Вернётся прошлое чуть слышно,
Качнётся высохшая вишня,
Встревожив пару голубей,
Проснётся рыжий пёс, зевая,
И сразу улица родная
Возникнет в памяти моей.
Дворы простых пятиэтажек,
Пустырь и драки без поблажек,
Но были правила в чести,
И «судьи» были наготове
Разнять при виде первой крови
И честь лежачего спасти.
Секреты наши озорные
Хранили клёны-часовые,
А мы на ветках, как коты.
Внутри нас что-то тихо зрело,
И до всего нам было дело
С утра до самой темноты.
Неизбалованное детство,
И школы старенькой соседство,
А рядом цвёл вишнёвый сад –
Вкуснее не было тех вишен,
И мир был словно неподвижен
Каких-то сорок лет назад.
Не отпускайте рук похолодевших,
Пока надежды горек влажный ком,
Пока зима шершавым языком
Зализывает память сумасшедшим
До стадии «я с Вами не знаком».
Не отпускайте суматошных птиц –
В рябинных переплётах грубых
Остатки ягод – так алели губы
На карточке, спасённой из сети.
Гадать не стоит, знаем, что не будет.
Любви бездомной некуда идти.
Но всё равно любить не уставайте
И на последней сажени пути.
Подобает, решившись, ответы найти
на вопросы о смысле и цели пути.
Но, от бездны устав, ты играешь в игру:
«Что до этого мне, может – завтра умру?»
Переводишь глаза, оторвав от глубин,
на обыденность: нужно сходить в магазин;
на помятую пачку с одной сигаретой;
на отцовский мундштук с неприметною метой.
И хотят воплотиться, зудят и болят
пустяки, – всё, на чём ты задерживал взгляд,
дребедень, что впитала вниманья года,
милых частностей дробь, чепуха, ерунда.
Ни к чему в том отказывать им, бунтовать
против слабости сущего: существовать,
а уйдя – возродиться иль переродиться, –
хоть строкой твоей в мире текучем продлиться.
…А между тем вовсю ревел прибой
И выносил песчинку за песчинкой
На побережье. Воздух был с горчинкой
От соли океанской – и от той,
Что выступала на горячей коже
Там, в комнате, в пылу, у нас с тобой…
А между тем вверху, на потолке,
Два существа сплелись в кровавой драме:
Металась муха в крохотном силке;
Нетерпеливо поводя ногами,
Паук ждал снеди в тёмном уголке
И к жирной мухе подходил кругами…
А между тем в романах, на столе,
Кого-то резво догонял Фандорин,
С соседом вновь Иван Иваныч вздорил,
И рдел, как кровь, гранатовый браслет...
А между тем извечная река
Текла сквозь наши сомкнутые руки,
Через любовь и смерть, погони, муки,
Сквозь океан, шумевший здесь века, –
И паутинки блеск у потолка.
А между тем…
Вознесение. Дождь. Сын за руку приводит отца,
тот с улыбкой, бочком, мелко шаркая, входит, и кафель
отражает его водянисто, и несколько капель
принимает с одежды, и вовсе немного с лица
растворяет в воде, и тому, кто идет по воде,
прижимая подошвы, уже непонятно, кто рядом,
он скользит, улыбаясь, в нелепом телесном наряде
старика, собираясь себя поскорее раздеть,
раздеваясь, роняя, то руку, то ухо, то око,
распадаясь на ногу, на лего, на грустный набор
суповой, оставаясь лежать под собой
насекомым цыпленком, взлетая по ленте широкой
эскалатора — вверх, в освещение, в воздух, в проток
светового канала, смеясь, понимая, прощая
старый панцирь, еще прицепившийся зябко клешнями
к незнакомому сыну, ведущему в церковь пальто.