Телеграм канал «Драмаквин»

А теперь давайте изучим другой рассказ Чехова — «Новая дача». Сюжет такой: ныне свободные от крепостного права крестьяне получают нового соседа — это инженер и его семья, они купили землю, построили дом и живут. Но между ними не всё гладко: кто-то из крестьян нарушает границы инженера, вторгаясь в его имение, делая мелкие пакости и разорения, и инженер решает поговорить с ними, что оказывается безрезультатно, как и разговоры с крестьянами его жены. После серии разговоров инженер с семьей продает имение и уезжает.

Рассказ проникнут иронией: целые эпизоды говорят о тотальном непонимании обеими сторонами друг друга, что выражено в диалогах (но не друг с другом). Например, в таком:

— Здравствуйте, братцы! — сказал он. Мужики остановились и поснимали шапки.
— Я давно уже хочу поговорить с вами, братцы, — продолжал он. — Дело вот в чем. С самой ранней весны каждый день у меня в саду и в лесу бывает ваше стадо. Всё вытоптано, свиньи изрыли луг, портят в огороде, а в лесу пропал весь молодняк. Сладу нет с вашими пастухами; их просишь, а они грубят. Каждый день у меня потрава, и я ничего, я не штрафую вас, не жалуюсь, между тем вы загнали моих лошадей и бычка, взяли пять рублей. Хорошо ли это? Разве это по-соседски? — продолжал он, и голос у него был такой мягкий, убедительный и взгляд не суровый. — Разве так поступают порядочные люди? Неделю назад кто-то из ваших срубил у меня в лесу два дубка. Вы перекопали дорогу в Ереснево, и теперь мне приходится делать три версты кругу. За что же вы вредите мне на каждом шагу? Что я сделал вам дурного, скажите бога ради? Я и жена изо всех сил стараемся жить с вами в мире и согласии, мы помогаем крестьянам, как можем. Жена моя добрая, сердечная женщина, она не отказывает в помощи, это ее мечта быть полезной вам и вашим детям. Вы же за добро платите нам злом. Вы несправедливы, братцы. Подумайте об этом. Убедительно прошу вас, подумайте. Мы относимся к вам по-человечески, платите и вы нам тою же монетою.
Повернулся и ушел. Мужики постояли еще немного, надели шапки и пошли. Родион, который понимал то, что ему говорили, не так, как нужно, а всегда как-то по-своему, вздохнул и сказал:
— Платить надо. Платите, говорит, братцы, монетой...

И есть ещё такое же: инженер им говорит, мол, ведите себя порядочно, а то я буду вас презирать, а крестьянин приходит домой и говорит жене: барин нас будет призирать. Жена этому, конечно, очень рада, ведь это обещание пенсии (призрение — уход, забота).

Из комического есть прекрасная сцена, когда отец и его взрослый сын, главные виновники, по-видимому, всех этих беспорядков, пьяные выламываются к инженеру как к барину-крепостнику и требуют от него их рассудить и наказать (как до отмены крепостного права), он отказывается, и тогда они комично тюкают друг друга палками у него во дворе.

Так вот, рассказ написан так, что мы не знаем, кто был преступником и как именно обсуждали эти преступления в семье инженера — камера не привязана ни к кому, и мы только видим одну семью изнутри — того самого крестьянина, что перессказывает жене слова инженера. Мы поставлены автором как будто присяжными, и перед нами выступают то одни, то другие, и мы должны понять, кто прав, кто виноват, но мы мало что понимаем, кроме того, что между инженером и крестьянами пропасть и они будто говорят на разных языках.

И в который раз напоминаю: важно выуживать из жизни самое интересное и вести записную книжку, Чехов, конечно, делал точно так же, вот что нам пишут в примечаниях:

В 1898 г., в период между 16 апреля и 23 сентября, Чехов сделал набросок к одной из сцен главы IV: «Барин мужику: „если ты не бросишь пить, то я буду тебя презирать“. Дома бабы: „что барин сказал?“ — „Говорит: буду призирать“. Бабы рады» (…) 21 июня 1897 г. Чехов жаловался в письме к А. С. Суворину на соседей-крестьян: «Водку трескают отчаянно, и нечистоты нравственной и физической тоже отчаянно много. Прихожу всё более к заключению, что человеку порядочному и не пьяному можно жить в деревне только скрепя сердце». Сестра сообщала в письме к Чехову 10 января 1898 г., что деревенские мальчишки убили их собак-лаек.

Продолжаем про Чехова, про структуру и метод.

