Телеграм канал «Смерть-просвет от Death Foundation»

В 2020 году была опубликована статья «Влияние стигмы на переживание утраты после суицида: систематический обзор». Люди после такой утраты рассказывали о стыде, обвинениях и осуждении. Неловкость вокруг темы способствовала избеганию и сокрытию произошедшего, что, в свою очередь, добавляло тяжести переживаемому горю. Чем более выражена общественная стигма, тем сложнее психологическое состояние человека, пережившего утрату близкого в результате суицида.

Что такое стигма? Это навешивание ярлыков, отрицательные стереотипы и дискриминация. Когда за причиной смерти общество перестаёт видеть человека, а за оценкой семьи — её горе.

Окружающие могут не осуждать вслух. Но не знать, как разговаривать, избегать встреч, не спрашивать об умершем. Человек остаётся со своей болью в молчании.

Карла Файн в книге «No Time to Say Goodbye: Surviving the Suicide of a Love One» пишет, что даже спустя семь лет ей было трудно говорить о том, что её муж умер в результате суицида. Когда она начала рассказывать открыто, окружающие стали делиться своими историями.

В таком обмене видится возможность уменьшить одиночество и стыд: человек узнаёт, что другие тоже переживают подобную утрату и об этом можно говорить.

В исследовании 2026 года израильские и американские учёные сравнили классическое текстовое психообразование и короткие видео, основанные на реальных историях людей, чьи близкие умерли в результате суицида. После видео стигматизирующие установки уменьшались сильнее, чем после текста. Часть эффекта сохранялась через месяц. Это может говорить о пользе регулярного просвещения в теме суицида.

Хорошо, что есть тематические кампании. И пусть мы с опозданием, но участвуем в одной из них.

Хочется, чтобы подобные темы обсуждались в обществе не только в определённый месяц. Чтобы осведомлённости становилось больше, а стигм — меньше. Чтобы те, кто столкнулся с такой утратой, могли поделиться своей болью, мыслями, переживаниями без страха осуждения, без встречного молчания и тем более без обвинения в свой адрес.

Мы знаем, что наши читатели — чуткие и эмпатичные люди. И если рядом окажется человек, переживающий такую утрату, смогут выслушать его, не требуя объяснений, и остаться рядом, даже когда трудно подобрать слова.

Напишите в комментариях, насколько вы осведомлены о суициде и надо ли об этом говорить.

Автор текста: Мария Бардина, доула смерти

Есть темы, которые часто замалчивают, потому что они неоднозначны и вызывают много противоречий.

В сентябре был месяц осведомлённости о суициде.

Вам знакомы мысли: «Как он мог так поступить?» «Почему никто не заметил?» «Куда смотрела семья?»

За ними могут стоять растерянность, страх, попытка найти объяснение. Но для близких умершего эти вопросы могут звучать как обвинение. Они уже переживают утрату, а теперь им будто нужно объяснить, почему они не смогли её предотвратить.

У близких умерших от суицида повышен риск затяжного горя, депрессии, посттравматического стрессового расстройства, суицидальных мыслей и намерений.

Отношение окружающих может стать отягчающим обстоятельством горевания.

Что я заметила, на примере моей семьи и тех, с кем я работала – сопровождая тех, кто сопровождал болезни и умирание своих пожилых родственников.

Люди 60-70+ в постсоветских странах отличатся от людей этого же возраста в США, где я училась на доулу.

Я не буду использовать квантор всеобщности, но просто вспомним, когда были хиппи и что они делали, и где они были.

Поэтому в американской модели доульства смерти много посвящено разговорам в конце жизни, сожалениям, сценарию умирания и так далее.

При этом жизнь постсоветского человека это жизнь с к-птср, это много насилия, нищета, война, репрессии, много стыда. Очень много стыда. Колоссальное количество стыда. Очень много медицинского насилия, бесправного горя.

Когда я говорю со своей бабушкой, я то там, то сям натыкаюсь в ее рассказах на этот стыд, рожденный обстоятельствами – бабушка из хорошей, полной семьи, 5 детей, свой дом, отец - главный инженер завода, из дворянской семьи, прабабушка – врач. Но годы войны, бедность, потому что они не номенклатурные персонажи, доносы и угрозы. Мой прадед год скрывался в 37м году, потому что его успели предупредить, что он в списках и он жил в саду у своего отца под Тулой (там раньше было поместье). Моей бабушке было 5 лет.

