Зеленый луг не то что зелен,
он просто только что родился,
и солнца жаркий колобок
сиянье учит назубок.
Как легок день, как воздух вкусен!
А новый лес бежит, бежит
и машет тонкими руками,
бросая небу карамельки
липучих листиков своих.
Как легок день, как воздух вкусен!
Май месяц в радости искусен,
прошло уныние зимы,
отныне понимаем мы,
что смена счастья и невзгоды
всего лишь прихоти природы.
Как-то представить себе всё труднее
Встречу ли здесь... или там – за порогом.
Нет, невозможно... Но им там виднее,
Как осчастливить в житье нас убогом.
Ну и пускай... Жить привычно с невзгодой.
Не оглушить себя травкой и водкой.
Ты приплывёшь, как себя не уродуй,
Волнами памяти, ставшей короткой.
Жизнь раскололась на две половинки,
Ты получаешь письмо без помарок...
И, как звучало с известной пластинки,
Это последний подарок.
Душу когтит ужасно
Сотня свирепых кошек.
Дуб, разреши прижаться
К бурой шершавой коже!
Мох из её морщинок
Мягко щекочет щёку.
Белка уселась чинно
Жёлуди в кроне щёлкать.
Ворон смакует лужи,
Словно ценитель – вина.
Я проникаю глубже –
В самую сердцевину,
Чувствую соков токи,
С ними несусь из почвы
В кончики веток тонких,
В спящие мирно почки.
Солнечный верхний ярус,
Медленный вдох и выдох...
Плаваю, растворяюсь
В запахах, звуках, видах.
Быть и никем, и всеми –
Жёлудем, лужей, птицей...
Падаю в тело – семя.
Дуб, разреши проститься,
Чтобы опять ввязаться
В петли событий. Сдюжу!
Стая пушистых зайцев
Мягко щекочет душу.
Сном тревожным, вещим словом,
Лунною пыльцою, словно
Неразгаданная тайна,
Ночь осыпалась – и снова
За моим окном светает.
Необузданный, струится
Над рекой восход. Бессрочно
Жизнь – крупица за крупицей –
Теплится в часах песочных,
Времена сплетает в звенья:
Всё, что было, всё, что будет...
Теплится сердцебиенье
В перевёрнутом сосуде.
«Черепаха твоя бестолковая, как и ты.
Ей чего-то искать и куда-то бежать не надо –
только гадит и спит. И лелеет во сне мечты
про улитку, ползущую в рот по листу салата.
Можешь вспомнить, когда ты меня в ресторан водил?
Чтобы пусть не улиток – хотя бы обычных мидий
и сухого вина… Ты не слышишь меня, Вадим?»
Он не слышал. Он в море блуждающий луч увидел.
Собирался же раньше в смотрители маяка –
каждый вечер огонь зажигать, суете треклятой
вопреки. Только нынешний мир упрощён слегка:
раз в полгода электрик меняет аккумулятор –
вот и весь ритуал. Жизнь неспешно идёт к концу,
как заряд в батарейке, как трепетность в брачных узах.
Нам давно предвкушение радости не к лицу.
Нам отныне к лицу избавление от иллюзий.
Звук внезапно вернулся: «Что толку от этих уз,
если, как ни спроси, у супруга пусты карманы?
Ты и сам ни о чём, и писательский твой союз –
истеричная стайка напыщенных графоманов».
Он поднял черепаху и сунул в карман: «Пора».
И по лестнице эхом неслось из открытой двери,
что какая мне, собственно, ра..., что тебе не нра...,
что найдётся упра… На прогулке с карманным зверем
он на хмурых прохожих впервые взглянул любя
и направился к морю, беспутной судьбой ведомый.
Черепаха втянула конечности внутрь себя
и прижмурила веки: «Ну вот я и снова дома».
Ты придёшь сюда за закатным светом.
Здесь цикады хором поют о вечном,
здесь гнедая лошадь прядёт ушами,
и гнездятся цапли за камышами.
Здесь вода тепла, и огромно небо.
Ты придёшь сюда с молоком и хлебом,
потому что дышится здесь покойно,
и садится солнце за колокольней.
Потому что здесь, на земле прогретой
так же на закат приходили предки,
как большие тихие Божьи дети,
провожали солнце, чтоб утром встретить.