Итак, опять «В овраге», начало разбора выше. Давайте вглядимся в структуру: начало зла находится во вроде бы незлом лавочнике Цыбукине, и от него круги зла расходятся всё шире и шире, превращаясь в убийство, оно и становится кульминацией. Ты мелко обманывал, и как финал твоих усилий — убит твой внук, катастрофа. Но не этим заканчивается рассказ: Липа, мать убитого младенца, встречает своего своего свекра Цыбукина на улице: и она уже изгнана из дома (и работает на том самом кирпичном заводике на крови — какое смирение), и он уже тоже — порожденная им змея уже укусила его за жопу. Липа и Цыбукин теперь равны. И она должна была бы его ненавидеть, но она подает ему еду — она пожалела старика. Это решение — крайне парадоксальное, маховик раскручивался, разрушил жизнь, но Липу не ожесточил, она как ангел небесный простила зло. Сильный финал.

А теперь давайте посмотрим крупный план Липы чуть раньше, когда она несла из больницы труп своего младенца:

Больница, новая, недавно построенная, с большими окнами, стояла высоко на горе; она вся светилась от заходившего солнца и, казалось, горела внутри. Внизу был поселок. Липа спустилась по дороге и, не доходя до поселка, села у маленького пруда. Какая-то женщина привела лошадь поить, и лошадь не пила.
— Чего же тебе еще? — говорила женщина тихо, в недоумении. — Чего же тебе?
Мальчик в красной рубахе, сидя у самой воды, мыл отцовские сапоги. И больше ни души не было видно ни в поселке, ни на горе.
— Не пьет... — сказала Липа, глядя на лошадь.
Но вот женщина и мальчик с сапогами ушли, и уже никого не было видно. Солнце легло спать и укрылось багряной золотой парчой, и длинные облака, красные и лиловые, сторожили его покой, протянувшись по небу. Где-то далеко, неизвестно где, кричала выпь, точно корова, запертая в сарае, заунывно и глухо. Крик этой таинственной птицы слышали каждую весну, но не знали, какая она и где живет. Наверху в больнице, у самого пруда в кустах, за поселком и кругом в поле заливались соловьи. Чьи-то года считала кукушка и всё сбивалась со счета, и опять начинала. В пруде сердито, надрываясь, перекликались лягушки, и даже можно было разобрать слова: «И ты такова! И ты такова!» Какой был шум! Казалось, что все эти твари кричали и пели нарочно, чтобы никто не спал в этот весенний вечер, чтобы все, даже сердитые лягушки, дорожили и наслаждались каждой минутой: ведь жизнь дается только один раз!
На небе светил серебряный полумесяц, было много звезд. Липа не помнила, как долго она сидела у пруда, но когда встала и пошла, то в поселке все уже спали и не было ни одного огня. До дома было, вероятно, верст двенадцать, но сил не хватало, не было соображения, как идти; месяц блестел то спереди, то справа, и кричала всё та же кукушка, уже осипшим голосом, со смехом, точно дразнила: ой, гляди, собьешься с дороги! Липа шла быстро, потеряла с головы платок... Она глядела на небо и думала о том, где теперь душа ее мальчика: идет ли следом за ней или носится там вверху, около звезд, и уже не думает о своей матери? О, как одиноко в поле ночью, среди этого пения, когда сам не можешь петь, среди непрерывных криков радости, когда сам не можешь радоваться, когда с неба смотрит месяц, тоже одинокий, которому всё равно — весна теперь или зима, живы люди или мертвы... Когда на душе горе, то тяжело без людей. Если бы с ней была мать, Прасковья, или Костыль, или кухарка, или какой-нибудь мужик!
— Бу-у! — кричала выпь. — Бу-у!
И вдруг ясно послышалась человеческая речь:
— Запрягай, Вавила!

Обратите внимание на горящий объект сверху — больницу, и маленький пруд — вода как хранилище слёз Липы. Мир испортился: лошадь не пьет, сапоги мальчику велики. Всё не так. А солнцу (второй горящий объект) всё равно, оно спокойно легло спать. Природа надрывается: празднует жизнь (а у Липы смерть). Потом солнце исчезает, появляется такой же равнодушный месяц. Крик выпи превращается в человеческий голос — Липа встретит мужиков, с которыми и сможет поделиться своим горем. Единственное участие, доставшееся Липе.

Самый страшный у Чехова рассказ, как по мне, «В овраге». Вот уж мороз по коже: идиллические пейзажи, животные, птички поют — и зло обыденно. Мелкий лавочник Цыбукин (56 лет) творит мелкое зло: обманывает, нелегально торгует алкоголем, сбывает краденное, обвешивает, продает гнилое, не платит работникам. И как бы это окей, ну вот работа такая — обманывать ближнего, прикрываясь взятками — зато жена у него богобоязненная и милостыню раздает.