Мою бабушку таскали на допросы во взрослом возрасте в кгб из-за самиздатного издания Доктора Живаго, она не сдала никого, назвала фамилии уже умерших людей. И при этом бабушка – мать одиночка. Три работы, там еще как выяснилось, нельзя было работать больше чем на 1.5 ставки или что-то типа такого. Короче, нельзя было заработать больше даже если ты хотела.

А еще бабушка работала врачом в Звездном городке, с космонавтами. С мужчинами - звездами. И вообще в ее рассказах много успешных мужчин, и штопающих трусы и платья женщин.

Бабушка очень стыдилась бедности, рассказывал как не могла радоваться, когда ездила в командировке по Европе. Какой Париж, если у тебя 3 рубля в кармане, и еще с вами гбшник, который следит, чтобы вы ничего такого не сделали.

И ей так не хочется умирать. Это она сказала. Ей все еще много всего интересно, даже несмотря на то, что она плохо ходит и в основном сидит в комнате.
И мне не хочется, потому что бабушке важно продолжаться, а у нас только один внук, хотя ее ближайшие будущие внуки будут темнокожие и она едва может выносить такое продолжение. Ее успокаивает, что Пушкин был эфиопских кровей. А меня успокаивает, когда Феликс говорит "поэт Пухин".

Вот почему я думаю, что наше доульство смерти вообще другое.

Не калька с западных моделей, а наше собственное, автохтонное. И вместе с тем стремно, что вся эта неотрефлексированная и замолчанная советская дрянота испортит и эту профессию, потому что это “горевать и умирать можно иначе” как девиз доульства, он же и про опасное “жить можно иначе”.

Автор статьи: Настя Левикова

Моей бабушке исполнилось 94 года в августе, а второй бабушке 90, тоже в августе.

Мне повезло, что у меня живы две бабушки и дедушка, отца моей мамы я почти не знала и он умер в моем подростковом возрасте.

И мне очень сложно общаться с моими пожилыми родственниками, физически и эмоционально сложно.

Скучно, что-то бесит, это не то качество общения, которое я ищу в жизни, но при этом мне не хочется быть человеком, который не общается и мне нравится ощущение, что они все живы. И не совсем не хочется думать, что они в какой-то момент уйдут.

Зимой я говорила со своей бабушкой, которая старше, о том как и где она хочет быть похоронена. Это был не приятный разговор, мы едва зашли в эту тему и почти сразу сбежали, а кончилось тем, что я не выдержала и назвала ее расисткой.

Потом мы помирились, но это точно не те разговоры, о которых я рассказываю как доула смерти.

Вы тоже можете в этом участвовать:

• рассказывать о доульстве смерти и осознанном отношении к концу жизни;

• узнать, как устроена паллиативная помощь в вашем городе и стране;

• стать волонтёром хосписа;

• поддержать фонды и проекты, которые помогают в конце жизни;

• поговорить с близкими о том, чего вы хотели бы для себя, если окажетесь тяжело больны. И спросить, чего хотят они. Это простой разговор, который потом очень облегчает жизнь всем.

10 октября был Всемирный день хосписной и паллиативной помощи.

Ещё недавно слово «хоспис» звучало для многих как «страшное место, куда отправляют умирать».

Но с каждым годом здесь происходят хорошие перемены.

Кто бы мог подумать, что хорошие новости мы будем получать из хосписов.

1️⃣ Открываются новые паллиативные отделения.

2️⃣ Хосписы становятся похожими на дом: уютными и безопасными.

3️⃣ Вслед за мировой практикой появляются выездные службы, и люди могут провести последние месяцы и дни жизни дома, рядом с близкими.

4️⃣ На доул смерти тоже смотрят всё спокойнее. Они работают вместе с врачами, консультируют, занимаются просвещением и становятся полноценной частью паллиативной системы.

До идеала ещё далеко. Но нам хочется замечать шаги, которые делают наши коллеги и мы сами, чтобы помощь в конце жизни была качественной и человечной.