да березки…
А я твои руки вижу,
узловатые руки,
жесткие.
Руки, от стирки сморщенные,
слезами горькими смоченные,
качавшие, пеленавшие,
на победу благословлявшие.
Вижу пальцы твои сведенные,-
все заботы твои счастливые,
все труды твои обыденные,
все потери неисчислимые…
Отдохнуть бы, да нет привычки
на коленях лежать им праздно…
Я куплю тебе рукавички,
хочешь — синие, хочешь — красные?
Не говори «не надо»,-
мол, на что красота старухе?
Я на сердце согреть бы рада
натруженные твои руки.
Как спасенье свое держу их,
волнения не осиля.
Добрые твои руки,
прекрасные твои руки,
матерь моя, Россия!