У Цыбукина два сына: старший следак, младший глухой, младшего женят на красавице Аксинье, и она оказывается правой рукой Цыбукина, помогая ему в лавке и во всех его делах, она как будто его дочь, очень деятельная и такая же бессовестная. И вот, решают женить старшего, он приезжает из города и его женят на Липе, девушке кроткой и красивой, из нищей семьи. Тут же оказывается, что следак оказался преступником, фальшивомонетчиком, его ловят, суд, каторга.

А Липа-то уже рожает мальчика, самого младшего теперь Цыбукина, и старик пишет на него завещание — кирпичный завод.

Но с заводом какая история: это был полностью проект Аксиньи. Она как деятельная женщина завела себе любовника из купцов и вместе с его семьей придумала этот бизнес, уговорила Цыбукина-старшего купить землю и построить завод. И вот ее проект (но оплаченный не ею) Цыбукин хочет отписать Липе. Аксинья устраивает скандал и убивает новорожденного — сына Липы, папаша которого на каторге уже.

Аксинью не наказывают, Липу она прогоняет, вся власть и деньги — теперь у Аксиньи, а старик Цыбукин немножко тронулся, его не кормят, он бомж. Жена его по-прежнему молится богу и занимается благотворительностью. Она в ладу с Аксиньей.

Зло не наказано, как часто у Чехова и в жизни.

Структура, конечно, совершенная: маленькое зло превращается в кромешное, мелкое жульничество — в более крупное — и в убийство.

Кирпичный заводик на крови процветает.

Чехов оставляет шрамы в душе, если вас «Муму» с «Белым Бимом» не вытолкали из детства, то этот рассказ из школьной программы способен убить ваше детство в одну минуту.

Ну и в целом, даже во взрослой жизни вместить его в себя тяжело. Потому что он абсолютно правдивый.

Чехов для меня — тот, кто лучше всего рассказывал про экзистенциальный кризис, его герои маются в поисках смысла существования. А если не маются, то это ещё страшней. Давайте вспомним несколько рассказов, все на А.

«Аптекарша»

Жена аптекаря живет в какой-то дыре, ей дико скучно, бессонница и нет никакой радости. И тут господь ей посылает двух витальных мужчин, которым она интересна, и они заваливают в аптеку ночью, чтобы пофлиртовать с ней — и наша девушка счастлива, чувствует себя живой. Можно предположить, что смысл жизни — быть видной другим людям, быть им интересной, создавать отношения, высекающие эмоции — чувствовать много. Но муж просыпается и кавалеры уходят.

«Ариадна»

Тот же примерно расклад: ГГ мается скукой в именье, нет общества, нет чувств, она мечтает об обществе, светской жизни, деньгах, но ничего этого нет, есть только влюбленный в нее сосед, но она никак не может в него влюбиться, а работать тогда женщинам ее положения не пристало, так что она просто скучает. И решает откликнуться на непристойное предложение бедного женатика и уехать с ним в Европу на курорты. Ей кажется, что жизнь там бьет ключом, но нет, не бьет, и денег нет, она вызывает соседа, он снабжает ее и ее женатого любовника деньгами, страдает (он), женатик сбегает и сосед становится ее любовником и опять страдает (опять он). А она судорожно ищет смысл, продолжая проматывать деньги (сосед уже заложил свое имение, она его почти разорила).

«Анюта»

А вот Анюта не проматывает ничьи деньги и не мается скукой, она служит всяким бедным студентам и художникам, за еду, вступает с ними в сожительство и не бунтует.

Отвратительнее всего читать про Анюту, которая как овца безмолвная добровольно из-за нищеты и хлипкого характера согласна быть жертвой, пойти под нож. Очень страшно всё это, такая степень смирения, переходящего в рабство.

Аптекарша — это все мы, мечтающие о настоящей яркой полной жизни, чтобы было что вспомнить, чтобы восторг, эмоции, экстаз и веселье. Но у нас только пыльная улица и скучный аптекарь — наша размеренная жизнь.

Ариадна — те из нас, что пошли ва-банк, что взбунтовались, кинулись в настоящую (или кажущуюся таковой) жизнь, пусть и не на свои — краткосрочно, но сделала всё, что смогла, точно попробовала, что хотела, пожила, лето красное попела, а если кто-то разорился, то это его проблемы, сам дурак.

Но всё это — про ненайденные другие смыслы жизни, про какое-то отчаянное цепляние за других людей, когда ты понимаешь, что жизни у тебя мало и срочно надо что-то делать, но что?

Чехов — великий, конечно.

Формула любого произведения: взять традиции, залепить туда новьё. Неожиданно и поэтому зрителю любопытно (даже когда новьё уже тоже старьё). Так и с текстами можно.

В центре — мой единокровный брат, ныне Исидор, и он празднует сегодня свой день рождения. Я, кстати, тоже проповедую, только в пьесах и сценариях, и в новой пьесе цитирую Библию.

Две мои пьесы в шорт-листе Ремарки.