Телеграм канал «Драмаквин»

Думаю о том, что театр можно сравнить с рестораном — вот у нас что-то на богатом: модное, талантливое, изысканное. Вот у нас что-то традиционнное, что мы привыкли есть, звезд с неба не хватает, но здоровая сытная еда. А вот у нас всё жирное, пересоленное, несвежее, но зато недорого. Короче, ресторанов миллион, и театров миллион, и каждый может найти на свой вкус и кошелек.

А теперь представьте: спектакль играют очень взрослые люди, одетые как дети, с цирковой эксцентрикой, а материал — как будто жж начала нулевых, когда все массово ностальгировали по своему советскому детству: колготки, ключ на шее, банки и горчишники, страшилки в пионерском лагере, поездка на море с родителями, растаявшее мороженое. Ну то есть воспоминания не структурированы, истории нет, умиление бесконечно, как будто день сурка.

Да, немножко совкодрочерство, да, сто раз вспоминали уже, но безопасно же, и ноль стресса.

Чем тревожнее время, тем больше деградация всего, и вот уже воспоминания о советском детстве оказываются на сцене, хотя казалось бы, цена им — три копейки за пучок, генерить такое может каждый километрами и годами, драматургии ноль, конфликтов ноль, катарсиса ноль, усилий ноль.

Лотман говорил, что искусство — это не летом вкусный лимонад, оно может быть неприятным, пугать, задевать за живое. Приятно ли нам с вами в школе было изучать внутренний мир убийцы и самоубийцы? Умирание? Разочарование в бессмысленности жизни? Измены? Но мы всё это изучали через прозу Достоевского, Льва Толстого, Чехова. Да, было больно, но так и жизнь — это больно, и через искусство мы как раз можем избавиться от накопившегося страха, тревоги, страдания, прожив их вместе с персонажами.

В спектакле про советское детство прожить негативные эмоции невозможно, потому что вам разрешают только умиляться. Я тоже ходила с ключом на шее, носила колготки, мне ставили горчишники и банки, а в лагере рассказывали про гробик на колесиках, но я не готова умиляться этому в театре. Я как будто оказалась в столовой при доме престарелых, где нас кормят манной кашей, а у нас слюнка бежит изо рта, наш мозг разжижен, но пИсать в памперс приятно, тепленькая пошла.

Чем тревожнее и страшнее нам от жизни, чем лютее цензура и несвобода, тем чаще в театре будет появляться эта манная каша. Но вы, пожалуйста, сопротивляйтесь когнитивному угасанию, памперс всегда успеем надеть.

Обсуждаем спектакль, фото Тани Тощевиковой

Дамир Салимзянов, драматург и режиссер.

Сегодня празднует др наше всё

Как приятно всегда обнаруживать, что не боги горшки обжигали, и уж тем более не Алексей Толстой, решивший не убиваться на пьесе Касатка, 1916 года.

Начинается всё драматично: 32-летний князь проигрывает в карты последние деньги и кольцо своей содержанки, и ладно бы только кольцо — он уже спустил ее 40 тысяч, шубы и бриллианты, доставшиеся ей от предыдущих любовников. И вот князь-нищий, без копейки денег, решает немного набрать жирку в деревне у тетки, у которой не был сто лет, прихватив любовницу эту свою Касатку и друга, списанного с Несчастливцева Островского (Толстой не постеснялся слизать персонажа).

В деревне тетка как раз женит молодых воспитанников — Илью и Раю, пишет на них завещание и подкидывает наличку. Илья, кстати, работает управляющим ее имения, так что всё красиво и логично. Но приехавший князь и его Касатка разбивают идиллию: Касатка отнимает Илью, князь Раю, и почему-то всё заканчивается водевилем — все счастливы в новых парах. Зритель тут должен удариться головой и поверить, что это не мираж, что трагедия не произошла, что нищий и погрязший в аддикциях князь каким-то образом будет жить семейно с этой Раей, тоже нищей, которой уже никто наследства не оставит, и что Рая не будет наблюдать его лудоманию, мотая сопли на кулак и вспоминая Илью как лучшее в жизни. И что голожопый Илья, тоже оставленный без наследства и без работы управляющего, будет счастлив с этой артисткой погорелого театра, которая привыкла наряжаться и тусить, и непонятно, как он ей это обеспечит. Никак, она его бросит ради бабла.

Ну и через год наступит революция, большевики всех этих князей расстреляют, Касатка станет жить с большевиком (возможно, это будет Илья), потом и его кокнут свои же, а она уже не в товарном виде, короче, там всё грустно. Про судьбу Раи и фантазировать не хочется — она глупа как пробка и звезд с неба не отхватит при любом раскладе.

Так вот, про всю трагичность этого водевиля, этой свингер-пати Алексей Толстой думать не стал, а вжарил халтуру — нарисовал совершенную сказку, где все счастливы. И проблема эта могла бы решиться работой драматурга и режиссера с текстом пьесы, или даже одним только режиссером — на водевиль можно было бы положить свежие художественные решения. Но, оказывается, существуют спектакли, привносящие в водевиль ещё больше жирного фарса и мелодрамы, и тоскливое музло из плохого советского кино, но это уже другая история, не про пьесу.

Вывод: Алексей Толстой халтурил, и полезно проанализировать, что в его пьесе сделано хорошо, а что спизжено или решено штампами и больной фантазией (спойлер: многое).

Побывала на спектакле, после которого подумала, что не люблю театр. Совсем.

Давали Чехова, «Дядю Ваню». Ну, в общем, уже давно понятно, что театру особо не нужна современная драматургия, достаточно школьной программы и инсценировочек, и дальше начинается караоке: как ты исполнишь этот хорошо знакомый хит.

А хит, между тем, может сильно утратить актуальность, но приобрести, конечно, железобетонность авторитета: Волга впадает в Каспийское море. Лошадь ест овёс. Земля вертится. Чехов — это веско, это автоматически возносит режиссера, художника и актеров на Олимп.

Но хороший режиссер, конечно, любой текст может сделать актуальным и про главное, и вот мы смотрели про сексуальное влечение, про то, что мужчины как пацаны хулиганят и нажираются, а потом стонут, что денег нет, а женщины всю дорогу — похотливые кошки, маскирующие либидо под как бы материнскую строгость. Ну, известная схема из сериала «Воронины»: мамочка говорит атата сыночку-оболтусу. Нет, папочка не говорит атата дочке-хулиганке, потому что девочки сразу рождаются как помесь бензопилы Дружба и охранницы колонии, а мальчики не бывают папочками. Ну вот у Чехова примерно то и нашел режиссер, а ещё вайб советского кино: обьяснение Елены и доктора, например, прошла как сцена из «Служебного романа», где товарищ Новосельцев гонялся за Прокопьевной по конторе. Да, режиссер высказался, о чем хотел, не искажая классику, как говорится — не привнося почти другой текст и только изредка сокращая. Но легче от этого не стало, катарсис не возник, ничего про вызовы сегодняшнего времени, его вайб, его болевые точки, настроение — не было.

Как будто режиссер честно решил так поставить Чехова, чтобы ничего не сказать о сегодня, а только рассказать про свою личную (не очень интересную) жизнь. И получился нафталиновый водевиль и отвращение к театру у некоторых зрителей.