Сном тревожным, вещим словом,
Лунною пыльцою, словно
Неразгаданная тайна,
Ночь осыпалась – и снова
За моим окном светает.
Необузданный, струится
Над рекой восход. Бессрочно
Жизнь – крупица за крупицей –
Теплится в часах песочных,
Времена сплетает в звенья:
Всё, что было, всё, что будет...
Теплится сердцебиенье
В перевёрнутом сосуде.
«Черепаха твоя бестолковая, как и ты.
Ей чего-то искать и куда-то бежать не надо –
только гадит и спит. И лелеет во сне мечты
про улитку, ползущую в рот по листу салата.
Можешь вспомнить, когда ты меня в ресторан водил?
Чтобы пусть не улиток – хотя бы обычных мидий
и сухого вина… Ты не слышишь меня, Вадим?»
Он не слышал. Он в море блуждающий луч увидел.
Собирался же раньше в смотрители маяка –
каждый вечер огонь зажигать, суете треклятой
вопреки. Только нынешний мир упрощён слегка:
раз в полгода электрик меняет аккумулятор –
вот и весь ритуал. Жизнь неспешно идёт к концу,
как заряд в батарейке, как трепетность в брачных узах.
Нам давно предвкушение радости не к лицу.
Нам отныне к лицу избавление от иллюзий.
Звук внезапно вернулся: «Что толку от этих уз,
если, как ни спроси, у супруга пусты карманы?
Ты и сам ни о чём, и писательский твой союз –
истеричная стайка напыщенных графоманов».
Он поднял черепаху и сунул в карман: «Пора».
И по лестнице эхом неслось из открытой двери,
что какая мне, собственно, ра..., что тебе не нра...,
что найдётся упра… На прогулке с карманным зверем
он на хмурых прохожих впервые взглянул любя
и направился к морю, беспутной судьбой ведомый.
Черепаха втянула конечности внутрь себя
и прижмурила веки: «Ну вот я и снова дома».
Ты придёшь сюда за закатным светом.
Здесь цикады хором поют о вечном,
здесь гнедая лошадь прядёт ушами,
и гнездятся цапли за камышами.
Здесь вода тепла, и огромно небо.
Ты придёшь сюда с молоком и хлебом,
потому что дышится здесь покойно,
и садится солнце за колокольней.
Потому что здесь, на земле прогретой
так же на закат приходили предки,
как большие тихие Божьи дети,
провожали солнце, чтоб утром встретить.
Я Богу молился ночью,
и днём я молился, впрочем,
просил: помоги нам, Боже,
добрее немного стать,
заботливей, бескорыстней,
без всякой крамольной мысли,
чтоб правда не стала горше…
и были отец и мать.
Я Бога молил о малом:
измученный и усталый,
практически бестелесный,
взывал, как невинный Йов.
Я бога просил у Бога,
и было дано мне много
бессмысленных, бесполезных
моих же небрежных слов.
Я взял их и создал небо,
земли бесподобный слепок;
людей, пусть не каждый гений,
но точно почти уже,
без новой и старой боли,
живущей по злобной воле,
без страха и прегрешений,
без порчи души в душе.
И мир стал уютным домом,
для многих всю жизнь искомым.
В нём кротость и ярость слова
сошлись, бытие храня.
И люди мой мир объяли,
и было добро в начале,
и мир, как его основа…
И не было в нём меня.