Когда пронзительный и пестрый
горит октябрь в оконной раме
бокастым яблоком с погоста,
простудой, слякотью, кострами -
еще потрескивает хворост,
страница влажная дымится,
но эрос сдерживает голос,
и сердцу горестное снится.
А где-то царствует иная
страсть - только я ее не знаю,
заворожен своей страною,
то ледяной, то лубяною.
Шуршит песок, трепещет ива,
ветшает брошенное слово
на кромке шаткого залива,
замерзшего, полуживого,
где ветер, полон солью пресной,
пронзает прелестью воскресной,
где тело бедствует немое,
и не мое, и не чужое -
лишь в космосе многооконном
бессмертный смерд и князь рогатый
торгуют грозным, незаконным
восторгом жизни небогатой...
Дожди и ветры
обнажают естество.
Я знаю,
осень,
ты –
возмездье
и награда.
Как жжёный сахар
на зубах
хрустел когда-то,
Так тротуар хрустит
опавшею листвой,
Ты скоро смоешь
мишуру
с древесных тел
И явишь чёрные
запутанные ветки.
Я сразу вспомню,
что,
за исключеньем редким,
Дни лета разошлись
в мотках бесплодных дел.
Ты не осудишь
эту ветреность дерев,
А я взамен
прощу тебе
твоё смиренье,
Что заставляет
опуститься на колени,
Перед твоим
величьем
кротким
оробев.
Себя
увидят
в отраженьях луж
сердца,
И ливень слёз
вернёт их
в русло благодати.
Нет, осень – это не конец,
Но может стать им,
Не став началом
избавленья
от конца.